The winner(?)

      У Татьяны Малининой был зоркий глаз, стальные нервы и чуткая душа. Она замечала все, следила за всем, сочувствовала каждому и любила своих детей до безумия, переживая вместе с ними их взлеты, падения, проблемы, ужасы, радости и горести. Потому что она, прежде всего, мать. Она, прежде всего, не тренер, не фигуристка, а мать, которая родила и воспитала сына и дочь. И у сына явно были проблемы. Большие, серьезные, о которых знал Роман, молчавший как рыба, и говорил, что Илья просто устал под конец сезона.       Илюша, как ласково она величала свое чадо, всегда был непоседливым. Всегда бегал, прыгал, потом стал кататься на коньках, а потом — под громкие удары материнского сердца — ездить на соревнования. Крутить прыжки. Прыгать сальто. Но вместе с этим он оставался таким же добрым, таким же улыбчивым и невероятно склонным к самобичеванию, потому что тоже был человеком.       Да, он собрался после Олимпиады. Да, стал сильнее, эта ситуация его закалила. Но вместе с этим он все еще был ее сыном. С кошками, которых так сильно любил, с взъерошенными с утра волосами, с разбросанными по комнате вещами, с громкими разговорами с друзьями, с ночными гулянками во время отдыха в конце сезона — он был ее сыном. Татьяна видела, что с ним что-то не так. И это ее настораживало.       Сначала был послеолимпийский сезон. Чемпионат мира, шоу, тренировки, на которых Илья пахал так, что материнское сердце сжималось все сильнее. Илья падал и вставал, делал лучше, больше, радовал тренера и отца, а Татьяна молча смотрела, как ее сын забивает что-то внутри себя, какую-то боль и пустоту неистовой усталостью, чтобы вечером просто проваливаться в сон.       Она помнит, как он изменился в день, когда решил съездить в Россию. Развеяться, так сказать. Он и правда мечтал всегда туда попасть, но никак не удавалось: то различные шоу, то график загруженный, то еще множество причин, которые так расстраивали Илью. А потом — оп: золото на ЧМ-2026. Оп — вопрос от репортера. Оп — вещи собраны, а ее ребенок стоит счастливый до невозможности, не может скрыть улыбку и блестящие от радости глаза. Татьяна Валерьевна смотрела на него и думала, что он просто рад сменить обстановку. Ну, впрочем, она была права…       Каково же было ее удивление, когда где-то через пять дней ей попались его фотографии с фигуристами из Санкт-Петербурга, где он стоит счастливый, улыбается в камеру и машет рукой. А потом еще стрим, где его спрашивают про российского спортсмена Петра Гуменника. А потом еще его испуганное лицо, когда ему позвонили, и он, выключив в этот момент микрофон, несколько нервно, но все же обворожительно улыбается, теребя край футболки. Не своей футболки. Татьяна даже не сразу поняла, что не так. Просто знала, что что-то не так, и все. А потом присмотрелась и поняла, что это не футболка Ильи. И что фон мало смахивает на гостиницу, о которой ей так радостно вещал муж в трубку. Тоже, кстати говоря, несколько нервный.       Женщина думала. Долго думала и решила, что пока ей это все не особо и нужно. Расскажет если — хорошо. Не расскажет — его дело. Но по приезде он стал… другим. Это был не тот Илья, которого она помнила, которого растила. Делал все будто через силу, постоянно зависал в телефоне, улыбался кому-то, сбегал с ужинов во двор поговорить — под покачивание головы Романа Константиновича. А Татьяна ждала. Не могла сложить никакого пазла, ждала и думала, что же происходит.       Она наблюдала за улыбкой до ушей, когда сыну приходило какое-то сообщение, замечала, что по ночам в его комнате горит свет, замечала, что он стал больше ходить гулять, чтобы потом вернуться и просто провалиться в сон. Ранними утрами она вставала и видела белые отблески света из-под двери. Все это было странным. Очень.       Первую неделю, как подмечала Татьяна, Илья вообще был сам не свой. Старался ни с кем не говорить, прыгал до упаду, занимался и никуда не ходил. Просто закрылся. Как после Олимпиады. И если тогда все было плюс-минус понятно, то сейчас… Да и Роман странно на сына смотрел. Очень. Но молчал. Значит, надо ждать? Ждать долго не пришлось, как оказалось, потому что Татьяна Валерьевна извелась бы точно. Как минимум — от нервов, как максимум — просто так.

