Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Звук выстрела в замкнутом пространстве чердака оказался оглушительным.       Не просто громким, а физическим. Ударной волной, которая врезалась в стены, в хлам, в старые ящики, в сам воздух, делая его вдруг плотным, почти осязаемым. Финн почувствовал это всем телом: как вибрацию, заставившую зубы лязгнуть.       Звон разбитого стекла.       Финн открыл глаза.       Окно позади него (то самое, заколоченное фанерой, с маленькой щёлкой для света) больше не существовало. Вместо него зияла рваная дыра, в которую тут же ворвался ночной ветер, принося с собой запах дождя, речной тины и чего-то ещё, холодного, неуютного, чужого. Осколки стекла блестели на полу, в свете единственной лампочки они казались россыпью бриллиантов: дешёвых, фальшивых, но красивых.       О’Мара перевёл взгляд на Кирана.       Тот стоял на том же месте. Пистолет всё ещё был в руке, но ствол смотрел теперь не на Финна, а в сторону, куда-то в пустоту. Киран даже не смотрел на разбитое окно. Он смотрел на Финна. В упор. В глаза.       И в этом взгляде не было ничего от того человека, который несколько дней назад собирал осколки разбитой кружки и спрашивал «руки целы?». Не было тепла. Не было той странной, почти нежной усталости, которая иногда прорывалась сквозь маску.       Там был холод.       Абсолютный, космический холод. Как в глазах Макграта, но другой. Не пустой, а наполненный. Сосредоточенный. Опасный. — Ты охренел?! — заорал Финн.       Голос сорвался на визг, но ему было плевать. Адреналин хлестал через край, заставляя сердце колотиться где-то в горле, а руки трястись так, что пришлось сжать их в кулаки, чтобы хоть как-то это контролировать. — Ты, блядь, охренел совсем, дядь?! Ты в меня стрелять пришёл?!       Киран молчал.       Просто стоял и смотрел. Как смотрят на насекомое под микроскопом. Изучающе. Холодно. Без эмоций. — Не молчи, уёбок! — Финн сделал шаг вперёд, потом ещё один. Страх трансформировался в ярость: знакомое, привычное состояние, в котором он умел существовать. — Ты припёрся с пушкой в мой дом! Мой, слышишь?! Ты хоть понимаешь, что это единственное место, где у меня есть хоть что-то своё?! Где я могу спрятаться от таких, как ты?! От таких, как Макграт?! От всего этого грёбаного мира?! — Твой дом? — голос Кирана прозвучал тихо, но в этой тишине после выстрела он был слышен отчётливее любого крика.       Он обвёл взглядом чердак. Медленно, почти лениво. Старое тряпьё, на котором спал Финн. Консервные банки, служившие посудой. Обломки ящиков, служившие мебелью. Плесень на стенах. Крысиный помёт в углах. Запах сырости и разложения, который, казалось, пропитал здесь всё, включая воздух. — Это не дом, — сказал Киран. — Это крысиная нора. — А ты, значит, кот? — Финн усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. — Кот, который пришёл крысу ловить? Ну давай, лови! Я здесь! Стреляй!       Он развёл руки в стороны, открывая грудь. Глаза его горели тем самым огнём, который когда-то заставил Кирана замереть в пабе. Только теперь в этом огне не было игры. Только отчаяние, злость и какая-то дикая, запредельная гордость, которая не позволяла сдаваться даже перед дулом пистолета. — Давай! — заорал он снова. — Чего ждёшь?! Выстрели!       Киран опустил пистолет.       Просто опустил. Сунул за пояс джинсов, небрежно, как обычную вещь, не заслуживающую внимания. И сделал шаг вперёд.       Финн дёрнулся, но не отступил. Уперся взглядом в этот холод, в эту маску, в этого человека, которого он, кажется, совсем не знал. — Чего тебе надо? — процедил Финн сквозь зубы. — Денег? Часов? Так часы сломаны, я не починил. Валяй, убивай, если тебе от этого легче станет. — Часы ты мне вернёшь, — Киран говорил ровно, спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Потом. Когда я скажу. А пока…       Он сделал ещё шаг. Теперь между ними был всего метр. Финн чувствовал запах, тот самый, въевшийся в память. Кедр, кожа, дождь. — Ты отдал документы Макграту, — сказал Киран. Не вопрос, а утверждение. — Отдал, — Финн вызывающе вскинул подбородок. — Ну? Убивать будешь? — Я не собираюсь тебя убивать. — А что тогда?! — взорвался Финн. — Что тебе от меня надо?! Я тебя обокрал! Я за тобой шпионил! Я работаю на человека, который хочет тебя уничтожить! Я отдал ему все твои грёбаные документы, все твои счета, все твои схемы! Нахуй ты припёрся тогда, если не убить?       Киран смотрел на него.       Долго. Так долго, что Финн начал задыхаться от этого взгляда, от этого молчания, от этого холода, который, казалось, исходил от Кирана физически, как от глыбы льда. — Ты думаешь, я пришёл тебя убить? — спросил наконец Киран. Голос его был тихим, почти ласковым, той самой лаской, которая страшнее любого крика. — Ты думаешь, я пришёл мстить? Выяснять отношения? — А что тогда?! — Мне нужна информация.       Финн замер.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Он смотрел на Кирана и не верил своим ушам. Информация. Он пришёл сюда, на его чердак, с пистолетом, выбил окно. Ради информации? — Какая, нахуй, информация? — выдохнул Финн. — Макграт, — Киран говорил ровно, деловито, как будто они обсуждали погоду. — Где он держит людей? Где его основные склады? С кем из чиновников он встречается лично, а не через подставных? Где его семья? Жена, дети, любовницы? У него есть слабые места? — Ты… — Финн попятился, но спина уже упёрлась в стену. — Ты совсем охренел? Ты думаешь, я тебе всё это расскажу? После того, что ты здесь… — После того, что я? — перебил Киран. — После того, что я тебя приютил? Отмыл? Накормил?       Финн дёрнулся, как от пощёчины. — Ты — инструмент, О’Мара, — продолжил Киран. Холодно. Чётко. Чеканя каждое слово. — С самого начала был инструментом. Ты думал, я не знал, кто ты? Думал, я не понял, зачем ты влез в мою жизнь? Я Скарман. Я вижу ложь за версту. Я знал о тебе всё ещё до того, как ты сел за стойку в «Келте». — Врёшь, — выдохнул Финн. — Не вру, — Киран покачал головой. — Твоя история с приютом? Я знал. Твоя работа на Макграта? Знал. То, что тебя послали ко мне с прослушкой? Тоже знал. Я специально снял часы и положил на стойку. Хотел, чтобы ты их украл. Хотел, чтобы ты влез в мою жизнь. Потому что ты был единственным способом добраться до него.       Финн смотрел на него.       В голове было пусто. Абсолютно, вакуумно пусто. Слова Кирана врезались в сознание, как нож в масло — легко, без сопротивления, оставляя после себя только ровный, чистый срез. — Всё это… — начал Финн. Голос сорвался. Пришлось сглотнуть и начать заново. — Всё это было игрой? — Игрой, — подтвердил Киран. — Часы? — Приманка. — Квартира? — Декорация. — Твоя рука на плече? — Финн почти выкрикнул это. — «Остаёшься»? Тоже декорация?!       