Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Снаружи кто-то выстрелил.       Пуля вошла в дверь «Келта» с влажным, чавкающим звуком, пробила старую древесину, в которую Шеймус тридцать лет вбивал гвозди, и застряла где-то внутри. Запахло порохом. Киран ощутил это всем нутром: знакомый, сжимающий горло запах, который преследовал его всю жизнь. Запах, который он ненавидел. Запах, без которого он не мог жить. — Кир, иди за мной, — тихо сказал Шеймус. Голос его был странно спокоен. Не было в нём ни привычной ворчливости, ни иронии, ни той особенной, дублинской картавости, которая делала его Шеймусом.       Он двинулся в темноту. К подсобке. Там, где пахло плесенью, бумажной пылью и многолетним одиночеством. Где стоял ржавый сейф, который никто не мог открыть с тех пор, как прежний хозяин умер, забрав коды в могилу. Где время текло иначе: медленно, тягуче, как смола.       Киран не спрашивал, куда и зачем они идут. Сил не было. Нога пульсировала болью, плечо горело огнём, и каждое движение давалось с трудом. Но он двигался. Шаг, другой, третий. Опираясь на стену, оставляя на штукатурке тёмные пятна, которые завтра, если завтра наступит, Шеймус будет оттирать щёткой.       Второй выстрел. Теперь ближе. Стекло в окне разлетелось осколками, и в паб ворвался ночной ветер. Холодный, мокрый, пахнущий рекой и смертью. Он донёс с собой крики людей, которые знают, что жертва ранена, что она одна, что у неё нет шансов. — Шеймус, — выдохнул Финн где-то в темноте.       Спустился. И звать не пришлось. — Тихо, — Шеймус обернулся. — Идите за мной. Оба. Быстро. Ни слова, ни звука.       Бармен толкнул дверь в подсобку. Та со скрипом отворилась, впуская их в ещё более густую тьму. Шеймус прошёл к дальней стене. Там, где ящики с виски громоздились друг на друга, как надгробья на старом кладбище. Отодвинул два, три, четыре. — Шеймус, что ты делаешь? — спросил Финн. Голос его срывался на хрип, на фальцет, на что-то детское, испуганное. Он сжимал в руках телефон Кирана, как утопающий соломинку. — Тайный ход, — ответил Шеймус, не оборачиваясь. — Здесь, за стеной. Прежний хозяин пробил ещё в прошлом веке, когда контрабанду прятали от таможни, а потом заложил кирпичом, чтобы налоговая не нашла. Я разобрал. Потихоньку. На всякий случай. — Ты… — Финн сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее. — Ты знал, что так будет? Что они придут? — Я знал, что когда-нибудь это пригодится, — Шеймус крякнул, отодвигая последний ящик. — Не знал, когда. Не знал, для кого. Но готовился.       Из-за стены раздался третий выстрел. Пуля пробила что-то стеклянное, бутылку на полке, наверное. Звон разнёсся по пабу, заметался между стенами, как раненый зверь. Киран почувствовал, как внутри, под рёбрами, что-то сжалось. Птица. Та самая, которую он не хотел называть. Она билась там, требуя выхода, требуя действия, требуя, чтобы он сделал хоть что-то, пока не поздно.       Шеймус нажал на кирпич. Один, второй, третий. Стена дрогнула. Кирпичи, которые держались на честном слове и на старой, высохшей кладке, поддались, и в подсобку пахнуло сквозняком. Холодным, сырым, пахнущим подвалом и канализацией. И свободой. — Давайте, детишки, — Шеймус кивнул в дыру. — Кир, ты первый. Я замыкаю.       И Киран шагнул в темноту.       Коридор был узким. Стены сложены из старого, неровного кирпича, кое-где осыпавшегося, кое-где покрытого слизью. Внизу хлюпала вода. Наверху, где-то далеко, слышались шаги: те, кто ворвался в паб, искали их, шарили фонариками, орали. — Рыжий, — позвал Киран, не оборачиваясь. — Иди за мной. Держись за стену. Не отставай. — А Шеймус? — голос Финна прозвучал глухо, будто из-под воды. — Шеймус, ты идёшь? — Я за вами, — ответил Шеймус. — Иди, сынок. Быстрее.       