The winner(?)

      Утро встретило Малинина.. никак. Он не смог даже продрать глаза. Застонав и отключив пронзительный будильник, Илья вырубился еще часов на 9, а потом оказалось, что он пропал до семи вечера. Наконец очнувшись от непонятного и беспокойного сна, который впоследствии был глухим и непробиваемым, Илья взял в руки телефон.       От отца нет пропущенных. От матери тоже. Куча сообщений от друзей, но они висели еще с ночи, грузом давившие на фигуриста. Он должен же был всем все объяснить? Наверное, должен был. Но страх быть все еще осужденным заставил скрыть все маячки. Пересилив себя, Илья-таки зашел в сообщения и увидел один чат. Он мигал уведомлением. И тут до Малинина наконец-то дошло происходящее.       Собрав картину воедино, а на это потребовался час блуждания по номеру и прочесывания по собственным мыслям, Илья вспомнил почти все, от корки до корки. Итак, он откатал произвольную. Плохо откатал. Откатал ужасно. Потом что-то случилось (эту часть он почему-то вообще не помнит), он оказался на внешней лестнице олимпийского катка. Потом было непонятно что минут 20, это Илья тоже не помнит. А потом пришел Петр его успокаивать. А потом…       Илья с ужасом вцепился в светлые кудрявые волосы. — Еп-твою-мать, — пробормотал он на русском, — holy fuck, what the hell…       Ладно, это всего лишь поцелуй. Подумаешь. А уведомление от Петра так и мелькало. Илья медленно развернулся к телефону, светящему белым экраном в потолок комнаты. Взял в руки, открыл чат. Висело одно не прочитанное сообщение: Я пока не улетаю. Мы до 23 февраля здесь, потому что я катаю показательные 17:16       Не улетает. Не улетает… О господи боже мой. Илья сделал глубокий вдох и выдох. Надо что-то ответить? Или не надо? А если Петр пожалел, а если он теперь ненавидит Малинина? Так а смысл тогда писать, что тот не улетает…       Взъерошив одной рукой волосы, Илья покачал головой. Ну за что ему такие мучения?       Наспех одевшись, захватив воду и телефон, Илья тихо выскользнул из номера. Спустился вниз по лестнице, прошмыгнул мимо других фигуристов и вышел из комплекса. В Милане темнело рано, уже смеркалось. Прохладный воздух остужал голову. Илья мысленно вернулся ко вчерашнему прокату. Он почти не помнил, что катал, что делал, как прыгал.. Как будто все прыжки слились в одно большое-большое падание, которое все еще отдавалось болью в сердце. И ладно бы он занял хотя бы 3… но восьмое…       Илья не знает, сколько он так наворачивал круги. В животе противно заурчало. Хотелось поесть хоть чего-нибудь. А еще хотелось снова начать жить. Не ради медали, не ради ожиданий отца, не ради чего-то еще, а просто…       Бух. Илья отпрянул так быстро, как только смог. На него своими поразительно добрыми и теплыми глазами смотрел Гуменник. — А я тебя искал сегодня, — просто сказал он, — ты спал? — Yeah, I was asleep… — Малинин покачал головой и отвел взгляд, — только недавно проснулся. — Ты ел? — No. — Пошли ко мне, у меня есть в номере еда, до ужина продержишься, — махнул рукой Петя и, обойдя Илью пошел туда, откуда шел Малинин.       Илье ничего не оставалось, как пойти за фигуристом. Они шли молча. Не понятно было, что это за молчание: тяжелое, тягучее и ужасно пугающее, или же неловкое и смущающее. Они вчера оба.. оба кое-что сделали. Оба были не против. Петр помог Илье, только и всего. Подумаешь, поцелуй. Первый раз в жизни. С мужчиной. Нет, не то чтобы Илья не целовался раньше, просто с девушками как-то проще что ли.       