Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Рассвет над графством Клэр был не таким, как в Дублине.       Здесь небо открывалось во всю свою промозглую ширь: серое, тяжёлое, набухшее дождём, который никак не решался упасть, висело низко, почти касаясь крыш, прижимая к земле запах торфа, мокрой травы и океанской соли. Ветер доносил с атлантического побережья дыхание шторма, который где-то там, за горизонтом, набирал силу, но сюда, в эту долину, доходили только его отголоски: редкие порывы, шевелящие жёсткую листву кустов, да низкое, далёкое ворчание.       Дорога вилась среди холмов, покрытых рваными зелёными одеялами пастбищ, расчерченных каменными стенами, которые собирали здесь веками. Камни были старыми, замшелыми, помнившими римлян, норманнов, английских лордов и ирландских повстанцев. Они не умели говорить, но если бы умели — рассказали бы столько, что ни одна книга не вместила бы.       «Ягуар» въехал в эту тишину, как хищная птица, залетевшая в чужое гнездо. Двигатель урчал, но этот звук казался неестественным здесь, где веками слышали только ветер, да крики чаек.       Финн вёл машину несколько часов. Киран молчал, только иногда открывал глаза, смотрел на дорогу, проверял, живы ли они ещё, и снова закрывал. Лицо его было белым, как бумага, под глазами залегли тени, похожие на синяки. Он не жаловался. Он вообще ничего не говорил. Только дышал: тяжело, с присвистом. Грудная клетка поднималась и опускалась с трудом, и каждый выдох был длиннее, чем надо.       Финн смотрел на дорогу и думал.       Думал о Шеймусе. О том, как старый бармен стоял в проходе и смотрел на них спокойными, усталыми глазами. О том, как он сказал: «Идите, детишки». О том, как он отдал ключи. О том, как выстрелы разорвали тишину. Как пули рвали плоть. Как падало тело.       Финн не плакал. Не мог. Слёзы кончились где-то на середине дороги, когда он вёл машину под дождём и слушал байки Кирана про итальянских мафиози и поддельные картины. Они просто высохли. Или замерзли. И превратились в лёд, который колол рёбра изнутри.       Навигатор показывал: до места назначения три минуты. Финн сбросил газ. Дорога пошла под уклон, и внизу, в ложбине между двумя холмами, показался дом.       Он не был похож на то, что Финн ожидал.       Никаких колонн, никаких мраморных львов у входа, никаких кованых ворот с монограммами. Никакой помпезности, никакой дешёвой роскоши, никаких попыток доказать миру свою значимость. Просто старый, сложенный из серого камня особняк, который стоял здесь, наверное, ещё до того, как Дублин стал Дублином. Два этажа, широкие окна с белыми рамами, крытая дранкой крыша, кое-где поросшая зелёным мхом. Вокруг деревья: старые дубы, чьи ветви сплетались в высокие арки, создавая тоннель, через который машина проезжала, как через врата в другой мир.       Ни забора. Ни шлагбаума. Ни камер наблюдения. Только тишина. И запах. Запах торфа, яблок и моря. Запах дома, в котором ждут.       Финн остановил машину у крыльца, заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу. Он посидел секунду, сжимая руль побелевшими пальцами, потом выдохнул и повернулся к Кирану. — Дядь, мы приехали.       Киран открыл глаза. Посмотрел на дом. На окна, в которых ещё не горел свет. На дверь, обитую старым дубом, с тяжёлой бронзовой ручкой в виде замысловатого кельтского узла. Взгляд его был мутным, но в нём мелькнуло что-то: облегчение? надежда? страх? Может быть, всё сразу. — Помоги, — прохрипел он. — Не дойду сам.       Финн вылез из машины, обошёл её, открыл дверь. Киран был тяжёлым. В нём чувствовалась та особая, плотная тяжесть мышц, которая не исчезает даже после потери крови. Тело, привыкшее к нагрузкам, к опасности, к постоянной готовности, отказывалось сдаваться. Финн подхватил его под здоровую руку, прижал к себе. Плечо Кирана уткнулось в его ключицу, голова свесилась набок. От него пахло кровью, железом, дождём и чем-то ещё: тем самым кедром и виски, которые Финн запомнил навсегда. — Не вырубайся, — сказал он, таща Кирана к крыльцу. — Мы пришли. Слышишь? Не смей вырубаться! — Не ори, О’Мара, — пробормотал Киран. — Все нормально.       