The winner(?)

      У Гуменника были глаза по пять рублей. Он смотрел на то, как Илья разбирал свои вещи, весело напевая под нос какую-то песенку из американского мультика, и спрашивал банальные вопросы, по типу: «А сюда же я могу положить?», "Can I move this?", «Куда чемодан пустой закинуть?».       Причины для такого выражения лица были ясны. Первая — Илья живет с ним. Теперь Илья Малинин его.. парень? Ну, парень, они живут вместе. Недолго, да, но живут. А вторая — что он, блять, такого сказал своему отцу, Роману Константиновичу, что теперь вот стоит здесь и раскладывает свои модные брендовые вещички с вещами из Глории джинс и вайлдбериз? Вообще, Гуменник мог уже предположить, что Скорняков бежит наперевес с ружьем к его квартире, потому что у Малинина был вид испуганно-радостный.       Вещи разложены, чай на столе, Илья на стуле на кухне с этим же чаем, пьет его в квартире Гуменника и листает новости. Блять. Сон при температуре 40, не иначе. Мог бы Петр подумать, что он будет жить с ним, ну, дня четыре назад? Ну пять, хорошо? Не мог. Конечно не мог. И по его невероятной теории вероятности, которую он высчитывал (да, он высчитывал вариант того, что они снова сойдутся), они тоже бы не помирились. Там был мизерный процент, но даже он себя оправдал, потому что Илья тут. С ним. Они могут прямо сейчас поцеловаться, просто так, потому что Гуменник этого хочет, а еще они могут просто сейчас взять и поехать на каток. На лед. Просто покататься. И еще много крутых вещей они могут сделать, просто потому, что кому-нибудь из них захочется. Это взрывало Петру мозг. И это ему дико нравилось. — Илья, — протянул Гуменник, садясь напротив за стол, — можно вопрос? — Ага, — кивнул Малинин, попивая чай и не отрываясь от телефона. — Ты честно мне только ответь, я не буду ругаться, — начал Петр, чем вызывал озадаченный взгляд и Ильи, который снизошел до того, чтобы посмотреть на фигуриста, — Роман Константинович знает, что ты здесь? — Ну да, знает, оf course, — нахмурился Малинин, — а что? — И что ты ему сказал, чтобы оказаться здесь? Илья отвел взгляд и поставил чашку на стол. — Ну? — попытался вызнать хоть что-нибудь Гуменник. — Ну.. — вздохнул Малинин, — ну там.. I decided not to tell him much. — В смысле? — Я просто взял чемодан, — кивнул Илья, — сказал, что я поживу у тебя, сказал отцу, что я точно не гей.. — Ты уверен в этом? — поднял бровь Петр, — На сто процентов? А он что, спрашивал? — Ну как.. Ну он увидел my beautiful neck, — цокнул Илья, — и спросил, точно ли я был у тебя. Я не стал отрицать. Он такой: «Ты гей?». Ну я же не гей, — развел руками Малинин, — я сказал, что нет. — Ты с парнем встречаешься. — Ну это другое, — закатил глаза Илья, — You don't understand. — А, — поднял руки в примирительном жесте Петр, — я понял, я же не парень. — Нет, ты парень, — хмыкнул Малинин, — очень даже парень, strong, manly, красивы.. — Мы о серьезных вещах с тобой тут разглагольствуем, а ты мне комплименты делаешь, — покачал головой Гуменник, скрещивая руки на груди. — Так тебе же приятно, — улыбнулся Илья, — а мне не сложно.. — Так, — оборвал Петр, — еще раз. Ты сказал своему отцу, что ты не гей, явившись домой с засосами на шее и сваливая к парню с чемоданом? Я правильно понимаю ваш диалог? — Да, и все это меньше, чем за пять минут, — закатил глаза Малинин, — поэтому теперь я живу у тебя. Кстати, — встал он, направляясь к раковине, — как мне платить аренду? Гуменник повернулся к нему на стуле и вздохнул, вскинув брови. — А мы не договоримся? — ухмыльнулся он. — Ну вот и чудно, — домыв чашку и поставив ее на столешницу, обернулся Илья и сел на кухонный гарнитур, — I could pay part of it now, if you'd like.       О господи, ну и за что Петру достался такой инкуб в теле святого ангела? Да не скажешь же по нему, что он развратник, хотя сейчас, когда он улыбался, как чеширский кот, явно выгибаясь под теплыми, сильными руками и радуясь горячим поцелуям, он был очень похож на ходячий грех. Прям очень явный, который одной исповедью не выкуришь и не отмолишь. А Гуменнику и отмаливать не хотелось — коли дал ему Господь такое испытание, значит он его провалит и не пройдет. А там уже и видно будет.