Киран шёл.       Нога болела невыносимо. Каждый шаг отдавался в позвоночнике вспышкой белого, ослепительного света, перед глазами плыли чёрные пятна. Он шёл, цепляясь за шершавый кирпич, и чувствовал, как каменная крошка впивается в ладони. Как холодная вода заливается в ботинки, делая их тяжелее. Как в кармане, у сердца, тикают часы. Тик-так. Тик-так. Маленькое, упрямое сердце, которое отказывалось останавливаться.       Где-то сзади, в пабе, раздались крики. «Они ушли через чёрный ход!» «Нет, здесь, смотри, дыра в стене!» «За ними, быстро! За ними, мать вашу!» — Шеймус! — закричал О’Мара. — Шеймус, давай! Быстрее!       Киран обернулся.       В тусклом свете, пробивающемся из дыры, он видел Шеймуса. Старый бармен стоял у входа и смотрел на них. Взгляд его был спокойным. Слишком спокойным. Таким, какой бывает у людей, которые больше не боятся. Которые приняли решение и не собираются его менять. — Шеймус, мать твою! — Финн рванул назад, схватил старика за рукав. Пальцы вцепились в ткань так, что побелели костяшки. — Пошли! Слышишь?! Они убьют тебя! — Иди, сынок, — Шеймус покачал головой. Голос его был тихим, почти ласковым. Таким, каким он, наверное, разговаривал с внуками, которых у него никогда не было. — Я задержу их. — Нет! — Финн сжал его рукав. — Ты пойдёшь с нами! Ты… — Я старый, — перебил Шеймус. — Мне уже некуда бежать. И не за чем. А вам надо жить. — Шеймус! — Финн заорал. Голос его сорвался на крик, на вой, на что-то животное, что рвалось из груди, не находя слов. — Прошу, пожалуйста! — Иди, — Шеймус мягко, но твёрдо высвободил руку. — Не спорь, парень. Не время.       Потом сунул руку в карман, достал что-то и протянул Финну. Ключи. От машины Кирана, которая стояла в переулке. Старый бармен знал, где она припаркована. Он всё знал. Всегда знал. А ключи Киран сам сунул под стойку день назад. — Сам поведешь, малой, он не сможет, — тихо сказал Шеймус, глядя на Кирана через плечо Финна. — В графство Клэр, к Сильвии. — Шеймус… — Не трать время, сынок, — Шеймус посмотрел на Финна долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, в этих выцветших, усталых глазах, которые видели слишком много смертей и слишком много предательств, мелькнуло что-то тёплое. Что-то, что делало его не просто барменом, а кем-то бо́льшим. Кем-то, кто был рядом, когда никто не был. Кто не задавал лишних вопросов. Кто просто наливал и верил, что всё будет хорошо. — Живи, Финн. Не дай им себя сломать. Ни Патрику, ни Кирану. Слышишь? Не дай.       Финн открыл рот, хотел что-то сказать, но Киран прервал, схватив его за шиворот. Сил почти не было. Нога подкашивалась, плечо горело огнём, но он нашёл в себе эту последнюю, отчаянную силу. Сжал пальцы на вороте чужой футболки. Финн дёрнулся, попытался вырваться, но Киран не отпустил. Держал. Как тогда, на лестнице. Только сейчас не было поцелуя. Была только боль и кровь. И этот проклятый выбор, который приходится делать, когда времени нет. — Пусти! — закричал Финн. — Пусти, ублюдок! Я не оставлю его! Он умрёт! Киран! — Идите, — сказал Шеймус. — Быстрее! — Шеймус! — Иди, рыжий, — прохрипел Киран и потянул Финна в темноту.       Финн сопротивлялся, упирался, царапал стены, кричал что-то нечленораздельное, но Киран не отпускал. Шаг, другой, третий. Нога не слушалась, мир плыл перед глазами, но он шёл. В темноту. К выходу. К свободе, которая пахла канализацией и смертью.       