Финн поднялся на крыльцо, толкнул дверь ногой. Не поддалась. Закрыто. Он почувствовал, как внутри поднимается липкая паника. Они столько ехали, столько рисковали, столько потеряли. И всё ради того, чтобы умереть на пороге? — Блядь, — выдохнул он. Постучал. Сначала тихо, потом громче. Потом кулаком.       Ни звука. — Киран, — позвал Финн, чувствуя, как внутри всё замерзает. — Твоя мать спит, что ли?       Киран молчал. Глаза его были закрыты, дыхание поверхностным. — Киран! — Финн встряхнул его за плечо. — Слышишь?!       В этот момент дверь открылась. На пороге стояла женщина.       И Финн О’Мара забыл, как дышать.       Он видел много красивых женщин. Дублин полон красоты: дерзкой, яркой, дешёвой, дорогой, той, что бросается в глаза, и той, что прячется за углом. Но такую он не видел никогда.       Сильвия Кэхилл была не просто красива. Она была прекрасна той особенной, опасной красотой, которая не стареет, а превращается во что-то другое, более глубокое, более острое. Как хороший виски, который с годами не теряет крепости, а приобретает новые ноты, которые не распознать с первого глотка. Седые волосы, собранные в низкий пучок, с двумя тонкими прядями, выпущенными у висков, обрамляли лицо, как серебряная рама драгоценный камень. Строгий, аристократичный овал лица, высокие скулы, прямой нос с тонкими ноздрями, которые чуть раздувались, когда она дышала. Глаза серые, с холодным голубоватым отливом, который, казалось, мог заморозить всё, на что падал их взгляд. И тёмно-вишнёвые губы, чётко очерченные, сжатые в линию, не предвещающую ничего хорошего. На ней был длинный шерстяной халат цвета слоновой кости, перехваченный поясом, из-под которого виднелась ночная рубашка из тонкого ирландского льна. Босая.       Она смотрела на них. Смотрела на сына, висящего на плече рыжего парня, на кровь, которая пропитала куртку и капала на старые каменные ступени, на разбитую губу, на бледное, мёртвое лицо. И не говорила ни слова. Ни одного.       Финн смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри него всё замерло. Даже боль. Даже страх. Даже отчаяние. Всё сжалось в тугой комок и спряталось куда-то глубоко, под рёбра, под сердце, под ту самую клетку, где жила надежда, которую он не смел называть. — Миссис Кэхилл, — выдохнул Финн. Голос его сел, превратился в хрип. — Я… мы… Киран ранен. Ему нужна помощь.       Сильвия перевела взгляд на сына. Секунду. Две. Три. В тишине слышно было, как дышит Киран: тяжело, надсадно. Потом она шагнула в сторону, освобождая проход. Жест был спокойным, почти ленивым, но в нём чувствовалась сила, которая не позволяла сомневаться. — Неси его в гостиную, — сказала она. Голос её был низким, спокойным, без тени паники. — Налево по коридору, третья дверь. И не капай кровью на ковёр, он антикварный.       Финн кивнул и потащил Кирана внутрь.       Дом встретил его теплом. Не тем, которое дают батареи, а тем, которое идёт изнутри: от камина, который, наверное, топили всю ночь, от старого дерева. Пахло воском, яблоками, торфом и чем-то ещё, неуловимым, что Финн не мог определить, но что заставляло его дышать глубже, чем надо. Может быть, любовью. Может быть, памятью. Может быть, тем, чего у него никогда не было.       Он нашёл гостиную. Большую, с низким потолком, с тяжёлыми дубовыми балками, которые держали этот дом, наверное, лет двести. С окнами, выходящими на восток, откуда уже пробивался серый, рассветный свет. В углу камин, в котором догорали угли. Диваны, обитые тканью с выцветшим растительным узором. Книжные шкафы во всю стену, забитые томами, которые читали, перечитывали и снова ставили на полку, чтобы через год достать снова. Стол, накрытый льняной скатертью, с чашкой недопитого чая.       Финн опустил Кирана на диван, подложил под голову подушку. Киран застонал, открыл глаза, посмотрел на потолок, на балки, на огонь в камине. Взгляд его был мутным, но в нём мелькнуло что-то, от чего у Финна внутри всё сжалось. — Дома, — прошептал он.       