***

      Роман Константинович сидел молча. На стуле. В комнате. И молча сидел на этом стуле, думал и думал. Он анализировал все, что видел, хотя бы пытался удариться в этот нескончаемый анализ, хоть и получалось плохо, потому что она, вот эта вот мысль, такая маленькая и въедливая, как соринка на чистом, белом полу: Его сын гей. Илья гей.       Итак, он решил начать с самого начала: после-олимпийского сезона. Это заметили все: и он сам, и Рафаэль Арутюнян и Татьяна Малинина — в общем, все заметили, что Илья ударился в тренировки. В бесконечные, вымучивающие тренировки с утра до ночи. Он почти не появлялся дома, старался не заходить ни в одну соцсеть, стал замкнутым, что было очень странно видеть от такого человека, как Малинин, он просто батрачил сутки напролет. Прыгал, катался, скользил, тренировал сальто, снова прыгал, ходил на пробежки, иногда выбирался куда-то с Алисой Лью, но на этом все. Весь его месячный график состоял из изнурительных тренировок. Постоянных.       Когда все изменилось и стало чуть-чуть лучше? О, Роман помнит это мгновение: Илья подошел к нему с просьбой слетать в Россию. Разок. На этническую родину, мол на это решение его подтолкнул вопрос репортера. И все! Скорняков даже подумать не мог, что его сын снова будто бы воспрянет духом и станет смеяться хотя бы. Хотя бы смеяться и улыбаться! А это он видел от Ильи за март почти никогда! Ну, может, думалось Роману, что это из-за предвкушения смены обстановки, да и только глухой, слепой и ленивый не знал, что Малинин хотел хоть раз побывать в России. А Скорняков так и обрадовался, что наконец-то приедет в родную страну. Он даже Татьяну хотел на это с дочкой подбить, но они сослались на учебу и работу, что немало важно. А Илья так и летал по дому, радовался чему-то своему и улыбался.       Потом снова: они прилетели. Малинин стал замкнутым, ну, не надолго, но стал. Стал телефон в руках держать, бледнеть стал чего-то просто так.. Интересно. Очень интересно. А когда они на следующий день ехали к Веронике Анатольевне Дайнеко, он вообще не поел ничего. Даже шоколад. Ничего не поел и просто серый и молчаливый смотрел в окно такси. Все. Больше ничего. Заученное: «Я в норме» могло бы обмануть кого угодно, но не Романа Константиновича, который, все-таки, Илью растил..       Нет, а потом.. А когда он стал снова нормальным?..       Скорняков схватился за голову. Он начал вспоминать: вот он видит, как его сын и Гуменник здороваются. Илья сбегает, ну натурально же сбегает! Он помнит, как белый, полуживой Малинин говорит, что отойдет на минутку. А потом за ним увязался этот.. тьфу, этот Петр. А, ну все ясно. Все ясно, потом один пришел довольный, растрепанный и с горящими глазами, а потом второй такой же довольный ехал в такси с Романом. Ну, все ясно. Бог их знает, что они там делали, в этом туалете, но явно не в шахматы играли.       А вчера? «Я пройтись» и все. Пройтись, а потом ищи свищи! Час нет, два нет, ну лоб-твою-мать, где сын? А сын в гостях у Гуменника. Погуляли они, значит, и в гости пошли! А потом его Илюша, солнце ясное, бог квадов, на утро пришел весь.. Ой мама. Как будто его какая-то девица за шею покусала. А это и не девица, оказывается!..       