Сзади раздались выстрелы. Много выстрелов. Очередь, сухая, трескучая, как треск ломающихся костей. Киран замер на секунду. Финн тоже. Они стояли в темноте, слушая, как пули рвут плоть, как падает тело.       Шеймус. — Нет, — выдохнул Финн. Голос его превратился в шёпот, в хрип. — Нет, нет, нет… — Иди, мать твою, — сказал Киран. И потащил его дальше. Потому что если остановиться, то можно сойти с ума. Потому что если вернуться, то всё было зря. Потому что Шеймус хотел, чтобы они жили. И они будут жить.       Выстрелы стихли. Но шаги — нет. За ними шли. — Шеймус, — прошептал Финн. Голос его дрожал, срывался. — Шеймус, прости. Прости, я… — Молчи, — прошипел Киран. — Иди и не останавливайся. Он знал, что делает.       И они шли.       Тоннель вывел их к реке. Там, где заканчивалась кладка и начиналась ржавая решётка, которую Шеймус срезал болгаркой когда-то, готовя путь. Там, где пахло тиной и свободой.       Киран вышел первым. Нога подкосилась, и он рухнул на колени прямо в холодную воду, которая хлынула в штанину и в рану, заставив зашипеть сквозь зубы. Но он поднялся. Потому что надо.       Финн выбрался следом. Он не плакал. Глаза его были сухими, красными, бешеными. Он смотрел на решётку, за которой осталась темнота, за которой остался Шеймус, и не мог вымолвить ни слова. Только сжимал ключи в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь. — Машина, — прохрипел Киран.       Финн посмотрел на ключи, которые всё ещё сжимал в кулаке. Потом на Кирана. Потом в темноту, где, наверное, стоял «Ягуар». — В переулке, — тихо отозвался рыжий. — Пошли.       Они шли молча. Хромая, цепляясь друг за друга, за стены, за воздух, который с каждым шагом становился всё холоднее и чище. Киран чувствовал, как кровь течёт по ноге, как ботинок хлюпает, как слабеет с каждым шагом. Он знал, что если сейчас упадёт, то не встанет. Поэтому не падал.       Финн нёс ключи, как святыню. Как единственное, что осталось от человека, который научил его, что даже в этом мире есть место доброте.       Машина стояла там, где Киран её оставил. Чёрная, хищная, с фарами, похожими на звериные глаза. Финн нажал на брелок, пальцы не слушались, пришлось нажимать два, три, четыре раза. Фары моргнули. Замок щёлкнул. Финн открыл дверь, помог Кирану забраться на пассажирское сиденье, сам сел за руль. — Ты умеешь водить? — спросил Киран, откидываясь на спинку. — Нет, — ответил Финн. — Но я быстро учусь. — Пиздец, ещё аварии нам не хватало, — закрывая глаза, прохрипел Киран.       Двигатель завёлся с пол-оборота. — Не разобьемся, дядь, — шмыгнул носом рыжий. — Я свою жизнь теперь беречь буду.       Финн выжал газ, и «Ягуар» рванул с места, взвизгнув шинами по мокрой брусчатке. Киран открыл глаза, посмотрел в зеркало заднего вида. В кармане, у сердца, тикали часы. Тик-так. Тик-так.       Он вспомнил Шеймуса. Как тот стоял в проходе, смотрел на них, и в глазах его не было страха. Только усталость. И любовь. Та самая, которую он прятал за ворчливостью, за байками про кота и птичку, за бесконечными прибаутками про бывшую жену. Которая была в нём всегда, даже когда он молчал. Даже когда делал вид, что ему всё равно. — Прощай, старый, — прошептал Киран.       В салоне пахло кровью и кожей. И дождём. Всегда дождём.       За окном ночной Дублин. Серый, холодный, равнодушный. Город, который забирает, но никогда не возвращает. Город, который помнит всё, но молчит. Город, в котором остался Шеймус.       И больше никогда не будет того, кто подавал виски в «Келте» и рассказывал истории про кота, который бился головой о стекло, потому что хотел поймать птичку.