Сильвия вошла следом. В руках у неё был красный пластиковый ящик. Она поставила его на стол, открыла, начала доставать инструменты. Ножницы, бинты, йод, шприцы, какие-то склянки с надписями, которых Финн не разобрал. — Раздевай его, — сказала она, не глядя на Финна. — Штаны режь. Всё, что прилипло к коже, не отдирай, оставь врачам. — Врачам? — переспросил Финн. — Будут через час. Вертолётом. — А вы… — Финн запнулся. — Вы сможете… пока… — Смогу, — Сильвия подняла на него глаза. Взгляд её был холодным, изучающим. — Я мать этого идиота, мальчик, — она кивнула на Кирана. — Кое-чему научилась.       Финн взял ножницы. Руки его дрожали, но он заставил себя работать. Резал штанину, чувствуя, как Киран под его пальцами сжимается от боли, но молчит. Не издаёт ни звука. Только челюсти сжаты до скрипа, только жилка на виске бьётся, только дыхание становится чаще.       Сильвия подошла, встала рядом. Посмотрела на рану. — Пуля, — спокойно сказала она. — Застряла. Кость не задета, слава богу. Но доставать надо. — Вы умеете? — спросил Финн. — Умею, — Сильвия взяла из аптечки зажим. — Не в первый раз.       Она посмотрела на Кирана. Тот открыл глаза, встретил её взгляд. В них, в этих зелёных глазах с золотыми крапинками, которые Финн уже знал так хорошо, мелькнуло что-то детское. Виноватое. Просящее прощения. — Привет, мама, — прошептал он. — Здравствуй, Киран, — ответила она. Голос её был ровным, холодным, без той теплоты, которую Финн ожидал услышать. — Ты, как всегда, вовремя. И в лучшем виде. — Я скучал. — А я нет, — отрезала Сильвия. — Садись, мальчик, — сказала она Финну, кивнув на стул у окна. — И не мешай.       Финн сел. Смотрел, как Сильвия работает.       Она делала всё быстро, уверенно, без лишних движений. Как будто доставала пули из людей каждый день. Как будто кровь на её руках была не чужой болью, а просто материалом, с которым надо работать. Пинцет, зажим, йод, шприц с обезболивающим: всё летало в её пальцах, как инструменты хирурга, который отрепетировал эту операцию сотни раз.       Киран молчал. Только иногда шипел сквозь зубы, когда боль становилась невыносимой. Только смотрел в потолок, на балки, на огонь, на всё, что угодно, только не на мать. — Кто это? — спросила Сильвия, не поднимая глаз. И Финн понял, что она спрашивает о нём. — Финн, — ответил Киран. Голос его был слабым, почти неслышным. — Финн? — Финн О’Мара. Он меня спас. Он и Шеймус.       При имени Шеймуса Сильвия на секунду замерла. Только на секунду. Пальцы её остановились, замерли в воздухе, потом продолжили работу. Финн заметил это. И понял, что это имя значит для неё больше, чем она хочет показать. — Шеймус жив? — спросила она. — Не знаю, — соврал Киран. — Врёшь, — сказала Сильвия, доставая пулю. Та звякнула о край тарелки, которую она подставила заранее. — Ты всегда врал плохо, Киран. Не научился за двадцать семь лет. — Я правда не знаю, — повторил Киран. — Нас зажали. Я отстреливался. Шеймус… — он замолчал, сглотнул. — Шеймус остался прикрывать. — И ты его бросил? — Он сам остался.       Сильвия зыркнула на Финна. Взгляд её был острым, как лезвие. Он прошёлся по его лицу, по веснушкам, по разбитым губам, по рукам, испачканным кровью, по глазами, красным от бессонницы и горя. — Это правда? — спросила она.       Финн кивнул. — Правда. Шеймус сказал нам идти. Отдал ключи от машины Кирана, и мы… — И вы поехали, — перебила Сильвия. — Оставили его там. — У нас не было выбора, — голос Финна дрогнул. — Он… он сам так решил. Мы не могли его переубедить.       Сильвия молчала. Перевязывала рану. Бинт ложился ровно, туго, профессионально. Потом она взялась за плечо. Осколок застрял неглубоко, она вытащила его пинцетом, даже не поморщившись. — Шеймус знал, что делал, — сказала она, затягивая последний узел. — Он всегда знал.       