Роман Константинович глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Так. У Ильи были девушки, он помнит. Помнит эту канадку, помнит его одноклассницу-чирлидершу.. Но мужчин-то не было! Ну не было таких, правда, ну или он не знал.. О господи. Все бывает впервые, получается?       А когда же это все началось-то? Малинин обмолвился, что они еще на Олимпиаде «хорошо заобщались». Ну понятно, как они там общались, в общем.. Что делали.. Чем занимались без присмотра..       Скорняков тряхнул головой. Так, это все еще его сын. Его кровь, его умница, он его тренировал, он его на коньки ставил, он его к Олимпиаде готовил, он его в жизнь выпустить должен будет, в конце концов! А мысли все вертелись и вертелись. Святой этот Петр Гуменник! Отец у него — батюшка, мама — невролог.. Книжечки читает, в вузе престижном учится, ну золото, а не ребенок! И этот человек с его-то сыном?.. С его-то сыном, прости господи, сексом занимается?       Больше продолжаться это не может. Роман встал, подошел к бару, взял коньяк, открыл и сделал большой глоток. Так, сыну нельзя ломать жизнь и психику. Он еще, чего доброго, может и перестать с отцом общаться, а ему это не надо было. Значит, нужно было.. Поговорить? Они уже попробовали. — Ты гей? — Нет.       Ну, на нет и суда нет, получается. Да как же он не гей, если все сходится! — А как тогда это понимать? — Давай пока никак.       Или как он там сказал, Скорняков уже не помнит. Как он там.. да ладно, какая уж разница теперь. Все равно тут очевидно.. Что теперь делать только? Понять и простить? Принять выбор сына? Что?       С этими тяжелым и мыслями Роман Константинович отпил еще коньяка и рухнул на диван, продолжая думать. Думы выходили не очень радостные.

***

      Илье было хорошо. Илье было очень хорошо лежать в постели Гуменника. Очень хорошо было чувствовать везде его запах, его объятия, его самого, это было так чувственно и мечтательно, что Малинин был готов визжать от радости, как влюбленная девчонка. Ну, в принципе, он ей и являлся в какой-то степени.       Малинин смотрел какие-то видео в ленте, пока не услышал писк телефона. Не своего, а Петра. — Who's texting? — заинтересовано протянул Илья, поворачивая голову в сторону Гуменника. — Друг, Влад Дикиджи, ты должен его знать, — ответил Петр, что-то печатая, — нас зовут на прогулку. Ну, как на прогулку, в клуб, скорее. — «Нас»? — удивленно вскинул брови Илья, приподнимаясь на лопатках, — Что, прям и тебя, и меня? — Ну, я словом обмолвился, что ты у меня типо в гостях — взъерошил волосы Петр, — понял? — Так? — И Влад очень хочет с тобой познакомиться, — покачал головой Гуменник, листая переписку в телефоне, — он твой фанат, можно сказать. — Ну, — хмыкнул Илья, — I do have a lot of fans, I'll admit. — Гордыня, так-то, грех, Малинин, — улыбнулся Петр. — Похоть тоже, разве нет? — выдохнул ему в губы фигурист, нависая над Гуменником. — А у нас не похоть, — отложил он телефон, целуя Илью, — у нас любовь.       Немножко опоздают, с кем не случается? В Питере вон какие пробки, да!