Киран молчал.       Секунду. Две. Три. — Ты унёс документы, — сказал наконец Кэхилл, проигнорировав вопрос. — Ты отдал их Макграту. Он думает, что победил. Что у него есть всё, чтобы уничтожить меня. — И? — Финн смотрел на него, не моргая. В глазах плескалось что-то страшное. Смесь боли, ярости и такого отчаяния, что, казалось, оно могло бы заполнить этот чердак до самого потолка. — И эти документы фальшивые, — Киран усмехнулся. — Каждая страница. Каждая цифра. Каждая подпись. Всё, что он сейчас изучает, радуясь победе — это липа. Искусная, профессиональная, но липа. Через неделю он начнёт действовать, основываясь на этих данных. А через две — поймёт, что его подставили. Что он влез в дела, которые его уничтожат. Что он сам, своими руками, подписал себе приговор.       Финн слушал.       И внутри него что-то умирало. Медленно, мучительно, с каждым словом Кирана. То тёплое, что шевельнулось там, когда рука легла на плечо. То живое, что проснулось от смеха над книгой вверх ногами. То, что он пытался похоронить на этом чердаке два дня, но оно всё никак не умирало.       Оказывается, это была просто игра.       Он был просто инструментом. Для Макграта — инструментом, чтобы уничтожить Скармана. Для Кирана — инструментом, чтобы уничтожить Макграта. А сам он… сам он был никем. Пустым местом. Расходным материалом, который использовали и выбросили. — Значит, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, спокойно: та страшная, предгрозовая тишина, которая бывает перед тем, как всё рухнет. — Значит, я просто… пешка? — Крыса, — поправил Киран. — Как тебя Макграт называл? Крыса? Вот ты и есть крыса, рыжий. Которая унесла приманку в нужную нору.       Финн сжал кулаки.       Ногти впились в ладони. Грудную клетку распирало от того, что там клокотало, рвалось наружу, требовало выхода. — Ты… — выдохнул он. — Что? — Ты, блядь, мразь! — заорал Финн.       Голос его сорвался на крик: дикий, звериный, такой, каким, наверное, кричат люди, у которых отняли последнее. Последнюю надежду. Последнюю веру в то, что в этом мире есть хоть что-то настоящее. — Ты… ты… я думал… я думал, что ты…       Он не мог договорить. Слова застревали в горле комком, который душил, не давал думать, не давал ничего, кроме этой слепой, всепоглощающей ярости. — Что ты думал? — Киран смотрел на него с тем же холодным, изучающим интересом. — Что я тебя пожалею? Спасу? Увезу в закат, и будем мы жить долго и счастливо, рисовать картинки и пить чай? — Заткнись! — Финн рванул вперёд.       Кулак его врезался во что-то твёрдое — в грудь Кирана, в его мышцы, в эту стену, которую невозможно было пробить. Киран даже не пошатнулся. Просто перехватил его руку и сжал запястье так, что кости затрещали. — Не рыпайся, — сказал он тихо. — Я не за этим пришёл. — А зачем ты пришёл?! — Финн пытался вырваться, но хватка была железной. — Зачем, я спрашиваю?! За информацией? Ну так бери! Выпытывай! Чего ты ждёшь?! — Я жду, когда ты перестанешь истерить и начнёшь думать, — Киран разжал пальцы.       Финн отшатнулся, потирая запястье. На коже уже проступали синяки: пять тёмных точек, следы чужих пальцев. — Ты можешь помочь мне, — сказал Киран. — Рассказать то, чего нет в документах. То, что знает только тот, кто был рядом с ним семь лет. Его привычки. Его слабости. Его страхи. У него есть страхи, рыжий. У всех они есть. Даже у таких пустых, как он. — И что я получу взамен? — усмехнулся Финн. — Свободу? Деньги? Новую жизнь в другой стране? Что ты предлагаешь? — Я ничего не предлагаю, — Киран покачал головой. — Я просто говорю, что ты можешь помочь мне его уничтожить. По-настоящему. Не этой дешёвой фальшивкой, которая его просто подставит, а так, чтобы он сдох. Чтобы его бизнес развалился. Чтобы его люди разбежались. Чтобы его имя стало грязью. — И ты думаешь, я на это пойду? После того, что ты со мной сделал? — А что я с тобой сделал? — голос Кирана стал жёстче. — Я тебя приютил. Я тебя накормил. Я не убил тебя, когда ты валялся в луже крови. Я не выкинул тебя, когда ты признался, что работаешь на моего врага. Я дал тебе выбор. Ты сам выбрал идти к нему. — У меня не было выбора! — заорал Финн. — Ты не понимаешь! Семь лет! Семь лет он меня… он меня… — он захлебнулся словами, не в силах выразить то, что копилось внутри все эти годы. — Он моя жизнь! Он всё, что я знаю! А ты… ты просто появился на пару дней, поиграл в доброго дядю, а теперь… — А теперь я здесь, — перебил Киран. — И я предлагаю тебе реальный шанс. Не сбежать, не спрятаться, а уничтожить. Того, кто сделал тебя таким. Того, кто забрал у тебя детство. Ты хочешь этого?       Финн молчал.       Смотрел в пол. На осколки стекла. На свою тень, дрожащую в неровном свете. На свои руки. — Почему я должен тебе верить? — спросил он тихо. — После всего, что ты сказал? После того, как ты… использовал меня? — А ты и не должен, — Киран пожал плечами. — Верь или не верь, мне плевать. Я не за доверием пришёл. А за информацией. Ты дашь её мне. Или нет. Выбор за тобой. — А если не дам? — Если не дашь, я уйду. Найду другой способ. Макграт всё равно сдохнет. Рано или поздно. С твоей помощью или без неё. Но ты останешься здесь. В этой норе. С этим запахом.       Финн стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Кирана.       В голове было пусто. Абсолютно, вакуумно пусто. Только одно слово билось, пульсировало, рвалось наружу:       Выбор.       Опять выбор.       В тот раз, в квартире, он выбрал привычное. Выбрал страх. Выбрал Макграта. Потому что это было знакомо, понятно, безопасно. Потому что в мире Кирана нужно было быть человеком, а он не умел.       Но сейчас…       Сейчас он понял, что выбор был не между Макгратом и Кираном. Выбор был между жизнью и смертью. Не физической, а той, другой. Между тем, чтобы остаться крысой в норе, и тем, чтобы… — Что ты хочешь знать? — спросил он.       Голос прозвучал хрипло.       Киран смотрел на него долгим, немигающим взглядом. В глазах его что-то мелькнуло: может, удовлетворение; может, уважение; может, что-то ещё, чему Финн не хотел давать названия. — Всё, — сказал он. — Начни с его людей. Кто из них действительно предан, а кто только делает вид? Кто боится, а кто готов продать за лишний фунт? Кто из чиновников берёт деньги, а кто услуги?       Финн выдохнул.       И начал говорить.