Она вымыла руки в тазу, который стоял в углу, вытерла их льняным полотенцем. Потом подошла к Кирану, посмотрела на него сверху вниз. Глаза её, серые, холодные, сейчас казались почти чёрными. — Ты, — начала она. — Ты зачем в это ввязался? Зачем полез на Макграта? Я тебя предупреждала. Я говорила: не связывайся, он опасен. А ты… — Я знал, что делаю, — перебил Киран. — Знал? — Сильвия усмехнулась. Усмешка была кривой, горькой. — Ты, Киран, никогда ничего не знал. Ты просто играл. Всю жизнь играл. В карты, в людей, в судьбу. И вот, доигрался. — Мам… — Не перебивай, — голос её стал жёстче. — Ты привёз в мой дом чужого мальчишку. Ты притащил сюда свои проблемы. Ты истекаешь кровью на моём диване. Ты хочешь, чтобы я тебя жалела? — Я не прошу жалеть. — А что ты просишь? — Ничего. — Вот и хорошо, — Сильвия отвернулась. — Потому что ничего ты не получишь.       Она подошла к Финну. Остановилась в шаге, заглянула в глаза. Вблизи она была ещё красивее. И ещё страшнее. Каждая морщинка, каждая складка на её лице говорила о том, что эта женщина видела такое, что не снилось и самому отъявленному цинику. Но в глазах её, в этих серых, ледяных глазах, Финн увидел что-то другое. Боль. Ту самую, которую она прятала за маской холодного спокойствия. — Ты кто ему? — спросила она. — Друг? Любовник? Случайный попутчик? — Я… — Финн запнулся. — Я не знаю. — Не знаешь? — Нет. — А он знает?       Финн посмотрел на Кирана. Тот лежал с закрытыми глазами, и казалось, что он спит. Но Финн знал — не спит. Слушает. — Не знаю, — повторил Финн.       Сильвия смотрела на него долго. Так долго, что Финн начал чувствовать, как внутри него всё замерзает. Как кровь превращается в лёд. Как мысли останавливаются. Как мир сужается до этих двух серых глаз, в которых нет ничего, кроме холода. — Ладно, — сказала она наконец. — Врачи будут через час. Ты пока можешь помыться. Ванная на втором этаже, третья дверь налево. Полотенца в шкафу. — А Киран? — спросил Финн. — С ним я справлюсь сама. Иди.       Финн вышел. В коридоре было темно, только слабый свет из гостиной падал на старые доски пола, которые скрипели под ногами. Он нашёл лестницу, поднялся, нашёл ванную. Маленькую, с белой плиткой, с окном, выходящим на сад, в котором уже начинался рассвет.       О’Мара разделся. Посмотрел на свои руки. В крови: чужой и своей, перемешанной, засохшей, въевшейся в каждую складку, в каждую трещинку на обветренной коже. Он поднял глаза к зеркалу. Бордовые пятна на щеках, на лбу, в рыжих волосах, которые слиплись и торчали в разные стороны, как трава после урагана. Чужая боль застыла на его коже. Он провёл пальцами по щеке, посмотрел на красный след, оставшийся на подушечках. Кровь была тёплой ещё час назад. Теперь остыла. Как Шеймус. Сейчас Финн не чувствовал боли. Ничего не чувствовал. Только пустоту. Только этот запах: железо, кровь, смерть. Только этот вопрос, который бился в голове, как птица в клетке: почему он жив, а Шеймус — нет?       Рыжий заплакал.       Тихо, без звука, прижимая ладони к лицу, чтобы заглушить всхлипы. Потому что Шеймус умер. Потому что Киран мог умереть. Потому что Сильвия смотрела на него так, будто он был мусором, который принёс ветер. Потому что он не знал, что будет дальше. Потому что он боялся. Потому что он устал. Потому что он был просто мальчишкой, который хотел, чтобы его кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо.

🍀🍀🍀

      Вечер опускался на графство Клэр медленно, как вода, заливающая низину после шторма. Не торопясь, вбирая в себя каждый звук, каждый запах, каждую тень, словно боялся упустить что-то важное.       Дождь, который обещался с утра, так и не начался: небо передумало в последний момент, разорвало тучи на лоскуты, и теперь они висели над холмами, подсвеченные заходящим солнцем, розовые, золотые, лиловые, как синяки, которые медленно заживают, меняя цвет, но не исчезая полностью. Ветер стих, устал, наверное, от долгой дороги через океан, и теперь только изредка вздыхал, шевеля жёсткую листву кустов у крыльца. Влажность осела на траве, на листьях, на старых камнях, превращая мир в акварель, которую кто-то забыл высушить, и краски расплылись.       В доме было тихо.       