***

      Было так шумно, что давило на голову. Илья раз десять сфотографировался с Владом, десять раз пожал ему руку и пару раз похвалил его четверной аксель. Малинин уже был готов себе оторвать мозг, потому что он мало того, что не сильно любил клубы, так еще и пить не умел и не любил. Он вообще впервые с Петром напился, хотя там он и не пил сильно, но все-таки.       Компания была веселой: девушка, с которой он познакомился, когда был на тренировке у Гуменника, вроде бы ее звали Соней Муравьевой, этот Николай Угожаев, а потом, когда они, на счастье Малинина все-таки вышли из этого шумного ужаса, пришла знакомая Муравьевой из ее штаба, Алина. Ну и этот Влад Дикиджи, конечно же. Все, как на подбор: никто не пьяный, но все веселые. Илья старался держаться рядом с Гуменником, потому что он был как щит со своим спокойствием. Вопрос был только в его, как оказалось, лучшем друге. — А чего они так близко общаются, — еще в клубе пытался докричаться до Сони Муравьевой Малинин, указывая на Дикиджи и Петра. — Так они друзья лучшие чуть ли не с детства, — пожала плечами девушка, попивая безалкогольный коктейль.       Вот как? Друзья? Прям друзья-друзья? Интересно, очень интересно, как же можно так с друзьями обниматься. — Что, прям с детства? — Да, а что?       Да уже, походу, и ничего.. вообще, видимо, уже ничего, потому что в груди зарождалось какое-то странное, ни на что не похожее чувство. Оно было таким, мерзким, писклявым и тощим, набирало силу и снова спадало, потом снова набирало силу, а потом хотелось этого Влада убить. Это было.. странно. И ново. И не нравилось. Совсем не нравилось. — Эй, — тронул его за руку Петр, пока они шли в квартиру Дикиджи, чтобы, как тот выразился, потусоваться «по-взрослому», — ты чего хмурый такой? — I'm okay, — тряхнул плечом Илья, натягивая улыбку. Такую, мерзотненькую, как оказалось позже.       Тусовка по-взрослому, в стиле профессиональных спортсменов, которые на льду катаются чаще, чем ходят по земле, была несколько отличной от других в своем представлении: правда или действие, почему-то Муравьева предложила бутылочку, на что мужская часть коллектива сказала, что в этом они участвовать не будут. Хотя Илье очень хотелось на виду у всех поцеловать Гуменника. Вот прям очень хотелось.       Остановились на правде или действии. Удивительно, но вопросы задавать никто не стеснялся. Особенно Горбачева, которая всех пыталась вывести на чистую воду, пару раз подкалывая Соню в том, что та должна выбрать действие. Когда очередь дошла до Гуменника, стало страшно. — Петя, давай, правда или действие, — улыбнулся Угожаев, поедая чипсы, предложенные Владом. Илья к ним, к слову, даже не притронулся. — Правда, — ответил Петр, понимая, что будет сейчас какой-то нонсенс. — Кого выберешь: Влада Дикиджи или Илью Малинина? — закидывая чипсину в рот и отбивая пять Муравьевой, спросил Николай. — Странные вопросы, — покачал головой Гуменник, косясь на Илью. Скажет его — понятно станет сразу, скажет Дикиджи — пиздец Петру, — в каком смысле выбрать? — Ну просто, кто круче. — Да они оба нормальные, я не могу ответить на этот вопрос, задавай другой, — вздохнул фигурист, наблюдая за тем, как Илья закатывает глаза. — Тогда ладно, вопрос пожестче, — ухмыльнулся Угожаев, — как относишься к «малиннику»?       Все замолчали. Опа. — В смысле? — Ну, хорошо, плохо, ты нам скажи, мы поймем. — Да никак не отношусь, я таким не занимаюсь, — засмеялся Гуменник. Он попал. — А где туалет, кстати говоря? — подал голос Малинин. Хотелось уйти хотя бы на секунду. Это начинало раздражать. — А, вторая дверь слева, — показал рукой Дикиджи, — по коридору. Вон, там еще выключатель.       Илья кивнул, улыбнулся, кинул взгляд на Петра и пошел. Хотя бы в туалете посидит минут пять, а там уже и водичкой умоется холодной..       Закрыв за собой дверь, Малинин опустился на край ванной. Блядь. Он потряс головой. Бред, бред, бред. Он не может ревновать, это же ерунда. Что здесь за дебилизм в его голове происходит? Они спят вместе, сказали, что любят друг друга, только почему на душе кошки так сильно скребутся?       Он встал, подошел к раковине, включил воду, умылся теплой водой, пригладил волосы и услышал за дверью туалета громкую музыку. Что-то они явно слушали на колонке, которая стояла в комнате Влада. Ладно. Посидит еще.       