🍀🍀🍀

      «Ягуар» летел по трассе, разрезая ночь фарами.       Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники скрежетали в такт сердцу Финна, которое, казалось, готово было выскочить из груди. Он вцепился в руль и смотрел на дорогу широко раскрытыми глазами, боясь моргнуть, боясь отвести взгляд, боясь, что если он сейчас хотя бы на секунду отвлечётся, то они оба умрут. И тогда смерть Шеймуса станет бессмысленной. А он не мог этого допустить.       Не мог.       Фары выхватывали из темноты куски мокрого асфальта, столбы, мелькающие с пугающей быстротой, деревья, прижавшиеся к обочине. Дорога была пустой. В Ирландии в такую ночь даже дальнобойщики предпочитали сидеть по домам, наливать себе виски и слушать, как ветер воет за окном. Только безумцы или отчаявшиеся могли выехать на трассу, когда небо плакало так, будто оплакивало кого-то важного.       Кого-то вроде Шеймуса.       Финн сжал зубы. Не сейчас. Не думать. Не вспоминать. Потом. Всё потом. Сейчас нужно вести машину и следить, чтобы Киран не истёк кровью на пассажирском сиденье, пока они не доберутся до чёртового графства Клэр, до чёртового «Очага», до Сильвии, которая, надеялся Финн, знает, что делать с раненым сыном.       Он покосился на Кирана.       Тот сидел с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник. Лицо его было белым, как простыня, только под глазами залегли тёмные круги, да на губах запеклась кровь. Чёрные волосы, мокрые от дождя, прилипли ко лбу, падали на глаза, и Финну отчаянно хотелось убрать их, откинуть назад, чтобы видеть его лицо целиком. Но он держал руль. И боялся отпустить.       А ещё Киран показался Финну слишком неподвижным и тихим. — Дядь, — позвал Финн. Голос прозвучал хрипло, сорвано, как будто он не пил воду несколько дней, а только орал в темноту, пытаясь докричаться до того, кто уже не слышал. — Дядь, ты живой?       Киран не ответил. — Эй! Скарман, мать твою, ты меня слышишь?! — Не ори, — голос Кирана прозвучал глухо. Он не открыл глаз, но уголок его губ дрогнул. — Слышу. Не оглох ещё. — А чего молчишь? Я думал, ты того… — Умер? — Киран усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти жалкой. — Не дождёшься, рыжий. Я живучий. — Вижу, — Финн выдохнул. — Не вырубайся только, ладно? Говори со мной. Что-нибудь рассказывай. Про свои дела, про аферы, про то, как ты обманывал богатых дядек и тётек. Мне всё равно, что. Только не молчи. — Зачем? — Киран открыл глаза. Повернул голову, посмотрел на Финна. Взгляд его был мутным, расфокусированным, но в нём всё ещё горела та искра, которая делала его Скарманом. Которая не гасла, даже когда тело отказывалось служить. — Затем, что если ты вырубишься, я могу не доехать, — честно признался Финн. — Я дороги не знаю. Так что давай, рассказывай. Трави байки. Или стихи читай. Или пой. — Петь не умею, — Киран снова закрыл глаза. — Стихов не помню. А байки… — он замолчал, будто собираясь с силами. — Какие байки тебе рассказать, рыжий? Про то, как я в Лондоне полмиллиона у одного лорда выиграл в покер? Или про то, как в Венеции из-под носа у местной мафии увёл картину, которую они три года ждали? — Про картину, — Финн почувствовал, как внутри, где-то в груди, разливается что-то тёплое. То, что заставляло его цепляться за каждое слово, за каждый звук, за каждое доказательство того, что Киран ещё жив. — Давай про картину. — Картина… — Киран говорил медленно, с паузами, каждое слово давалось с трудом. — Картина была дерьмовая. Честно тебе скажу. Малевал какой-то итальяшка, который думал, что он второй Микеланджело. Мафиозные боссы такое дерьмо любят. Они её ждали, как мессию. Контрабанда из Швейцарии, подпольный аукцион, покупатель, который не пожалел два лимона за то, чтобы повесить эту хрень в своей гостиной и хвастаться перед друзьями, какой он культурный. — И ты её украл? — Нет, — Киран усмехнулся. — Я подменил. На подделку. Тоже, кстати, итальяшка делал, но другой. Тот, который умел рисовать. А оригинал вывез в Ирландию и продал коллекционеру, который заплатил в два раза больше. — А тебя ни разу не ловили? — Ловили, — Киран