Та тишина, которая бывает только в старых домах, где стены помнят всё, но никогда не расскажут. Которая не давит, не пугает, а укрывает, как одеяло, в которое кутаешься, когда холодно не только снаружи, но и внутри. Она обволакивала, убаюкивала, лечила: тишина, в которой слышно, как дышит камин в гостиной, как где-то на кухне тикают часы с маятником, как за окном перекликаются птицы, устраиваясь на ночлег, как ветер играет с дверью на веранде.       Финн сидел на полу у дивана, на котором лежал Киран.       Ноги поджаты под себя, спина прижата к деревянной стенке дивана, голова откинута назад, глаза закрыты. Он не спал, просто сидел, слушал дыхание Кирана, водил пальцами по старому, потрескавшемуся паркету, водил и водил, как чётки, как молитву, которую не знал наизусть, но повторял снова и снова. Пальцы рисовали невидимые узоры: привычка, которую он не мог победить.       Сейчас он этого даже не замечал. Не замечал ничего, кроме того, что Киран жив. Что он дышит. Что он рядом. Что его сердце бьётся под рёбрами, под бинтами, под тонкой тканью рубашки, которую Сильвия натянула на него после операции.       Кирана подлатали утром. Врачи с вертолёта. Сказали, что повезло. Что ещё немного — и всё. Что месяц покоя, никаких нагрузок, никаких перелётов, и будет жить.       Потом улетели. Вертолёт поднялся над холмами, закачался на ветру, развернулся и исчез за горизонтом, оставив после себя только запах керосина и чувство облегчения, которое не могло быть полным, потому что где-то там, в Дублине, остался Шеймус.       А Сильвия ушла к себе. Сказала, что ей нужно побыть одной. Что она устала. Что если что — звать. Финн не звал. Он сидел весь день и смотрел на Кирана. На его бледное лицо, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на губы, которые ещё не зажили после того поцелуя на лестнице. На крупные руки с длинными пальцами, с выступающими венами, которые сейчас лежали поверх одеяла неподвижно. Он хотел взять их. Подержать. Чувствовать, что они тёплые, что кровь в них течёт, что жизнь не ушла.       Но не решался.       Сильвия спустилась вниз часов в восемь вечера. Позвала Финна в столовую. Она выглядела так же, как утром: строгая, собранная, с ледяным взглядом, который мог заморозить всё, на что падал. Но Финн заметил, что под глазами у неё залегли тени, которых утром не было. И что пальцы, когда она поправляла скатерть, слегка дрожали.       Она накрыла на стол в маленькой столовой, куда выходили окна на запад. Зажгла свечи, достала из буфета старый фарфор, поставила суп, хлеб, нарезала сыр, налила красное вино в хрустальный бокал. — Иди, покорми его, — сказала она, не глядя на Финна. — И себя. Он должен есть. И ты должен есть.       Финн кивнул. Взял поднос (тяжёлый, дубовый, с вырезанными по краям кельтскими узорами), поставил на него тарелку с супом, хлеб, стакан воды. И пошел обратно к Кирану. Тот лежал с открытыми глазами. Смотрел в потолок, на балки, на огонь, который догорал в камине. Взгляд его был мутным, но в нём, в этом взгляде, уже мелькало что-то живое. То, что делало его Кираном, а не просто телом, которое врачи заштопали и оставили доживать. — Есть будешь? — спросил Финн, ставя поднос на столик. — Не хочу, — голос Кирана был слабым, хриплым. — А надо, — Финн взял ложку, зачерпнул суп. — Врачи сказали. Открывай.       Киран цыкнул, но рот открыл. Прожевал. Проглотил. Поморщился. — Дерьмовый суп. — Не ной, — Финн зачерпнул ещё. — Твоя мать готовила. Если будешь критиковать, то она тебя убьёт.       Дальше они ели молча. Финн кормил Кирана ложку за ложкой, вытирал ему подбородок салфеткой, когда суп стекал по губе, поправлял подушку, когда Киран начинал сползать. И это было так странно, так неправильно, так по-домашнему, что у него перехватывало горло. Он вспомнил, как в той квартире, которая сгорела, они ели пиццу. Как Киран смотрел на него и не задавал вопросов. Как потом собирал осколки разбитой кружки и говорил: «Руки целы?» — Киран, — сказал Финн. — М? — Тот рисунок, который сгорел. Тот, первый. Я его заново нарисую. Когда-нибудь. Когда всё устаканится.       Киран посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его, в этих зелёных глазах с золотыми крапинками, которые сейчас казались почти чёрными, мелькнуло что-то тёплое. То, что Финн видел только раз — на лестнице, когда они стояли в темноте, и он вцепился зубами ему в губу. — Нарисуешь, — уверенно сказал Киран.       