🍀🍀🍀

      Паб «Келт» в третьем часу ночи был именно тем местом, куда нормальные люди не заходят даже под дулом пистолета.       Заколоченные ставни, прижатые досками так плотно, будто сам город пытался защитить этот клочок старого Дублина от внешнего мира. Перевёрнутые стулья на столах. Запах вчерашнего перегара, смешанный с хлоркой: Шеймус драил полы перед закрытием с упорством человека, который тридцать лет пытается отмыть грехи своих посетителей, но давно понял, что это безнадёжно.       Дух ирландского веселья не вытравить ничем.       Он въедался в стены, в дерево, в сами кости этого здания, как память о всех, кто здесь пил, плакал, дрался, признавался в любви и умирал от разрыва сердца, так и не допив свою пинту. Он был здесь таким же постоянным жителем, как крысы в подвале и плесень на потолке.       Подсобка была ещё хуже.       Тесная, забитая ящиками из-под виски, которые громоздились друг на друга, как надгробья на старом кладбище. Старые счётные книжки, которые Шеймус хранил «на всякий случай» уже лет двадцать: пожелтевшие, рассыпающиеся, исписанные корявым почерком, в котором угадывалась история целой эпохи. И ржавый сейф, который никто не мог открыть с тех пор, как прежний хозяин умер, забрав коды в могилу.       Здесь, в подсобке, пахло плесенью, бумажной пылью и многолетним одиночеством.       Единственным источником света была голая лампочка под потолком, которая мигала, как будто тоже сомневалась, стоит ли вообще здесь находиться. Жёлтый, болезненный свет выхватывал из темноты два стула (разных, рассохшихся, один на трёх ножках), ящик, служивший столом, и две фигуры, замершие друг напротив друга.       Киран сидел, откинувшись на спинку стула, и держал в руке стакан с виски.       «Джеймисон». Двойной. Без льда. Пальцы расслабленно обхватывали стекло. Но в этой расслабленности чувствовалась та особенная, хищная готовность, которая бывает у людей, привыкших к опасности. Готовность в любой момент сжаться, ударить, защититься.       Чёрные волосы падали на лоб, чуть закрывая глаза, но не могли скрыть того, что в них горело. Зелёные, с золотыми крапинками, которые в этом болезненном свете казались почти чёрными — как болотная вода, скрывающая глубину.       Он не смотрел на Финна. Смотрел куда-то в стену, поверх его плеча. В темноту, где копошились тени. Где, наверное, прятались ответы на вопросы, которые он боялся задать даже самому себе.       Финн сидел напротив.       Руки в карманах — привычка, выработанная годами: всегда прятать руки, чтобы не выдать дрожь, чтобы не показать страх, чтобы не дать противнику лишней информации. Плечи подняты к ушам: защитная поза, от которой он не мог избавиться, даже когда вокруг было безопасно. Взгляд исподлобья, исподтишка, как у волчонка, которого загнали в угол и который не знает, укусить ему или прикинуться мёртвым.       На нём была та же одежда, в которой он пришёл с чердака: дешёвый серый свитер, растянутый, с дырой под мышкой; джинсы, мокрые у щиколоток; стоптанные кеды, которые помнили не один километр дублинских мостовых. Волосы торчали в разные стороны. На бледном лице веснушки горели особенно ярко, как маленькие солнца, которые отказывались гаснуть, даже когда всё вокруг погружалось во тьму.       Он не смотрел на Кирана. Смотрел на стакан с виски.       Молчание длилось уже пять минут.       Тягучее, плотное. Как та смола, в которой вязнут насекомые, чтобы через миллионы лет стать янтарём. В нём можно было утонуть. В нём слышно было, как за стеной Шеймус гремит посудой — нарочно громко, чтобы обозначить своё присутствие, чтобы напомнить, что он здесь, если что. Старый бармен знал, когда надо исчезнуть, а когда остаться на случай, если кому-то понадобится прикрыть спину. — Ну? — сказал наконец Киран.       Голос прозвучал ровно, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась та самая сталь, от которой у нормальных людей подгибались колени. Сталь, закалённая годами опасной игры, в которой проигрыш означал смерть.       Финн дёрнул плечом. — Что «ну»? — Ты обещал говорить. — Я говорил, — голос его был хриплым, севшим. — На чердаке. Глотка села. Я всё рассказал. Про людей, про склады, про чиновников, про его любовницу, про то, что он боится тараканов…       Он говорил быстро, тарахтел, как пулемёт, потому что молчание было страшнее. Потому что в молчании можно было услышать свои собственные мысли, а они были хуже любого допроса. — Это, кстати, правда, он их реально боится. Однажды мы чуть не сгорели, потому что он заметил таракана и начал орать так, что я думал, у него сердце остановится. А повар в это время масло на плите оставил, и оно загорелось, пришлось тушить. И он потом всех построил и орал ещё час, что мы идиоты, что допустили тараканов в его святая святых, как будто тараканы… — Заткнись, — перебил Киран.       Финн заткнулся.       Но только ртом. Глаза его продолжали говорить — зло, вызывающе, с тем особым блеском, который появлялся, когда он был на грани. На грани срыва, на грани истерики, на грани того, чтобы вскочить и убежать. Или вцепиться зубами в глотку. — Я не про то, — сказал Киран. — Я про другое. Ты сказал, что у него встреча через три дня. С кем? Где? — Я не знаю. — Ты сказал, что знаешь. — Я сказал, что слышал, — Финн подался вперёд, упёрся локтями в колени. — Слышал краем уха, когда он с кем-то говорил по телефону. Думаешь, меня в кабинет пускают? Я крыса. Крысы сидят в подвале и ждут, когда им кинут объедки. Иногда объедки информации, — он усмехнулся. — Я не в курсе его расписания, не в курсе его планов, не в курсе, с кем он трахается и где прячет деньги. Я знаю только то, что вижу и слышу, когда бегаю по его поручениям. А в последнее время он меня не дёргал. Бережёт, наверное. Для особого случая.       Киран молчал.       Смотрел на него этим своим тяжёлым, немигающим взглядом. Виски в стакане чуть покачивалось от лёгкого движения пальцев, от напряжения, которое висело в воздухе, как грозовое облако перед тем, как разразиться ливнем. — У меня был человек, — сказал Кэхилл наконец. — В его окружении. Пять лет работал. Дорос до доверенного лица. Сливал информацию регулярно, чисто, без сбоев.       Финн ждал. Знал, что сейчас будет что-то важное. — Пять дней назад он перестал выходить на связь.       Пауза. Тяжёлая. Как цепь, которой Финна приковывали в подвале. — Сегодня утром я узнал, что его нашли в канале. С перерезанным горлом.       О’Мара сглотнул. — И ты думаешь… — Я не думаю, — перебил Киран. — Я знаю. Макграт его вычислил. Убрал. Теперь у меня нет там никого. А мне нужно знать, что будет на той встрече. Кто придёт, о чём будут говорить, какие решения примут. — И поэтому ты притащил меня сюда? — Финн обвёл взглядом подсобку. — В эту дыру? Чтобы я тебе рассказал то, чего не знаю? — Чтобы ты пошёл туда и узнал.       Финн замер.       