В дверь постучали. Илье думать сильно не надо было, кто это, потому что только один человек мог бы за ним пойти. — Тебе громко? — спросил Петр. — A little bit, — ответил Малинин, думая, что ему предложат. — Пошли в другую комнату, там балкон, постоим, — кивнул на темный дверной проем Гуменник и схватил фигуриста за локоть, — Ну? — спросил он, заводя Илью в темноту. — Что? — хмыкнул он, складывая руки на подоконнике и вдыхая свежий воздух. — У тебя на лице написано то, чего я понять не могу, — спокойно констатировал Гуменник, прислоняясь спиной к выступу. — There is nothing on my face, не придумывай. — Я не слепой.       Малинин отошел от подоконника и развернулся к Петру. Господи, как же тот был красив: волосы чуть взъерошены, футболка не заправлена, руки сложены на груди, а этот взгляд.. Нет, Илья не мог оставить такую красоту без своего вмешательства. Думать он не умел, не хотел и предпочитал не хотеть этого делать. Поэтому идея поцеловать Гуменника пришла внезапно: тот и не сильно сопротивлялся, но Малинина оттолкнул. — Ты с ума сошел? — шикнул он на него. — А если увидят? — А если увидят, — прислонился к уху Малинин, — then they'll figure out for themselves who you would pick, — рука скользнула вниз и нащупала молнию джинс, — только ты сильно не шуми, аlright? Кто знает, — Петр рвано вздохнул, а Илья продолжил, — как твой best friend отреагирует, — фигурист закрыл Гуменнику рот ладонью, — на минет в его квартире.       Оглянувшись на дверной проем, который, слава богу, был направлен не на них, а чуть в бок, Малинин усмехнулся: вот его пик славы. Делать минет, стоя на коленях перед российским фигуристом, чтобы доказать свою значимость.       Петр шумно вдохнул, когда Илья коснулся губами члена. Матерь божья, каков же его грех на данный момент, Гуменник и представить себе не мог. Малинин делал все аккуратно, выверено, доводя фигуриста до исступления, чтобы тот чуть ли не стонал в голос. Благо, там музыка играла, и не слышно было никаких посторонних звуков. Слава богу. Или не ему, но сейчас не было важно. — Помедленнее, — задыхаясь, попросил Гуменник. — А еще чего? — поднял на него глаза Илья и выпустил член изо рта, придерживая его рукой. Блядский инкуб. Петр кончит только смотря в эти горящие похотью голубые глаза. — А еще мо.. — он закрыл рот ладонью, опуская другую руку на макушку Малинина, — можно меня не ревновать к кому.. — он снова закрыл рот, потому что Илья взял особенно глубоко. Вот же сука, — ..попало.       Малинин ничего не ответил. Ну, был несколько занят, если так подумать, совсем капельку, буквально чуть-чуть. Как же это все казалось правильным, когда Петр все-таки начал направлять Илью, вцепившись в его мягкие волосы. Малинин сам бы кончил от такого, были бы они в их квартире. — Знаешь, Илья, — рвано дыша, пытался сказать Гуменник, — у меня отец священник, ты в курсе.. — он прервал свою речь, закусил губу и откинул голову, почувствовав макушкой холодную стену, на которую надуло воздухом с улицы от неприкрытого окна, — он говорил, что я попаду в рай, в царствие небесное, когда умру.. потому что я, — он толкнулся в горло Ильи, от чего тот застонал, — не грешил и верил в исповеди.. так скажи же мне, считается ли то, что ты меня отправляешь в царствие небесное такими своими.. — он выругался, — действиями?       Оргазм наступил оглушительный. Илья опять сделал гадость, потому что не послушался сильной руки на макушке и не дернулся ни на миллиметр. Петр не позволил себе громко застонать, чтобы не привлекать внимание ребят, потому что иначе пришлось бы объясняться, а объяснить в таком случае хоть что-то получилось бы плохо. Он оперся на стену всем телом, тяжело дыша.       Илья, довольный и улыбающийся встал, вытер рот, застегнул Гуменнику заботливо ширинку и шепнул ему на ухо: — It definitely counts. I'm a jealous bitch and your greatest sin.       Малинин подмигнул ему и ушел к Дикиджи и остальным играть в настолки, которые, как он услышал краем уха, пока был занят любимым делом, достали ребята. Гуменник усмехнулся, протер лицо рукой, запустил руку в волосы и вздохнул.       Илья полная дрянь и гадость. Слава богу, что любимая, а с остальным они разберутся позже.