открыл глаза, посмотрел в потолок машины. — Один раз. В Риме. Подержали в каталажке сутки, потом отпустили. Адвокат хороший был. И взятка. — Много взяток платил? — Достаточно, — Киран снова закрыл глаза. — Я вообще много плачу, рыжий. Взятки, откаты, налоги, адвокаты, врачи. За всё надо платить. За свободу, за жизнь, за спокойствие. Только смерть бесплатная. — Не каркай, — Финн сжал руль сильнее. — Не каркай, понял? Мы доедем. Ты не умрёшь. Я не дам. — Личный врач. Ты сам говорил, что будешь моим личным врачом. — И буду, — Финн кивнул. — И психотерапевтом тоже. И нянькой. А ты будешь делать, что я скажу. Первое: не вырубайся. Второе: не сдохни. — А ты требовательный, — Киран посмотрел на Финна долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его, в этих зелёных глазах с золотыми крапинками, которые сейчас казались почти чёрными, было что-то такое, от чего у Финна внутри всё перевернулось. Не боль. Не страх. А что-то другое. То, что рыжий боялся назвать даже про себя. — Ты бы знал, какой я требовательный, — Финн отвернулся к дороге. — Ты ещё не видел меня в деле. Я, когда хочу, любого достану. Даже тебя. — Уже достал, рыжий, — тихо сказал Киран.       Финн замолчал.       Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы, сжимающие руль, вспотели. Дворники скрежетали, дождь хлестал, но в салоне, в этой маленькой, тёплой кабине, где пахло кровью, кожей, дождём, и чем-то ещё, что было только их двоих, вдруг стало тихо. Не напряжённо, а спокойно. Как будто они ехали не от смерти, а к чему-то новому. Как будто эта дорога, эта ночь, этот дождь были не концом, а началом. — Киран, — позвал Финн. — М? — Расскажи про мать. Про Сильвию.       Киран молчал так долго, что Финн начал думать, что он вырубился. Потом раздался его голос: тихий, почти неслышный. — Сильвия… — начал он. — Она не просто мать. Она скала. Она дом. Она то, что остаётся, когда всё остальное рушится. Она единственная, кто никогда не уходил. Она всегда знала, что я буду тем, кем стал. Не потому что хотела этого. А потому что видела. С самого детства. Она говорила: «Ты, Киран, не создан для тихой жизни. Ты создан для того, чтобы гореть. И сгорать. Но я буду рядом, чтобы затушить, если понадобится».       О’Мара не перебивал. Только смотрел на дорогу и слушал, как голос Кирана становится всё тише, всё глуше, как слова путаются, как паузы между ними становятся длиннее. — Она приняла меня таким, какой я есть, — сказал Кэхилл. — Никогда не пыталась переделать. Не говорила: «Будь как все», «Найди нормальную работу», «Женись, остепенись». Она просто… была. Рядом. Всегда. Даже когда я не звонил месяцами. Даже когда она не знала, жив я или нет. Она ждала. И верила. И надеялась. И молилась, наверное. Хотя не уверен, что она умеет молиться. — Шеймус рассказывал мне о ней, — тихо сказал Финн. — Шеймус много чего рассказывал, — Киран усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Шеймус… — он замолчал.       А Финн не знал, что сказать. Не знал, как заполнить эту пустоту, которая образовалась там, где был Шеймус. — Он любил тебя, — прошептал Финн. — Шеймус. Я видел. Он тебя как сына… как внука… как… не знаю. Но он любил. По-настоящему. — Знаю, — Киран закрыл глаза. — Знаю. — Ты поэтому не убил его? Когда узнал, что он тебя продал?       Киран открыл глаза. Повернул голову, посмотрел на Финна. Взгляд его был колючим. Но под этой колючестью Финн увидел что-то другое. Боль. — Откуда ты знаешь, что он меня продал? — Догадался, — Финн пожал плечами. — Ты сказал, что кто-то из своих. А из своих у тебя только Шеймус и я. Я не продавал. Значит, Шеймус. И ты это знал. И не убил. — Не убил, — Киран снова закрыл глаза. — Потому что он не хотел. Он не ради денег. Не ради страха. Ради… — он замолчал, будто не мог подобрать слово. — Ради чего? — поторопил Финн. — Я не знаю, рыжий, — честно признался Киран. И в этом признании было столько боли, что Финн поморщился. — И уже никогда не узнаю.       Они замолчали. Финн не знал, что сказать. Чем ответить на боль?       