Секунду смотрел на Кирана, не веря своим ушам. Потом его лицо начало меняться. Медленно, как восход солнца над торфяниками. Сначала дёрнулась бровь. Потом уголок губ. Потом он рассмеялся: коротко, хрипло, без капли веселья. — Ты охренел, дядь? — спросил он. — Ты, блядь, окончательно охренел?       Он вскочил, опрокинув стул. Тот с грохотом ударился о ящики, и звук разнёсся по подсобке, как выстрел. — Ты хочешь, чтобы я пошёл к Макграту? И чтобы я там… шпионил для тебя? — Именно. — А если он меня убьёт? — Не убьёт, — Киран говорил ровно, спокойно, как о погоде. — Ты же умница. Ты принёс ему золотую жилу. Ещё неделю-две ты будешь ходить в героях. У тебя есть доступ. У тебя есть уши. У тебя есть глаза. И ты будешь их использовать. — А если я откажусь?       Киран посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом поставил стакан на ящик. Стекло глухо стукнуло о дерево — звук прозвучал как точка в конце предложения. Как приговор, который уже вынесен и не подлежит обжалованию. — Ты не откажешься, — сказал Кэхилл. — Это почему это? — Потому что я знаю про Джимми.       Финн побелел.       Так резко, что даже в жёлтом свете лампочки было видно, как кровь отхлынула от лица. Веснушки, которые всегда горели ярко, вдруг стали тёмными пятнами на бледной коже, как угольки на снегу. Глаза расширились, зрачки дрогнули, рот приоткрылся в немом крике, который так и не вырвался наружу. — Что ты сказал? — Ты слышал, — Киран говорил ровно, спокойно, без тени эмоций. — Старый карманник, который живёт с тобой на чердаке. Который учил тебя ремеслу. Который поит тебя чаем из консервных банок и рассказывает истории про старые времена. Джимми. — Откуда ты… — Я Скарман, — Киран усмехнулся. Криво, зло, одними уголками губ. — Я знаю всё.       Он начал перечислять, загибая пальцы: — Где он держит свои сбережения: под третьей половицей слева от входа. Что он боится: высоты и полицейских собак. Что у него больное сердце и он принимает таблетки, которые достаёт по знакомству в старой аптеке на Томас-стрит. Что для него ты не просто напарник, а… как там говорят? Сын, которого у него никогда не было.       Финн смотрел на него, и в глазах его плескалось что-то страшное. То, что бывает, когда человек вдруг понимает, что у него нет ничего. И никого. Что даже последнее, самое сокровенное — и то под угрозой. — Если ты тронешь его… — Я не трону, — Киран перебил его, не дав договорить. — Если ты сделаешь то, что я прошу. Принесёшь мне информацию о встрече. Имена, даты, места. Всё, что услышишь.       Он сделал паузу, давая словам осесть. — И тогда Джимми будет в безопасности. Более того, я оплачу ему хорошую клинику. Где ему починят сердце. Где о нём будут заботиться. Где он сможет дожить свои годы в тепле и покое, а не на вонючем чердаке, где крысы бегают быстрее, чем мысли в твоей голове.       Финн молчал.       Смотрел на свои руки. На графитовую пыль под ногтями, которая не отмывалась ничем. На сбитые костяшки, которые помнили каждую драку, каждую попытку защититься, каждую секунду боли. На царапины, старые и новые, которые складывались в сложный узор выживания. — Ты мразь, — сказал он тихо. — Ты знаешь это? — Знаю. — Ты хуже Макграта. Он хотя бы не притворялся. Он сразу сказал, что я вещь. Что я инструмент. Что у меня нет выбора. А ты… ты притворялся.       Голос его дрожал. Срывался. Но он не останавливался. — Ты делал вид, что тебе не всё равно. Ты собирал осколки, блядь! Ты спрашивал, целы ли у меня руки! Ты дал мне пиццу! Ты… — Это была игра, — голос Кирана был холоден, как лёд на зимнем канале. — Я тебе уже сказал. Вся квартира — декорация. Вся забота — спектакль. Ты нужен был мне, чтобы добраться до Макграта. Ты свою роль сыграл. Теперь мне нужно, чтобы ты сыграл следующую.       Финн смотрел на него.       Долго. Так долго, что, казалось, время остановилось и застыло где-то между ними, тяжёлое, как ртуть, как свинец, как вся его никчёмная жизнь. — А если я откажусь? — спросил он. — Если я прямо сейчас встану и уйду? Если я плюну тебе в лицо, пойду к Макграту и расскажу ему, что ты здесь, что ты шантажируешь меня? Что документы фальшивые? — Он тебя убьёт, — спокойно ответил Кэхилл. — Не сразу. Сначала будет пытать. Долго, со вкусом, с тем особым удовольствием, которое он получает от чужой боли. А потом убьёт. И Джимми тоже. Просто так, для профилактики. Чтобы другим неповадно было. — Допустим, я соглашусь тебе помочь. А ты? — Финн усмехнулся. — Ты же у нас Скарман. Ты же легенда. Ты же меня спасёшь, если я пойду туда по твоему приказу и что-то пойдет не по плану? — Нет, — Киран покачал головой. — Не спасу. Ты для меня ничего не значишь, О’Мара. Ты инструмент. Ценный, полезный, но инструмент. Если сломается, то найду другой.       Слова упали в тишину, как камни в воду.       Тяжёлые. Холодные. Беспощадные.       Финн замер. Только пальцы его, сжатые в кулаки, побелели в суставах. Только жилка на шее билась часто-часто, выдавая пульс, который, наверное, зашкаливал за все мыслимые пределы. — Значит, — сказал он наконец, — значит, выбора у меня особо нет. — Выбор есть всегда, — Киран пожал плечами. — Просто один из вариантов ведёт к смерти. Твоей и Джимми. Другой к тому, что Макграт сдохнет, а ты и твой старик получите шанс на нормальную жизнь. Выбор за тобой. — Красиво говоришь, — Финн усмехнулся. Криво, зло, с той особенной, дублинской картавостью, которая делала его речь похожей на лай уличной собаки. — Прямо как по писаному. Долго репетировал? — Достаточно. — И что, вот так вот просто? Прийти, шантажировать, угрожать, и ждать, что я размякну и побегу делать, что скажешь? Ты думаешь, я после семи лет с Макгратом таких игр не видел? Ты думаешь, меня можно сломать угрозами? — Я не пытаюсь тебя сломать, — Киран говорил ровно, спокойно. — Я пытаюсь тебя использовать. Это разные вещи. — Для меня — нет.       Финн подался вперёд. Глаза его горели тем самым огнём, который Киран видел в пабе в первую их встречу. Только теперь в этом огне не было игры. Только ярость. Чистая, незамутнённая, дикая ярость загнанного зверя. — Для меня это одно и то же, понял? Вы все одинаковые. Макграт, ты, все эти ублюдки, которые думают, что могут мной вертеть, потому что у меня нет ничего, кроме этой грёбаной жизни, которую вы же и отняли! Вы приходите, обещаете, угрожаете, шантажируете, а потом… — А потом ты остаёшься один, — закончил Киран. — Я знаю. — Ни хрена ты не знаешь, уёбок! — Финн вскочил.       Стул, который он только что поднял, снова с грохотом опрокинулся, ударившись о ящики. — Ты не знаешь, каково это, когда тебя выбрасывают из машины в десять лет посреди чёртовых доков и говорят: «Выживай»! Ты не знаешь, каково это — жрать из помойки, потому что больше нечего, и спать в картонной коробке, потому что в подвал не пускают крысы, у них там своя иерархия! Ты не знаешь, каково это — когда тебя бьют каждый день, просто так, для удовольствия, и ты не можешь даже закричать, потому что если закричишь, то убьют!       