Илья не хотел ни с кем разговаривать из фигуристов. Не было желания объяснять свое поражение, свои нервы и что-либо еще. Петр обернулся на Малинина, который с головой был готов закутаться в капюшон, улыбнулся, схватил того за локоть и, круто обогнув какой-то из коридоров, прошел на лестницу между этажами, где никто не ходит. Вот так просто он избавил Малинина, казалось бы, своего самого страшного соперника, от чужих глаз и вопросов. Фигуристы, они, конечно, очень понимающие, но сейчас Илье вряд ли хотелось хоть кому-то смотреть в глаза. — What?.. — Илья даже понять не успел, как за ними захлопнулась дверь, и они оказались на лестничной клетке. — Wow, — только и выдохнул он. — Давно приметил эту тропинку, — шутливо прозвал свой найденный путь Гуменник, — после тренировок не хотелось особо ни с кем говорить. Подниматься да, долго, но зато не будешь стоять в лифте с парой-тройкой ненавидящих тебя фигуристов. — Do you mean Marsak? — улыбнулся Илья, с сожалением отметив, что Петр отпустил его руку. — Да, — кивнул он. — Ничего не могу сказать про него плохого. Только вот меня он люто ненавидит, бог знает, из-за чего.. Нет, ясно, из-за чего, — вздохнул Гуменник, — но я же не имею к этому никакого отношения, я даже страну свою здесь не представляю.. — Just forget about him, he's weird, — отмахнулся Илья, поднимаясь по порожкам, — я пытался с ним общаться, но он и на меня косо смотрит. — Нет, я не обращаю внимание, просто.. — I got it, — кивнул Илья, не оборачиваясь.       Они молча дошли до номера. Петр провел карточкой, открыл дверь и первым впустил Илью, а потом уже зашел сам. «— Джентельмен, — пронеслось в мыслях у Малинина.»       Он встряхнул головой, отгоняя назойливые комментарии самого себя. Бред, о чем он думает вообще? О чем он вообще думает, когда сейчас ему надо думать о другом? А он и думает о другом: о Петре Гуменнике. — Can I? ... — показал Илья на кровать, спрашивая, можно ли ему присесть. — Естественно, не на пол же мне тебя сажать, Илья, — рассмеялся легко Петр, снимая белую кофту без надписей, — что будешь? У меня есть вкуснейшие российские печенья, бутылка молока и пара бананов. — Bananas? — вскинул брови Малинин. Точно, он видел в соцсетях этот мем с бананами. — Ага, — улыбнулся во весь рот Гуменник, — стратегия, понял?       Илья рассмеялся. Ему стало в миг так легко, что все тяжелые мысли отступили на дальний план, оголяя его не затронутые, чистые участки души, которые не запятнал вчерашний провал. И о плохом сразу перехотелось думать, хотелось думать только о том поцелу.. Сука. — Что? — повернулся к нему Гуменник. — What? — не понял Илья. — Ты сказал что-то? А то я задумался, пока нам искал пропитание, — ответил Петр, протягивая пачку печений. — No, I… Ha-ha, — засмеялся Илья. Господи, как он мог вслух так выругаться?       Они опять замолчали, открыли пачку печений. Почему-то оба замерли в какой-то нерешительности. — Ты в порядке? — Are you okay?       Оба посмотрели друг другу в глаза. Одновременно задав один и тот же вопрос, они поняли, что им так много нужно рассказать друг другу, объяснить.. — Ну и ну, — покачал головой Петр, улыбнувшись и опустив взгляд на сцепленные в замок руки. Он сидел напротив Ильи в кресле. Садиться на кровать не стал, — я первый спросил. — Нет я, — возразил Илья, — ты вчера первый спрашивал. — Я вчера много что первый сделал, — ухмыльнулся Гуменник, снова устремив свой взгляд на Илью.       В голове у Гуменника почему-то крутилась строчка из того самого произведения, под которое он катался:

Они сошлись, вода и камень,

Стихи и проза, лед и пламень…

      Странно ощущался для него этот Малинин. Максимально странно. Петру всегда нравились девчонки, только вот он никогда не встречался: времени не было попросту. Учеба в техническом вузе, фигурное катание, тренировки, соревнования, снова тренировки, редкий сон, периодический отдых, как в Милане перед ОИ — не было места у фигуриста для отношений. Ему пророчили отношения полгода назад с Аделей Петросян, но они даже не общались толком до отборочных в Пекине.       А тут выскочил этот Малинин, и Петра повело. Нет, естественно фигурист изучал свoих противников, и про короля квадов он слышал немало, смотрел прокаты, но.. Он сам не понял, что произошло и как так могло случиться, чтобы на редкие взгляды голубых глаз Гуменник отвечал своими теплыми карими. Не понял Петр, как решил пойти и успокоить Илью, как перед этим они начали вместе смеяться и пытаться шутить на англо-русском, как их редкие встречи на катке заканчивались молчаливым наблюдением издалека.. Это было невообразимо странно. И вот сейчас Илья Малинин, которого, уж будем честны, Петр вчера откровенно успокоил, сидит у него в номере, ест его печенье и всматривается своими холодно-голубыми озерными глазами в лицо Гуменника. Странно? Слов нет. Расскажет ли он об этом хоть одной живой душе? Естественно нет!       Нет, Петя не был открыто гомофобом, но его отец, господи прости, священник! И как теперь ему смотреть в глаза? Но вот мало что сейчас его из этого интересовало, честно говоря. Больше всего его занимала реплика Ильи Малинина, сказанная вдогонку: «You think you could pull that off again?»       Малинин бросает Петру вызов? Да он с ума сошел. Гуменник своего добивается: семь раз пересдавал ЕГЭ ради желаемого результата, о чем еще может идти речь?       Слабо ли Петру? Нет, не слабо, поэтому он встает с кресла, которое стояло в полуметре от кровати, валит Илью на хлопковый пододеяльник и снова целует так же, как вчера.       Так же самозабвенно старается выжать всю боль из этого мальчишки, а она сочится ядом, перерастает в обиду на самого себя, на эту олимпиаду, немного на Петра и капельку на Шайдорова. На всех понемногу. А Илье нравится: он сегодня не такой пассивно-покорный, как ночью, он уже не заплаканный. В первые секунды сего перформанса, конечно, растерянный, но это не суть важно, сейчас-то он вцепился в затылок Петра своими белыми ладонями.       Они целуются уже не так, как это было часов 20 назад, теперь они на равных. Петр выяснил, что целовать расстроенного и заплаканного Илью ему нравилось меньше, чем сейчас, потому что тогда его нельзя было спугнуть, а в эту секунду он как-то по собственнически подмял под себя фигуриста, отстранился, чтобы хоть немного отдышаться и дать то же сделать Малинину, а потом снова поцеловал его. В голове стало пусто, в теле разлилось снова это же необъяснимое чувство: желания, горечи, чего-то теплого и нового, неизвестного им обоим. — Ты был невероятно красив на льду, Илья, — отстранившись, сказал Петр, пытаясь набрать хоть немного воздуха, потому что целоваться хотелось невероятно сильно, — поверь мне, и никого не слушай, понял? — Oh really? Not even to you? — зло усмехнулся Малинин. — Меня можно, я не совру.       Они были оба потеряны и разбиты. Им было обоим плевать, что они, походу, пропустят ужин, что они разъедутся дней через 10, какая уже к черту была разница, когда им обоим открылись такие возможности? Вот так лежать и целоваться, не обращая внимание ни на что. И трезвонящий телефон Петра их не отвлекал. — Да сука, — тихо выругался он, отстраняясь от Ильи и садясь на кровать. Быстро взяв телефон, он ответил, — Да, Вероника Анатольевна.. — затараторил он.       У Ильи в глазах были звезды. Нет, он вчера понял, что такое целоваться с Гуменником, но сегодня все ощущалось несколько иначе. Может, часов 20 назад он в ауте был, что более вероятно, а может, он просто прозрел.. —.. я спущусь, да, не слышал просто телефон…       Конечно, он не слышал. Так откровенно врать без единой эмоции на лице не умел даже Малинин, а он тот еще.. да не важно, кто он, важно сейчас только то, что он бы с радостью продолжил действие, которое тут было минуты три назад: в теплом полумраке комнаты на хлопковом постельном белье, вжимаемый в эту кровать.. даже к себе идти как-то не хотелось.       Кто бы мог подумать, что спокойный, статный и изящный Петр Гуменник так может себя вести и подавать? Ну не чудо ли он из чудес, в самом деле? — Ау, нас зовут на ужин, — видимо фигурист пытался достучаться до Малинина уже минуту точно, — Илья, не умирай только у меня в номере, я не признаюсь, почему ты коньки откинул. — Коньки я не откину another nine days for sure, — засмеялся тот. — Согласен, миру нужен фигурист с пятерными прыжками, а мне нужно с тобой соревноваться, — согласился Петр, надевая белую толстовку. — You misspoke. — Может быть, — загадочно улыбнулся Гуменник, и распустил хвост, чтобы его перевязать.       Илья все еще лежал. Вставать не хотелось, но надо было. Он слишком сильно надеялся, что еще сюда вернется. — Пошли, — кивнул ему Петя и подал руку, чтобы поднять Малинина. — I’m good, — отмахнулся Илья и поднялся с кровати, — ты так меня прижал, что у меня рука затекла. — Хочешь, не буду больше, — заговорщицки улыбнулся Гуменник. — Я ж вроде не говорил, что против, — заливисто засмеялся Илья, — Try saying no! Only an idiot would turn that down. — Вот именно, что ты не идиот, — Петр резко развернулся всем корпусом к Илье, оценивающе посмотрел на него и своей теплой ладонью пригладил растрепавшиеся кудри, — вот теперь точно не дурак, а похож на человека, — и, развернувшись, он открыл дверь и вышел из номера, оставляя Илью в полном недоумении, в каких-то то ли расстроенных, то ли разбитых чувствах.       Малинин еще раз оглядел комнату, в которой были и висящий на кресле костюм, и сложенные на тумбе футболки, вздохнул, вытер губы рукавом, и, улыбаясь, вышел за дверь.

Ты что, сбежал от меня?

21:25

Нет, просто останься я еще на минуту, и тебя бы точно пришлось реанимировать) 21:26

Are you threatening me?

21:26

Предупреждаю 21:27       Они пересеклись взглядами в столовой, держа в руках телефоны с этими сообщениями. Илья отвел взгляд, улыбаясь. А Петр просто вскинул брови и прищурил глаза. На губах у него тоже играла легкая улыбка. И Вероника Дайнеко, стоявшая рядом, не могла понять, почему ее воспитанник в таком приподнятом настроении.