За окном темнело. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя только багровую полосу, которая медленно таяла, растворяясь в ночи. Где-то вдалеке залаяла собака. Камин догорал, и в комнате становилось прохладно, но Финн не хотел вставать и подкидывать дрова. Ему было хорошо здесь. Рядом с Кираном. В тишине. В тепле, которое не от огня. — Иди сюда, — позвал Киран.       Финн повернул голову. — Куда? — Сюда, — Киран похлопал рукой по краю дивана. — Холодно. — Тебе нельзя двигаться. — Я и не двигаюсь. А ты замёрз. Сидишь на полу, как бомж. — Я и есть бомж, — усмехнулся Финн. — У меня даже своего угла нет. Всё сгорело. И чердак. И блокнот. И вся жизнь. — А теперь есть, — Киран посмотрел на него в упор. Взгляд его был тяжёлым, но не холодным. — Садись.       Финн поднялся. Осторожно, боясь потревожить раны, сел на край дивана. Киран подвинулся, освобождая место. Потом, не спрашивая разрешения, положил руку Финну на плечо. Тяжёлую, тёплую, живую. — Спасибо, — сказал Киран. — За что? — голос Финна дрогнул. — За то, что не бросил. За то, что привёз. За то, что не дал мне умереть там, в переулке. — Ты бы и сам себе не дал. — Не знаю, — Киран покачал головой. — Может, и дал. А может, нет. Лежал бы там сейчас, рядом с Шеймусом.       Имя Шеймуса повисло в воздухе. Они оба думали о нём. О том, как он стоял в проходе и смотрел на них спокойными, усталыми глазами. О том, как сказал: «Идите, детишки». О том, как отдал ключи. О том, как выстрелы разорвали тишину. Как пули рвали плоть. Как падало тело. Как стонет старый пол, принимая ещё одну смерть. — Он знал, — сказал Финн. — Знал, что умрёт. И всё равно остался. — Знал, — согласился Киран. — Почему? — Потому что он любил.       Финн кивнул. Слёзы подступили к глазам, но он сдержался. Не сейчас. Не здесь. Не перед Кираном. Потом. Когда-нибудь. В темноте, где никто не увидит. — Финн, — снова позвал Киран. — М? — Ложись. — Я не хочу спать. — Врёшь, — Киран посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — У тебя глаза красные, под ними круги. Ты дрожишь. Ложись.       Финн не стал больше спорить. Он и правда устал. Осторожно, боясь потревожить раны, лёг рядом. Голова его оказалась на подушке, плечо рядом с плечом Кирана. Он чувствовал тепло его тела, слышал дыхание, чувствовал, как бьётся сердце: ровно, спокойно, уверенно. Как часы на стене. Как маятник, который качается и не останавливается.       Киран накрыл их обоих одеялом. Потом, не говоря ни слова, обнял. Одной рукой. Здоровой. Прижал рыжего к себе, как ребёнка, которого надо согреть. — Спи, рыжий, — сказал он.       Финн закрыл глаза. И почувствовал, как внутри, в самом центре, становится тепло. Не от одеяла. Не от камина. От чего-то другого. От того, что он не один. Что есть кто-то, кто держит его. — Киран, — прошептал Финн. — М? — Тот рисунок… Я нарисую его. Обязательно. — Нарисуешь. — И тебя. И себя. И Шеймуса. И всех. Чтобы помнить. — Рисуй, — Киран погладил его по голове. Пальцы его были тёплыми, чуть шершавыми. — Только сначала поспи.       Финн кивнул. Уткнулся носом в плечо Кирана, вдохнул знакомый запах. Кедр, кожа, виски. И что-то ещё. То, что он не мог назвать. То, что было только у Кирана. То, что пахло домом.       Домом, которого у него никогда не было.       За окном окончательно стемнело. Звёзды высыпались на небо: мелкие, частые, словно кто-то рассыпал горсть серебра по бархату. Где-то за холмами мерно шумел океан. В камине всё ещё тлели угли, и их живой, тёплый свет бросал на потолок пляшущие тени. На диване, укрытые одним одеялом, спали двое. Один — с рыжими волосами, разметавшимися по подушке, с веснушками, которые даже во сне не теряли своей яркости. Другой — с чёрными прядями, прилипшими ко лбу, с лицом, ставшим во сне моложе, спокойнее, почти беззащитным. Рука одного лежала на плече другого.       Старые часы «Омега» тикали на тумбе. Тик-так. Тик-так. Считали секунды. Считали минуты. Считали жизнь.