Он кричал.       Срывая голос, захлёбываясь словами, брызгая слюной. В глазах его стояли слёзы: злые, бессильные, которые он даже не пытался смахнуть. Они текли по щекам, смешиваясь с потом, с грязью, с отчаянием. — А ты! Ты пришёл, поиграл в доброго дядю, напоил чаем, дал футболку, а сам… сам всё это время…       Он не договорил. Задохнулся. Схватился за грудь, как будто сердце хотело вырваться наружу. — Ты думаешь, я поверил? Думаешь, я правда поверил, что ты… что кто-то может просто так… просто потому что…       Он замолчал.       Тяжело дыша, стоял посреди подсобки, сжав кулаки, и смотрел на Кирана с такой ненавистью, что, казалось, ею можно было бы осветить весь Дублин. Зажечь все фонари, погасшие от старости. Дать свет тем, кто заблудился в темноте.       Киран сидел неподвижно.       Смотрел на него снизу вверх — спокойно, холодно, как смотрят на бушующую стихию, зная, что она не причинит вреда, потому что ты за стеклом. Потому что у тебя есть броня, а у неё только голые руки. — Ты закончил? — спросил он.       Финн выдохнул. — Нет, — сказал он тихо. — Не закончил. Но продолжать бесполезно. Ты всё равно не слышишь. Ты слышишь только себя. И свои грёбаные планы. — Я слышу достаточно, чтобы знать: ты сделаешь то, что я прошу. — С чего ты взял? — Потому что у тебя есть глаза.       Киран поднялся.       Медленно, плавно, как поднимается хищник, решивший, что жертва достаточно набегалась. Теперь они стояли друг напротив друга. Почти вплотную. Финн задирал голову, чтобы смотреть ему в глаза, и это почему-то бесило Кэхилла. — Ты видел, что Макграт сделал с теми, кто его предавал. Ты знаешь, что он сделает с Джимми, если узнает, что ты здесь, со мной, что ты рассказал мне всё, что знаешь. Ты знаешь, что он сделает с тобой, когда узнает, что ты принес ему фальшивку. Ты знаешь, что он не прощает. Никого. Никогда. — А ты? — Финн усмехнулся. — Ты прощаешь? — Не прощаю. Я использую. А когда использование заканчивается, я могу забыть. Навсегда. — Красиво завернул, — Финн скривился. — Прямо поэт. Тебе бы стихи писать, а не людьми торговать. — Торговля людьми не мой профиль. Это Макграт. Я торгую информацией. — И жизнями. — И жизнями, — Киран кивнул. — Тоже товар. Всё зависит от цены.       Финн смотрел на него.       Так долго, что, казалось, этот взгляд мог бы прожечь дыру в стене, в городе, в самой реальности. Прожечь и выйти на ту сторону, где нет боли, где нет предательства, где нет ничего, кроме покоя. — Ладно, — сказал он наконец. — Я сделаю.       Киран ждал. Знал, что это не всё. — Но не ради тебя. Ради себя. Я хочу, чтобы он сдох, — Финн говорил тихо, но в этой тишине каждое слово звучало как выстрел. Как тот выстрел, что разбил окно на чердаке. Как все выстрелы, что ещё предстояли. — По-настоящему. Не в тюрьме, не под домашним арестом, не от сердечного приступа в своей постели. Чтобы он сдох так же, как умирали те дети. В грязи. В крови. В страхе. Чтобы он знал, что это конец, и что никто не придёт. Никто не спасёт. — Тогда мы договорились, — сказал Киран. — Нет, — Финн покачал головой. — Мы не договорились. У меня есть условия. — Условия? — Кэхилл усмехнулся. — Ты сейчас не в том положении, чтобы ставить условия. — У меня всегда есть условия, — Финн огрызнулся. — Даже когда я в дерьме по уши. Потому что если их не ставить, меня совсем затопчут. А я не хочу быть затоптанным. Я хочу быть тем, кто топчет.       Киран промолчал. Ждал. — Первое, — Финн загнул палец. Худой, с графитовой пылью под ногтем. — Джимми в безопасности. Не через неделю, не через месяц, а прямо сейчас. Ты его прячешь туда, где Макграт не найдёт. И платишь за клинику. Хорошую клинику, где ему починят сердце. А не какую-нибудь богадельню, где он сдохнет через месяц от недостатка ухода. — Принято. — Второе, — ещё один палец. — После того, как Макграт сдохнет, ты даёшь мне новые документы. Паспорт, права, всё, что нужно, чтобы свалить из этой страны и никогда не возвращаться. Я хочу уехать туда, где тепло. Где солнце. Где нет дождя, нет этой вечной сырости и нет воспоминаний, от которых хочется выть по ночам. — Принято. — Третье, — Финн загнул третий палец и посмотрел Кирану прямо в глаза. В упор. Не моргая. Не дыша. — Ты отвечаешь на один вопрос. Честно. Без вранья, без недомолвок, без этих твоих скармановских фокусов. Просто правду.       Киран молчал.       Секунду. Две. Три. — Смотря какой вопрос, — сказал он наконец. — Было там хоть что-то настоящее? — голос Финна дрогнул. Всего раз. Совсем чуть-чуть. — В той квартире. Когда ты собирал осколки. Когда ты спросил, целы ли у меня руки. Когда ты положил руку мне на плечо и сказал «остаёшься». Когда ты шутил и смеялся над книгой вверх ногами. Всё это было игрой? Спектаклем? Или хоть что-то там было… настоящее?       Тишина.       Густая, плотная, как торфяной туман над дублинскими болотами. В ней можно было заблудиться, утонуть, потерять себя. В ней слышно было, как за стеной Шеймус перестал греметь посудой. Как где-то вдали завыла сирена. Как капает вода из крана.       Киран все ещё смотрел на Финна.       На его веснушки, которые в жёлтом свете лампочки казались россыпью золота на бледной коже. На глаза: серо-голубые, с расширенными зрачками человека, который боится ответа, но не может не спросить. На губы: разбитые, искривлённые в странной, полубезумной усмешке. На руки, сжатые в кулаки: с графитовой пылью под ногтями, которую не отмыть никогда. — Нет, — ответил Кэхилл. — Ничего настоящего не было.       Финн дёрнулся.       Как от удара. Как от пули, которая всё-таки нашла цель. Лицо его на секунду исказилось болью.       А потом маска вернулась.       Кривая усмешка. Вызывающий взгляд. — Ну и хрен с тобой, — сказал он. — Я всё равно сделаю. Не ради тебя. Ради себя. Чтобы он сдох.       Киран кивнул. — Тогда жди сигнала. Я скажу, когда идти.       Кэхилл повернулся и вышел, оставив Финна одного в подсобке, под мигающей лампочкой, с этим ответом, который прозвучал как приговор.       Финн стоял посреди комнаты, смотрел на дверь, за которой скрылся Киран, и чувствовал, как внутри него что-то умирает.       То тёплое, что шевельнулось там, когда рука легла на плечо.       То живое, что проснулось от смеха над книгой вверх ногами.       То, что он пытался похоронить на чердаке, но оно всё никак не умирало.       Теперь умерло.       Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. — Сука, — прошептал он в пустоту.       Слёзы текли по щекам, но он их не замечал.       За стеной Шеймус снова загремел посудой — нарочно громко, чтобы заглушить тишину, в которой умирали последние надежды.       А за окном моросил дождь.       Тот самый, дублинский.       Вечный. Безнадёжный. Равнодушный.

