The winner(?)

      Он даже не понял, что упал. Выходя на лед, Илья уже знал, что золото не возьмет. Липкий, окутавший с ног до головы страх разливался по телу. В глазах рябило. Он упал. Упал раз, ничего, еще есть возможность на первое место. Короткая программа все покроет, ведь так? Покроет.. упал. Второй раз упал. Глухо ударившись о лед, Малинин на секунду будто провалился в яму, как только закрыл глаза. Встал — надо катать дальше. Он же олимпийская надежда. Фаворит судей, зрителей, всех.. он же выедет?       Бабочка. Он даже не откатал классику. Куда же ему крутить пятерные, если он не сделал даже классику? У Ильи не осталось сил даже на угрызения совести. Только легкий укол под ребра дал ему сигнал о том, что надо докатать. Хотя бы до конца программы. А там уже разберется. Медаль он уже точно не возьмет.       Вспоминая, как он сидел и ждал своей очереди на прокат, Илья мог только позавидовать тому себе. Хотя, что хуже, — ожидание или понимание, что ты уже проиграл — он не знает. Время будто бы тянулось задом наперед, выворачивая мысли Ильи наизнанку. Он потерялся в этой нити событий, которая привела его на лед, к зрителям, к ревущим трибунам, к музыке из произвольной. Все вокруг было таким прозрачным, нереальным и неосязаемым, что Малинин уже хотел было рассмеяться и лечь на лед, чтобы проверить свою теорию. Трибуны плыли перед глазами, а в мыслях он был будто бы еще там: на тренировочном катке. И что это было только что? Почему все такое пустое? Куда делся хоть малейший смысл, который двигал фигуриста вперед, до конца?       Конечная поза. Он докатал. Илья закрыл лицо руками: только бы не видели его чувства. Он не знал, от кого хотел закрыться: от себя или от других, от камер или от пустого взгляда отца. Он не понял. Ощущение невесомости, будто это все не с ним, будто это все сейчас было сном: страшным, кошмарным, пугающим и одновременно таким реальным.       Малинин отнял руки от лица. Явил трибунам и миру свой потерянный, ничего не понимающий взгляд. Покачал головой, был готов упасть ей же на лед и разбить до крови, чтобы потом собирали по частям. Потому что свою душу он уже оставил здесь: вон там, где он упал первый раз — кусок валялся глыбой. Второй кусок на втором падении. Сколько было таких кусков, Илья даже уже не считал после раза третьего. Беспорядочно качая головой, отгоняя от себя все мысли, он чуть ли не в полуобморочном состоянии доехал до тренера. А, ну отец тоже ничего не понял, сразу видно.       На ватных ногах дошел до сидящего Шайдорова: белого, не верящего своему счастью, своей победе, самому себе. Трясущимися руками он теребил кофту, пытался поймать взгляд Малинина, пытался осознать, что олимпийский чемпион именно не Илья. А он — Миша. Но Малинину было все равно. Искривленные голоса вокруг пытались что-то донести, пока он смотрел в пустоту. Огласили оценки.       Восьмой. Он восьмой. Он не Олимпиаду проиграл, он себе проиграл. Он проиграл своим ожиданиям, он проиграл. Сидящий рядом тренер закрыл лицо руками. Илья просто смотрел на него молча, ничего не говоря. О, как же это было странно. Как там говорили в народе? «Фаворит никогда не выигрывает?». А он был фаворитом у самого себя?       Гордился ли Илья за Мишу? Да, он не лукавил. Обнял, поздравил ничего не понимающего фигуриста, сказал пару слов в поддержку, ловя глазами блестящий, ошалелый взгляд Шайдорова. А потом просто ушел. Он не смотрел награждение: ему было плевать. Илья был будто бы в бреду: вот он сидит в раздевалке, вот он катается, снова в раздевалке, потом почему-то слушает оглашение оценок, потом он обнимает Мишу, или наоборот, сначала была раздевалка.. Путающиеся события пролетали перед фигуристом, а он даже понять не мог, что, как и когда. Он что, катал сегодня произвольную? В смысле он катал произвольную? Как, минут 20 назад? А почему он сидит сейчас у черного выхода арены, окидывая взглядом часть Милана? Он что вообще здесь забыл?       