Дождь всё шёл. Дворники скрежетали. Дорога убегала вперёд, в темноту, и казалось, что ей нет конца. Что они будут ехать вечно. Что никогда не доберутся. Что эта ночь никогда не кончится. Что Шеймус всё ещё там, в своём пабе, стоит за стойкой и протирает стаканы. — Киран, — прервал Финн двадцатиминутную тишину. — М? — Ты не спишь? — Нет, рыжий, не сплю. — Расскажи ещё что-нибудь. — Устал я, — голос Кирана был слабым, почти безжизненным. — Силы кончаются. — Терпи, — Финн почувствовал, как в горле встаёт ком. — Терпи, слышишь? Мы почти доехали. Ещё немного. — Врёшь. — Не вру. Я навигатор включил, пока ты молчал. Оказывается, у тебя есть навигатор! Осталось полчаса. Ты только не вырубайся. Пожалуйста.       Он не заметил, что сказал «пожалуйста». Не заметил, как голос его дрогнул. Не заметил, что на глазах выступили слёзы: злые, бессильные, которые он мог смахнуть, потому что боялся отпустить руль. Они текли по щекам, смешиваясь с дождём, который залетал в приоткрытое окно. — Ты плачешь? — голос Кирана стал тише. — Нет, — Финн шмыгнул носом. — Дождь в глаза попал. Открой окно, сам увидишь. — Не могу, — Киран усмехнулся. — Руки не слушаются.       Финн открыл окно. Холодный ветер ворвался в салон, ударил в лицо, разметал волосы, высушил слёзы. Дождь залетал внутрь, оставляя на коже холодные, мокрые поцелуи. Киран дёрнулся, но не открыл глаз. — Видишь? — спросил Финн. — Дождь. — Вижу, — тихо ответил Киран.       Дождь стихал.       Небо на востоке начинало светлеть: серое, бледное, обещающее новый день, который мог стать последним или первым. Финн смотрел на дорогу и думал о том, что Шеймус умер не зря. Что они доедут. Что Киран выживет. Что они оба выживут. Потому что должны. Потому что иначе смерть старого бармена не имела смысла. Потому что они не имели права подвести его. Не имели права умереть. Не имели права сдаваться.       Они ехали дальше. По мокрой дороге. Навстречу рассвету.

🍀🍀🍀

      «Келт» горел не так, как горела квартира Кирана Кэхилла: быстро, жадно, с треском и грохотом, с рвущимися стёклами и взрывающимися баллонами.       Нет.       «Келт» горел медленно. Устало. Нехотя.       Как старик, который прожил долгую, трудную жизнь и теперь, когда пришло время уходить, не спешил, а оглядывался на прожитое. Вспоминал, цеплялся за каждую минуту, за каждый угол, за каждую трещину в стене. За каждую занозину в стойке. За каждый стакан, который когда-либо держал в руках. За каждую историю, которую рассказывал. За каждую, которую слушал.       Огонь подбирался к нему с осторожностью, почти с почтением. Сначала лизнул порог: тот самый, за который тридцать лет переступали тысячи ног. Пьяные, трезвые, весёлые, грустные, злые, добрые. Ноги тех, кто искал забвения. Ноги тех, кто искал правду. Ноги тех, кто просто хотел согреться в промозглую дублинскую ночь, когда даже домой не хочется возвращаться.       Потом перекинулся на стены.       Дерево задышало, застонало, заговорило. Каждый дюйм, каждая доска помнили что-то своё: чей-то смех, чью-то ссору, чей-то поцелуй в углу, когда никто не видел. Чью-то слезу, упавшую в стакан с виски. Чью-то руку, впервые протянутую для рукопожатия. Чью-то спину, которая больше никогда не вернётся. Чьё-то сердце, которое разбилось здесь и так и не склеилось.       Старая вывеска, которую Шеймус красил каждую весну, хотя краски хватало ровно до первого дождя, зашипела, оплавилась, и буквы, которые когда-то складывались в «The Celt», поплыли, превращаясь в чёрные, бессмысленные кляксы. Как будто само название хотело забыться, стереться, исчезнуть вместе со всем остальным.       Окна лопнули не сразу, а по одному, прощаясь с этим миром долгим, протяжным звоном, похожим на вздох. На выдох. На последнее «прощай», которое никто не услышал. И в эти разбитые проёмы ворвался ветер. Свободный, холодный, равнодушный. Тот, который не спрашивает разрешения. Тот, который не прощается. Тот, который задувает свечи и не зажигает новые.       Крыша обвалилась через час.       