***

      Утро началось не с чашки кофе, как бывало обычно. В холодной питерской квартире, где Петр только что разлепил глаза, зазвонил пронзительным визгом телефон. Точнее, звук казался пронзительным визгом, потому что после сна всякий шум режет ухо. — Здравствуйте, — откашлялся Гуменник. — Вероника Анатольевна? — Петруша! — радостно воскликнула тренер. — Ты что, спишь еще? — удивилась она, что-то параллельно рассказывая не ему. — А… — Петр провел рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. Он почти до утра говорил с Ильей, хотя они обещали всего часик. Часик перерос в два, потом в три и Гуменник уже отрубился, слушая, как Илья готовит себе ужин или что-то типа того. — Да, в вузе было много домашнего, пока сделал, пока лег… — Петенька, — защебетала Дайнеко, — я тут созвонилась с Рафаэлем Владимировичем… — Так, — резко сел на кровати фигурист, просыпаясь. — Насчет? — Он попросил тебя в Америку, — с улыбкой сказала тренер, — сказал, что хочет с тобой поработать. Ну, я там договорилась... — В Америку? — сердце пропустило удар. Куда? Еще раз — в Америку? К тренеру Малинина? Правда? Тренироваться... с ним? — В Америку, Петруша, да, — быстро повторила Дайнеко. — В общем, он сказал, что, может быть, объединит тебя со своей группой, которую тренирует, ну, с Ильей Малининым, кто у него там еще — ты понял, да? Будете вот как мы — друг у друга учиться. Понял?       А Петя уже ничего не понимал. Он что, правда поедет к Малинину? К Илье? О господи. — На сколько? — хриплым голосом спросил Гуменник. — Вообще он там что-то гениальное планирует, — хмыкнула Вероника Анатольевна. — Говорит, что надо тебя поднатаскать, а то мало ли что: откроют международные соревнования, а ты и не готов. Так что вообще он тебя месяца на четыре просит, а там уже… — Сколько? — Четыре. Ну, я еще не знаю, может быть меньше, может больше, — вздохнула Дайнеко, — так что ты давай, отпрашивайся у родителей, хотя ты уже здоровый лоб, но предупреди, хорошо? И в университете предупреди. Смотри, вообще у тебя на сборы где-то неделя, а там уже... Все, Петя, я побежала, у меня тут трам-тарарам! — попрощалась с ним женщина. И, прежде чем Гуменник расслышал на заднем фоне какую-то детскую кричащую, громкую возню, в трубке послышались гудки.       Петр не мог понять, за что ему такое счастье. Он сидел и улыбался, как идиот. Два месяца прошло с тех пор, как Илья уехал обратно. Два. Два месяца они оба страдали и мучились, созваниваясь и переписываясь почти сутками, засыпая под мирное сопение из динамика. И вот Гуменник приедет. Он приедет, приедет и обнимет, поцелует — Господи, да он все сделает, что можно! Надо написать, надо срочно…       Стоп. А вот если... сюрприз? Сюрприз, да. Можно же ничего не говорить, а потом внезапно так... Приехать. Обрадовать. Получить порцию горячих поцелуев, крепких объятий, еще парочку всяких приятных вещей и со спокойной душой радоваться жизни. Потому что Петр соскучился очень сильно. Скучал прямо до невозможности.       Гуменник перевел взгляд на верхнюю полку с иконами. Оттуда на него все так же неизменно взирала Дева Мария с Иисусом Христом на руках. — Господи, — Гуменник перевел взгляд на иконы и перекрестился, — пресвятая Богородица, — шепотом сказал он, — спасибо тебе.       А она лишь улыбалась и благословляла его, окидывая светлым, чистым взором. Молитвы никогда не остаются без ответа.

***

      Виза, вещи, виза, академ, снова виза, разговоры с Ильей, который понять не мог, почему Петр такой радостный, опять виза, чемоданы, одобрение визы, которая Гуменнику уже неделю снилась в самых страшных снах, и вот он стоит в аэропорту. Под руку с отцом, который помогал фигуристу тащить два чемодана с вещами. Вероника Анатольевна, естественно, с ним не поехала — не бросать же ей тренерство на целых четыре месяца, как иначе? — Петя, — спокойно сказал отец, — будь осторожнее, не делай глупостей.       Видимо, Гуменник настолько радостно закивал головой, что Олег вздохнул, вскинув брови. — Хорошо, пап, все будет отлично, — улыбнулся Петр, забирая из рук отца чемодан, — буду звонить, писать. Маме тоже буду звонить и писать. Всем буду звонить и писать, чтобы никто не нервничал. — Ты сам-то не нервничай, пожалуйста, — покачал головой отец Петра, — ради Бога. — Все будет хорошо, правда, — кивнул Гуменник, переводя взгляд на табло. Где-то там, в далекой, казалось бы, Вирджинии, спал Илья. Один. Недолго, но пусть еще насладится холодной постелью. Или помучается, кто знает.       Улыбка с его лица не сходила ни на минуту.