🍀🍀🍀

До перестрелки — 3 дня.

      Утро в Дублине — это всегда лотерея.       Может выглянуть солнце, и тогда город на пару часов превратится в открытку, которую туристы увозят домой, чтобы показывать друзьям и говорить: «Смотрите, какая красота, а вы не верили». Разноцветные двери георгианских домов (красные, синие, зелёные, жёлтые) горят на солнце, как витражи в соборе. Блестящая после дождя брусчатка отражает небо, делая мостовые похожими на зеркала, в которые смотрятся прохожие. Чайки кричат над каналом, ругаясь на чём свет стоит, деля территорию и впечатления от прошедшей ночи. И этот особенный, золотистый свет, который делает даже помойку у вокзала почти живописной.       А может с самого утра зарядить дождь.       Не просто дождь, а тот самый, дублинский: мелкий, противный, ледяной, который пробирает до костей быстрее, чем любой мороз. Который не просто моросит — он проникает под одежду, под кожу, под череп, заставляя думать о том, о чём думать не хочется. О смерти. Об одиночестве. О том, что все дороги ведут в никуда. Он заставляет даже заядлых оптимистов задуматься о смысле жизни и прийти к выводу, что смысла нет, а есть только этот дождь: вечный, безнадёжный, равнодушный.       Сегодня повезло.       Солнце.       Киран сидел за столиком у окна в маленькой кафешке на самой окраине города. Там, где Дублин постепенно перестаёт быть Дублином и превращается в пригород: скучный, серый, неприметный. Место он выбрал не случайно — никаких туристов, никаких случайных знакомых, никаких лишних ушей. Только местные, которые ходят сюда лет двадцать и знают официанток по именам, а те в ответ знают, кому кофе покрепче, а кому с молоком. Только старики, которые читают газеты, шуршат страницами и не обращают внимания на чужаков. Только завтрак, который подают без вопросов и без лишних взглядов.       Перед ним стояла тарелка с яичницей, беконом и пудингом: классический ирландский завтрак.       Киран ел медленно, без аппетита, просто чтобы занять руки и рот, пока мозг переваривал события последних суток. Вилка автоматически накалывала куски, подносила ко рту, челюсти жевали. Всё на автопилоте, без участия сознания.       Мысли ворочались тяжело, как камни на дне реки. Как те валуны, что лежат в Лиффи с незапамятных времён и не сдвинутся, даже если река пересохнет. Они были тёмными, скользкими, покрытыми тиной сомнений и водорослями страхов.       Финн.       Этот рыжий чертёнок с веснушками на пол-лица и острым, как бритва, языком. Который умудрялся бесить его сильнее, чем все враги вместе взятые, чем все недоделанные конкуренты, чем все проблемы, с которыми он сталкивался за свою жизнь. Который смотрел на него этими своими серо-голубыми глазами так, будто видел насквозь, хотя Киран знал: никто не видит его насквозь. Никто и никогда. Он сам позаботился об этом.       Который спросил вчера: «Было там хоть что-то настоящее?»       Киран отрезал кусок пудинга, отправил в рот, прожевал. Вкуса не почувствовал. Вообще ничего не почувствовал, кроме горечи, которая, кажется, въелась в него навсегда.       Он ответил «нет». Это было правильно. Это было единственно возможным ответом в той ситуации. Потому что если бы он сказал «да» — если бы признал, что в этой проклятой квартире, когда рыжий смеялся над книгой вверх ногами, заливаясь тем особенным, детским смехом, от которого у Кирана внутри всё переворачивалось; когда спал на его диване в его футболке, свернувшись калачиком как щенок, который наконец-то нашёл тёплое место — если бы признал, что в те моменты он, Киран Кэхилл, Скарман, человек, который контролирует всё и вся, каждую мелочь, каждый вздох, каждую мысль, на секунду забыл, кто он и зачем здесь…       Это было бы слабостью.       А слабость в его деле — смерть. Не фигурально, а буквально. Слабость — это пуля в затылок. Слабость — это нож в спину. Слабость — это конец.       Поэтому «нет». Только «нет». И точка.       Но почему тогда эта точка не ставилась? Почему мысль о Финне возвращалась снова и снова, как навязчивый мотив, от которого нельзя избавиться? Почему, закрывая глаза, он видел не документы, не схемы, не лица врагов, не цифры на банковских счетах, а эти проклятые веснушки и эту улыбку — ту самую, настоящую, которая прорывалась сквозь маску и делала Финна просто мальчишкой, а не крысой, не вором, не инструментом, не пешкой в чужой игре? — Дерьмо, — сказал Киран вслух.       Официантка, протиравшая соседний столик, подняла бровь, но ничего не сказала. В Дублине каждый имеет право ругаться за завтраком. Это почти национальный вид спорта, вроде гэльского футбола или метания проклятий в неверных мужей. Она скользнула взглядом по его лицу, по чёрным волосам, падающим на лоб, по зелёным глазам с золотыми крапинками, которые в этом утреннем свете казались почти прозрачными, и отошла, цокая каблуками.       Киран допил кофе (чёрный, крепкий, обжигающий, такой, что от него немело нёбо и прояснялось в голове) и жестом попросил счёт. Пора было ехать. Встречаться с этим рыжим бедствием, договариваться о деталях, объяснять, что от него требуется, и надеяться, что он не наделает глупостей раньше времени.       Мысль о предстоящем разговоре вызывала странное чувство: смесь раздражения, усталости и… чего-то ещё. Чему он не хотел давать названия. Чего боялся больше, чем пули Макграта.       Он расплатился, вышел на улицу.       Солнце слепило глаза, отражаясь в лужах, оставшихся после ночного дождя. Миллионы маленьких зеркал разбросаны по тротуару, и в каждом — кусочек неба, кусочек города, кусочек его лица, искажённого, странного, почти неузнаваемого. Город пах мокрым камнем, выхлопными газами и свежей выпечкой из булочной через дорогу: тёплый, сдобный запах, от которого сводило скулы и хотелось чего-то простого, человеческого, настоящего.       Где-то кричали чайки: дрались над мусорным баком, деля найденные сокровища. Где-то лаяла собака: надрывно, устало, как будто тоже не спала который день. Где-то играла музыка: кто-то открыл окно и слушал старое ирландское радио, где крутили баллады про любовь и смерть, как будто это были разные вещи, как будто любовь и смерть не ходили всегда рука об руку, обнявшись, как старые друзья.       Киран подошёл к машине.       Чёрный «Ягуар» стоял там, где он его оставил: на пустыре за кафе, подальше от чужих глаз, подальше от камер наблюдения, подальше от случайных свидетелей. Машина блестела на солнце, хищная, красивая, опасная. В ней было что-то от самого Кирана — та же породистая агрессия, та же готовность к прыжку, та же скрытая мощь, спрятанная под идеальным кузовом.       Он нажал на брелок. Фары моргнули. Замок щёлкнул с тем особенным, дорогим звуком, который так любят звукорежиссёры в рекламе.       