Сначала заскрипели балки. Те самые, которые Шеймус хотел менять, когда решил, что пора бы уже привести заведение в порядок, но так и не привёл. Потому что руки не доходили, потому что всё как-то не до них было, потому что думал — успеется. Потому что он всегда думал, что время на его стороне. Что оно подождёт.       Не успелось.       Балки рухнули внутрь, подняв тучу искр, которые взметнулись в ночное небо, как тысячи маленьких, оранжевых звёзд. Красиво. Очень красиво. Так красиво, что слёзы наворачивались на глаза, даже если ты не знал, что там было раньше. Даже если ты никогда не сидел за стойкой, не слушал байки Шеймуса про кота и птичку, не пил его виски и не смотрел, как он протирает стаканы, делая вид, что не подслушивает чужие разговоры, а на самом деле запоминал каждое слово.       Соседи выбежали на улицу.       Кто в чём: в пижамах, в старых халатах, в пальто, накинутых на голое тело, в тапках на босу ногу. Стояли, смотрели, крестились. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то просто молчал. Потому что никакие слова не могли вернуть то, что уходило в огне. Потому что «Келт» был не просто пабом. Он был частью жизни. Частью Дублина. Частью чего-то такого, что нельзя потрогать, но можно потерять. — Шеймус! — крикнул кто-то из толпы. — Шеймус, ты там?!       Тишина.       Только треск огня. Только шипение дождя, который пытался помочь, но не мог. Только вой ветра, который оплакивал то, что уходило. — Шеймус! — крикнул другой голос.       Никто не откликнулся. Но Шеймус был там. Внутри. Там, где он прожил тридцать лет своей жизни. Там, где он смеялся, где плакал, где старел. Там, где он встретил свою смерть.       Приехали пожарные. Слишком поздно. Как всегда.       Они вылезли из машин, посмотрели на огонь, переглянулись. Старший махнул рукой: мол, бесполезно, не суйте головы туда, где всё уже кончено. Но рукава всё равно раскатали, воду пустили. Для очистки совести. Чтобы потом не говорили, что даже не пытались.       Вода шипела, встречаясь с огнём, превращалась в пар, который смешивался с дымом, делая воздух густым, едким, невозможным для дыхания. Пахло гарью, пахло горем, пахло концом. Тем самым концом, который приходит ко всем, но к которому никто не готов.       Где-то в толпе плакала женщина.       Её никто не утешал. Каждый был занят своим горем. Своей потерей. Своим осознанием того, что чего-то важного больше нет. — Он был хорошим человеком, — сказала она сквозь слёзы. — Шеймус. Он всегда наливал мне чай, когда я приходила замёрзшая. Всегда. Даже когда паб был закрыт.       Никто не ответил.       А огонь всё не сдавался. Он не хотел уходить. Он вцепился в «Келт» мёртвой хваткой и не отпускал. Горел на одном упрямстве.       Только на рассвете, когда небо на востоке стало серым, огонь сдался. Сначала затих. Потом зашипел в последний раз. Потом умер.       Кто-то из пожарных сунул голову внутрь, посветил фонариком. Луч выхватил из темноты обгоревшие стулья, опрокинутые столы. — Пусто, — сказал он. — Никого. — А хозяин? — спросил кто-то из толпы. — Где Шеймус?       Пожарный не ответил.       Он только покачал головой и отошёл. Потому что не знал, что сказать. Потому что правда была слишком страшной. Потому что Шеймуса нигде не было. Ни живого, ни мёртвого. Просто не было. Как будто огонь забрал его целиком.       А на пепелище, там, где когда-то была стойка, за которой Шеймус тридцать лет протирал стаканы и рассказывал байки про кота и птичку, что-то блестело.       Маленький, крошечный осколок стекла.       Может, от стакана. Может, от бутылки. Может, от той самой, которую Шеймус разбил, когда понял, что предал единственного человека, которого любил как сына. Может, от его очков. Может, от его души, которая разбилась на тысячи кусочков и рассыпалась по полу.       Осколок лежал в грязи и отражал серое, утреннее небо. Отражал дождь. Отражал пустоту.       Пожарные сворачивали шланги. Молча. Деловито. Как роботы, которые делают свою работу и не думают о том, что она значит.       Соседи расходились по домам.       Кто-то, садясь в машину, сказал: — Жалко. Хороший был паб.       И все с ним согласились.       А дождь всё шёл. Он всегда идёт в Ирландии. Особенно когда случается что-то плохое.