Нахлынувшее осознание принесло с собой какую-то неимоверную боль. Что-то сломалось, хрустнуло в голове, не оставив Малинину и шанса сохранить лицо хотя бы перед самим собой. Он зарыдал. Беззвучно, тихо, сдирая изнутри горло, заполнившееся чувством тошноты. Он не выпускал с громким всплеском свои чувства, он, содрогаясь, глотая слезы, перемешивал свои печаль и усталость вместе с внутренностями в один большой и черный ком. Качал головой, беспорядочно хватался за свои волосы на затылке и трясся. Он был в истерике? Да черт его знает. Был ли он в истерике, или просто не пойми что творилось с ним — Илья не знал.       Теплая ладонь легла на спину. Поглаживая мечущегося фигуриста, она будто бы тянула боль на себя. Или разделяла общую. — Ты как? — спросил спокойный, вдумчивый голос.       Илья поднял голову. Застилавшие слезы размывали образ ангела, что пришел его успокоить. А был ли это ангел? — I... For fuck’s sake.., — он выдавил из себя лишь это, опустив голову и закрыв лицо руками. Он не понял сам, что делал, сделал, будет делать, ничего не понял. — Странный все-таки я задал вопрос, — ответил сам себе голос, — прости.       Илья его узнал. Точно, это же Гуменник. Тот самый нейтральный фигурист, за которым он мнительно наблюдал на всех тренировках и который также наблюдал и за ним. Ловил взгляды карих, пронзительных глаз, в которых всегда был интерес. Они даже иногда говорили. На русско-английском, конечно же. Мешая слова, они продолжали мысли друг друга, иногда молчаливо разглядывая из-за угла. — Давай я принесу тебе воды, хочешь? — заботливо спросил Петр. Ему самому занизили оценки. Он должен был быть на пьедестале. Они оба должны были быть на пьедестале. Только один не справился, а другого засудили. — Doesn’t that hurt you? — спросил Илья срывающимся голосом. Почему Гуменник такой? Открутил всю программу, на шестом месте и такой внешне спокойный, а Малинин, который не сделал ничего, сидит и чуть ли не проваливается в бездну чужих ожиданий и осуждений? — Aren't you upset, что ты skated программу чисто, but didn’t make the podium? — Слушай, Илья, — вздохнул Петр, все еще держа руку на спине, как он думал, своего противника, — я заранее знал, что.. что не займу ничего. Это было ожидаемо. Да, грустно, да, обидно, но ожидаемо. Ведь так? — он вопрошающе, с легкой улыбкой посмотрел на Малинина, свернувшегося в самую удрученную из существующих поз. — I.. I don’t know.. — ответил Илья, своими чистыми голубыми глазами поглощая теплый, успокаивающий взгляд Гуменника. Казалось бы, откуда ждать поддержки? Откуда ждать такого невероятного понимания, такого… Как это назвать? Илья даже не знал, как это назвать. Это чувство, что разливалось у него по телу, склеивало душу и очищало голову. — Ты не знаешь, а я знаю, — отвернулся фигурист, убирая руку. Он поднял голову и посмотрел на освещенный ночными огнями Милан. Петя то и дело почти каждый день куда-то ходил, чтобы запомнить каждый уголок этого удивительного города. «Часть стратегии» — смеялись фанаты. А он просто наслаждался поездкой сюда. — Илья, — снова начал он, — пойми, у нас немного разные ситуации. Ты.. ты мог попасть на первое место. Тебя бы туда допустили. А как бы я ни откатал… как видишь, — фигурист усмехнулся, — я даже на третье не добрался. Тебе сложнее, чем мне. Ведь у тебя был шанс. А у меня нет. — Это несправедливо, — тихо прошептал Илья на русском, — You deserve to быть с медалью. — Слушай, не успокаивай меня, — Петр снова повернулся к Малинину, — я вообще-то пришел сюда тебе помочь, а не себе. А знаешь, — воодушевился Гуменник, — я в интернете увидел такой смешной мем, типа ты будешь на первом, а я на третьем. Ну вот тут получилось почти также: я на шестом, ты на восьмом. Там еще такие смешные комменты: «мы с Тамарой ходим парой», «малинник рядышком». — What? What does “malinnik” mean? — похлопал глазами Илья, явно не понимая, о чем идет речь. — А! — махнул рукой фигурист, — не бери в голову.       Они снова замолчали. Между ними не было привычного сопернического напряжения, только тихая-тихая боль, связывающая их очень крепко. Боль от поражения, боль от несправедливости, разливающаяся океаном внутри каждого из них. — You know.. я проиграл. I can't understand one thing.. — Малинин замолчал, явно пытаясь сформулировать из разбитых мыслей хоть что-то дельное, — зачем ты пришел сюда? — Я же сказал, — потрепал по плечу Гуменник Илью, — я пришел тебе помочь. Я был на твоем месте. Там так глупо получилось.. — Но зачем тебе мне помогать? Мы же соперники..       