Киран открыл дверь, сел за руль, повернул ключ зажигания. Двигатель ожил, мурлыкнул довольно, согласно, как сытый кот. Киран потянулся к ремню безопасности и замер.       Потому что на заднем сиденье, развалившись с таким видом, будто это его собственность, будто он здесь живёт и прописан, сидел Финн О’Мара.       Босой.       Глаза — наглые, с вызовом, с той самой искрой, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли придушить. Серо-голубые, как небо перед дождём. — Доброе утро, дядя, — сказал Финн. Голос его звучал хрипловато, с той особенной утренней картавостью, которая бывает, когда человек только что проснулся, но уже готов к бою. — Хорошо спал? А я вот не очень. Думал много. О жизни. О тебе. О том, какой ты мудак.       Киран закрыл глаза.       Раз. Два. Три.       Открыл.       Финн никуда не делся. Сидел, ухмылялся своей кривой ухмылкой и даже не думал исчезать. Он поджал под себя ноги, устроился поудобнее, как будто собирался тут остаться надолго. — Ты как, блядь, опять сюда попал? — спросил Киран. — А, это, — Финн махнул рукой, будто речь шла о чём-то незначительном, вроде просьбы передать соль. — Сигнализация у тебя всё та же. Ты вроде не тупой и богатый. Купи нормальную, — он откинулся на спинку сиденья, закинул руки за голову. — Я уже час тут сижу, кстати. Жду, пока ты нажрёшься. Скучно, знаешь ли. Мух считал. У тебя тут две мухи. Я их назвал Киран и Финн. Та, которая поменьше и нахальнее, — это я. Которая большая и важная, но на самом деле тоже муха, — это ты. — Ты охренел? — Ага, — кивнул Финн. — С тобой, походу, без этого никак.       Он подался вперёд, упёрся локтями в спинку переднего сиденья. — Сначала ты меня шантажируешь, угрожаешь. Потом уходишь, оставляя меня в подсобке с мыслями о том, что я пустое место, и с чувством, что меня только что трахнули без смазки. А потом я иду пешком через весь город, потому что денег на такси у меня нет, а ты даже не предложил подбросить, — он сделал драматическую паузу. — Между прочим, это называется «неуважение к работнику». Трудовой кодекс, статья такая есть. Я в школе учил. — Ты в школу ходил? — Нет, — честно и без стыда признался Финн. — Но Джимми рассказывал. А он врать не будет. Он старый, ему врать некогда.       Киран смотрел на него в зеркало заднего вида. Финн смотрел на него в ответ. Нагло. Вызывающе. Как будто это не он вчера рыдал в подсобке, кричал о несправедливости, бился в истерике и спрашивал, было ли что-то настоящее.       Как будто это не его глаза опухли от слёз, не его голос срывался на хрип. — Джимми, — вдруг сказал Киран. — Как он?       Финн дёрнулся. Улыбка сползла с лица на секунду, всего на секунду, но Киран заметил. В глазах мелькнуло что-то живое, тёплое, благодарное, и тут же спряталось за привычной маской наглости. — В больнице, — сказал Финн. — В хорошей больнице. Ты сдержал слово, — голос его дрогнул на полтона. — Его положили рано утром. Сделали кардиограмму, взяли анализы, сказали, что нужна операция. Завтра будут оперировать. Сказали, шансы хорошие, если вовремя. — Я знаю. Я заплатил. — Я знаю, что ты заплатил, — огрызнулся Финн. — Я не слепой. И не глупый.       Киран промолчал.       Повернулся на сиденье, чтобы видеть его нормально. Финн сидел, сжавшись в комок на заднем сиденье, но взгляд его был вызывающим. Он не отводил глаз. Не боялся. Злился — да, бесился — да, ненавидел — возможно, но не боялся. Это было важно. Это было единственное, что делало его не похожим на всех остальных, кто когда-либо оказывался в его машине. — Чего ты хотел? — спросил Киран. — Я бы сам тебя нашел. Зачем залез? — А ты как думаешь? — Финн усмехнулся. — По делам, дядь. Я теперь на тебя работаю, забыл? Ты меня нанял. Шантажом, угрозами, обещаниями, но нанял. Так что вези, работодатель. У нас много дел. — Куда вези? — К тебе. Я бы и сам залез, но не хочу портить наши и без того натянутые отношения работодатель-раб. — Ко мне? — Киран поднял бровь. — Да, глухой? К тебе. Я оставил там свои вещи. Хочу забрать. Блокнот. Там блокнот остался. Я без него как без рук. Привык. Он у меня под подушкой лежал, когда я у тебя спал. Помнишь? На диване. В твоей футболке, — он запнулся на секунду, но тут же продолжил: — Так что вези. Давай, шевели колёсами. А я пока посплю ещё немного. Не выспался я, если честно. Думал много. О разном. О всяком.       Киран замер.       Секунду смотрел на Финна, не веря своим ушам. Потом медленно, очень медленно, повернулся, положил руки на руль и уставился в лобовое стекло. — Ты не знаешь, — сказал он. — Чего не знаю? — Про квартиру. — А что с квартирой? — Финн нахмурился.       В зеркале было видно, как его брови сошлись на переносице, как веснушки сгрудились в кучу, как губы сжались в тонкую линию. — Квартира сгорела.       Тишина.       Абсолютная, полная, вакуумная тишина в салоне машины. Даже двигатель, кажется, перестал урчать, прислушиваясь. Даже мухи, которых Финн назвал их именами, замерли на стекле. Даже солнце за окном, кажется, потускнело. — Что? — голос Финна сел до хрипоты. До того тонкого, надломленного звука, который бывает, когда человек не верит, но уже боится. — Сгорела, — Кэхилл говорил ровно, спокойно, глядя прямо перед собой. На пустую улицу, на редкие машины, на чайку, которая дралась с другой чайкой из-за корки хлеба. — Пожар. Старая проводка. Ничего не спасли. — Ты врёшь. — Не вру. — Ты, блядь, врёшь!       Финн рванул вперёд, перегнулся через сиденье, схватил Кирана за плечо. Пальцы впились в куртку, дёрнули с такой силой, что Киран качнулся. В этих тонких пальцах с графитовой пылью под ногтями было столько отчаяния, сколько не вместилось бы в целую жизнь нормального человека. — Где мой блокнот?! — Сгорел, — повторил Киран. — Вместе со всем остальным. С мебелью, с документами, со стенами. Там ничего не осталось. Только пепел. — Там было всё! — заорал Финн.       Голос его сорвался на крик: дикий, звериный, такой, каким кричат люди, у которых отнимают последнее. Которым нечего терять, потому что всё уже потеряно. — Всё, понимаешь?! Все рисунки за семь лет! Все портреты! Все лица, которые я помнил! Все, кого я видел! Все, кого рисовал, чтобы не забыть! — он колотил Кирана по плечу, по спине, по чему попало. Кулаки были слабые, но злость была настоящей, дикой, отчаянной. — Тот, первый, который я в пабе нарисовал, когда ты сидел и пил виски! Он был там! — Хватит, — Киран перехватил его руку.       