***

      Почему Петр, сволочь такая, не брал трубки?       Это был единственный вопрос, с которым Илья проснулся и сидел за завтраком, потому что все раздражало. Особенно игнор Гуменника. Вот это раздражало больше всего. На улице светило яркое солнце, которое тоже бесило. Без Петра бесило все, без исключения. А, вот — объявился, ты глянь! — Алло, — в телефоне раздался уставший голос. — Привет. — Кхм. — Содержательно, — хмыкнул Петр. — Как дела? — How do you think someone feels after being ignored for a whole day? — спросил Малинин, допивая чай и ставя кружку в посудомойку, не отнимая телефона от уха. — Согласен, прости, — вздохнул Гуменник. — Так, как дела? — Сейчас поеду на тренировку, — ответил Илья, — а ты… ты вообще в норме? Pretty sure it's like 4 a.m. where you are right now. — Ну, ты почти угадал, — как-то странно протянул Петр. — Погоди, десять минут, я тебе перезвоню, хорошо? — My God, — закатил глаза Илья, но звонок сбросил. Не звонил сутки, а сейчас вон что. Ты посмотри, что выдумал. Вот так отношения и рушатся!       Садясь в машину и кидая сумку на заднее сиденье, фигурист задумался. Что это за его «почти угадал»? Это что вообще такое? У них разница восемь часов. Илья у себя время не помнит, зато помнит, сколько в Петербурге. Очень странно, думалось Малинину, очень странно.       Уже когда он подъезжал к арене, телефон снова зазвонил. Ну как же Илья мог не снять трубку? — Прости еще раз, и еще раз привет, — радостно сказал ему Петр. — Вопрос на засыпку, — начал Малинин, — It's four a.m. for you. And you're still awake. Почему? — Ну-у, — протянул Петр, — это не сильно важно. Погоди, меня Рафаэль Владимирович зовет. А нет, — выдохнул он, — не меня. Еще посижу. — Где ты посидишь? — хмыкнул Илья, выходя из машины и забирая сумку с заднего сиденья, — в четы... — он остановился. Замер. Перестал слышать собственное дыхание, — hold on. What did you just say? — А что я сказал? — Who's calling you? — Рафаэль Вла... у-у, — протянул Гуменник, — на кого он так кричит, господи. Ужас. Слава Богу, что не на меня. Я вон, в раздевалке потихо…       Малинин сбросил вызов, пикнул ключами машины, чтобы закрыть ее, запихнул телефон в карман, схватил сумку и ломанулся на ледовую арену. Так быстро он не перебегал турникет никогда. И уж точно не несся так в раздевалку. Охранник проводил его странным взглядом, но оно и понятно.       Дверь открылась быстро. Илья даже вздохнуть не успел. Ахуеть. — Привет, — во все тридцать два зуба улыбался стоящий напротив него у шкафчиков Петр. — Я вот решил на тренировку заскочить. Далековато, конечно, но…       Он даже не закрыл дверь. Не повернул дрянной замок, не снял легкую куртку, которую надевал под ворчание мамы, он скинул сумку с плеча и каким-то немыслимым образом оказался в объятиях Гуменника. Он сжал его так сильно — он так скучал, он был так рад, он понятия не имел, когда был счастливее. Возможно, сегодня. — Я тоже скучал, Илья, ослабь хватку, — хрипло попросил фигурист. Малинин просьбу выполнил и распустил объятия.       Он даже не понял, как так вышло, что он уже стоял и покрывал быстрыми, смазанными, горячими поцелуями лицо Петра — под его смех. Господи, боже мой, что может быть лучше? Что может быть лучше, чем это? — I missed you, I missed you so much, — шептал он между поцелуями, ловя чужие губы и чувствуя на талии теплые, родные руки. Он путал пальцы в волосах, притягивая его за затылок ближе и чуть ли не сталкиваясь зубами. Господи. Господи… — Илья, увидят же... — пытался сказать ему хоть что-то Петр, улыбаясь в поцелуи, сжимая его в объятиях и вдыхая родной запах, чувствуя родной жар — все, чего ему так не хватало и что наконец вернулось — Who the hell cares? — Малинин отстранился от Гуменника и посмотрел ему в глаза. Сердце зашлось невероятным галопом, когда он снова увидел этот теплый взгляд, в который когда-то влюбился и который полюбил так сильно, что теперь уже не отпустить.       Они были счастливы. Наконец-то судьба, эта веселая шутница, которая любит играться чужими жизнями, вернула их на место. Друг к другу. В этот горячий, голодный поцелуй.