Петр посмотрел на растрепанного, заплаканного фигуриста. В его глазах, в таких голубых кристально-чистых глазах читалось явное непонимание, которое проглядывало из затуманенного сознания. — Ты сам-то в это веришь, «соперник»? — улыбнулся Петр, освещая своей улыбкой все вокруг. Рука на плече Ильи стала вдруг тяжелой и еще теплее, а ощущалась, как раскаленная лава. Что это за чувство, которое резко появилось из ниоткуда? Хотя он уже испытывал это, когда смотрел на отточенные движения Петра, когда ловил своими глазами его в толпе. — I don't know, — не опуская взгляд в пол, а всматриваясь в лицо человека напротив, ответил Малинин, — I literally don’t know anything at this point..       Они замолчали. Они молча смотрели друг на друга в темноте ночного Милана, обволакиваемые свежим воздухом. Их лица освещали лишь далекие огни зданий. Время, что текло задом наперед для Ильи, вдруг резко замерло, взорвавшись ярким фейерверком. Да что с ним происходит? Почему его боль смешалась с каким-то иным, таким невообразимо теплым и приятным ощущением, что разлилось по телу алкогольной горячностью и затуманило сознание?       Петр резко дернулся, приблизился к лицу Малинина. Илья мог обмануть кого угодно: отца, себя, мать, других, но Гуменника почему-то не мог. Тот явно видел все, что можно и нельзя, сканируя фигуриста своим внимательным взглядом.       Оба никогда с парнями не целовались. Ну, все бывает в первый раз?.. Илья никому не расскажет, как Петр коснулся своими губами его губ. Он смолчит о том, как спасительны были объятия русского фигуриста, в которые он чуть ли не упал. А еще он никому не проболтается, как приятно, когда тебя за затылок прижимают к себе, отчаянно целуют, смешивая тяжелые чувства поражения в одно. Как невыносимо приятно теряться в ком-то, кто тебя понимает.       Если бы Малинин стоял, то, наверное, он бы упал куда-нибудь, потому что он обмяк чуть ли не всем телом. Они отстранялись, смотрели друг другу в глаза и, запыхавшись от нехватки воздуха, снова целовались, цепляясь друг за друга, как за спасательный круг.       Губы Ильи были мягкими, с солоноватым привкусом слез, которые тот горько лил до прихода Петра. И, ощущая себя немного садистом, Гуменник испытывал истинное наслаждение, чувствуя этот вкус и на своих губах уже тоже. Они не могли понять, где чья боль, они разделяли сейчас все на двоих. Каждую частичку разочарования, ожидания, страха, возможно, любви — все сейчас делилось на два. Руки у Петра были горячие, сухие, они вжимали Илью в себя, растворяя полностью.       Нехватка воздуха ощущалась уже слишком явно, чтобы продолжать. Отстранившись уже в конец, Илья посмотрел в глаза напротив: он надеялся, он молился, чтобы увидеть там то же, что и, как Малинин был уверен, было у него. Эту незримую надежду, эту светлую, приятную тоску по тому, чего у них никогда не было, но, может быть, появится. — Зачем?.. — спросил Илья. — Ты же.. You're gonna regret that tomorrow.. — Зачем жалеть? — засмеялся Петр, обнимая ошалелого Илью и прижимая к груди, — Кого жалеть, себя, тебя? Тебя уже пожалел, а себя не хочу и не буду. — Ты уже завтра улетаешь, — глухо проговорил Малинин. — Улетаю, — кивнул Петр, — пообещай мне, — после непродолжительного молчания сказал он, — поклянись, что ты не сломаешься и продолжишь кататься. Дашь себе отдохнуть и продолжишь кататься на соревнованиях. — I'll try. — Нет, ты не «трай», ты сделаешь. — А смысл? — Илья поднял голову и снова поймал этот теплый взгляд, — Why should I? — Потому что я хочу еще раз посоревноваться с тобой, — пожал плечами Гуменник. — That's it? —And then we’ll see what’s gonna happen, — засмеялся фигурист.

      Ночью, однако, когда он довел Илью до номера, успокоив своего тренера тем, что просто поговорил с белокурым парнем, Петр снова попросил его поклясться, что Малинин не будет себя мучать.       А потом, той же ночью, точнее, уже под утро, Гуменник получил сообщение:

Если я вновь проиграю,

успокоишь меня, как сегодня?

04:37

Нет, только, если выиграешь))) 04:38