Сжал запястье, заставил остановиться. Финн дёргался, пытался вырваться, но хватка была железной. Такой, от которой не уйти. — Это был мой блокнот! — крикнул Финн, и в голосе его вдруг прорезалось что-то детское, почти плаксивое. То, что он прятал семь лет, то, что никому не показывал, то, что делало его просто ребёнком. — Мой! Единственное, что у меня было! Там все рисунки! Все лица! Все, кого я запомнил! Все, кого…       Он не договорил. Захлебнулся словами. Отвернулся, уставился в окно. — Тот рисунок, — прошептал Финн. — Тот самый, первый. Ты там сидел, такой… красивый. И часы на руке. И глаза… я никогда не мог такие глаза нарисовать. Никогда не получалось передать этот свет. Золотые крапинки. Они как звёзды. А в том рисунке получилось. Один раз за всю жизнь получилось. И теперь… — Сгорел, — закончил Киран. — Да пошёл ты, — выдохнул Финн. — Пошёл ты со своим спокойствием, со своими планами, со своей войной. Ты даже не понимаешь, что это было. Для меня. Что это значило.       Он дёрнулся, вырвал руку, открыл дверь и выскочил из машины.       Киран смотрел в зеркало заднего вида на то, как рыжая фигура в растянутой футболке идёт по тротуару, спотыкаясь, размахивая руками, что-то крича себе под нос. Как пинает пустую банку из-под пива, и та с грохотом катится по мостовой. Как останавливается, задирает голову к небу и орёт что-то нечленораздельное, обращаясь к чайкам, к облакам, к равнодушному солнцу. — Пиздец, — выдохнул Киран.       Он откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза. Раз, два, три. Досчитал до десяти. Открыл. Финн всё ещё стоял на тротуаре, теперь просто смотрел в небо, и в его позе было столько отчаяния, что даже у Кирана, который привык не замечать чужую боль, который научился отключать эмпатию, как ненужную функцию, что-то шевельнулось внутри.       То самое. Чему он не хотел давать названия. Птица. — Блять, — выругался он.       Завёл двигатель. Медленно, очень медленно, тронулся с места. Подъехал к тротуару, поравнялся с Финном. Опустил стекло. — Сел в машину, — приказал Кэхилл.       Финн повернул голову. Посмотрел на него красными глазами. Шмыгнул носом. На веснушчатом лице, мокром от слёз, застыло такое выражение, будто он только что потерял всё, что у него было. Что, в общем-то, было правдой. — Пошёл ты, — сказал он.       И плюнул на дверцу «Ягуара».       Плевок медленно стёк по идеально чёрной поверхности, оставляя за собой мокрый след. Блестящий на солнце. Как издевательство.       У Кирана дёрнулся глаз. — Ты, пизданутый, какого хуя творишь? — А ты не пизданутый? — огрызнулся Финн. — Ты сжёг мой блокнот! Ты, блядь, сжёг мою жизнь! И хочешь, чтобы я сел в твою тачку и поехал с тобой, как послушный пёсик?! — Это была не моя вина, что твой блокнот там остался. — А чья?! — Финн шагнул к машине, навис над открытым окном.       Теперь их лица разделяли сантиметры. Киран видел каждую веснушку, каждый след от слез, каждую трещинку на разбитых губах. — Чья, если не твоя?! Ты притащил меня к себе, ты сделал вид, что я могу остаться, ты… а сам! Сам всё это время играл! И квартира сгорела! И блокнот сгорел! И всё, блядь, сгорело! Всё, что у меня было! Всё! — Сел в машину, маленький ублюдок, — процедил Киран сквозь зубы. — Пока я тебя не передавил. У нас есть дела. — А давай! — Финн развёл руки в стороны. — Давай, дави! Чего ты ждёшь?! Газуй! Мне терять нечего! Всё уже сгорело! Всё! И нахуй иди со своими делами.       Киран смотрел на него.       На этого рыжего психопата, который стоял посреди тротуара, размахивал руками и орал так, что прохожие начинали оглядываться, а одна старушка даже перекрестилась. На его глаза: красные, опухшие, но всё ещё горящие тем самым огнём, который Киран видел в пабе в первую их встречу. На веснушки: россыпь золота на бледной коже, как маленькие солнца, которые отказывались гаснуть. На губы: разбитые, искривлённые в странной, полубезумной усмешке. — Ты…       Но Финн его не слушал.       Он развернулся, подбежал к стене ближайшего дома, ухватился за водосточную трубу и через секунду уже карабкался вверх. Ловко, быстро, как обезьяна. Как тот самый чертёнок, который когда-то украл у Скармана часы и скрылся в ночи, оставив после себя только рисунок и записку. — Твою мать! — выдохнул Киран.       Он выскочил из машины, задрав голову. Финн уже был на уровне второго этажа. Цеплялся за выступы, за карнизы, за какие-то щели, которые обычный человек даже не заметил бы. Двигался с той особенной, бесшумной грацией, которая бывает только у тех, кто вырос на улице и для кого вертикальные поверхности такая же дорога. Кто знает, куда поставить ногу, за что ухватиться, как распределить вес, чтобы не сорваться.       На крыше дома Финн остановился.       Посмотрел вниз. Увидел Кирана, стоящего у машины с задранной головой. Увидел его лицо: перекошенное от ярости, с дёргающимся глазом, с плотно сжатыми губами, с жилкой, пульсирующей на виске.       И показал ему фак.       Длинно, смачно, с чувством. Средний палец взлетел в воздух, как знамя победы, как последнее слово в этом разговоре, как обещание, что это ещё не конец.       А потом Финн развернулся и исчез, растворился в лабиринте дымоходов и антенн, оставив Кирана одного на тротуаре, с плевком на дверце «Ягуара» и с желанием убивать. — Твою мать! — крикнул Киран.       Громко. В полный голос.       Прохожие шарахались. Чайки на крыше соседнего дома взлетели с криком, разбуженные его голосом. Где-то залаяла собака. А он стоял, смотрел на пустую крышу и думал об одном: как, блядь, с этим работать?!       Как работать с человеком, который лезет на стены, когда ему больно? Который вместо того, чтобы драться или убегать, карабкается вверх, туда, где его не достать? Который показывает фак, плюёт на дорогие машины и исчезает в небе?       Он сунул руку в карман, нащупал телефон. Хотел позвонить Шеймусу, наорать, выплеснуть злость, рассказать о том, какой невыносимый этот рыжий, как он бесит, как выводит из себя, как заставляет забывать обо всём на свете.       Потом передумал. Шеймус старый, у него сердце. Не переживёт такого утра.       Потом хотел пнуть колесо машины. Тоже передумал — ногу жалко.       Потом просто стоял и смотрел на крышу, где только что скрылся рыжий чертёнок, и думал о том, что жизнь его определённо катится в тартарары. И что этот мальчишка — его личное наказание за все грехи, которые он совершил, и за те, которые ещё совершит. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно, маленькая дрянь.       Сел в машину. Завёл двигатель. Посмотрел на крышу ещё раз. Никого.       И поехал, оставив за собой только запах жжёной резины и матов, которые продолжали звучать в утреннем воздухе, смешиваясь с криками чаек и шумом просыпающегося города.       Но в зеркало заднего вида он всё равно посмотрел. На всякий случай.       Мало ли. Вдруг рыжий снова появится. Вдруг снова скажет что-то, от чего захочется одновременно смеяться и душить.