The winner(?)

      Умел ли Илья думать головой? Возможно, да. Точнее, конечно, умел, это же Илья Малинин, он — гений фигурного катания и Бог квадов. Думал ли Илья головой, когда смотрел в глубокие карие глаза, в которых отражалась вся вселенская любовь?.. Ну. Нет. То есть, конечно, где-то там, далеко, наверное, думал. Наверное. Но когда он целовал чужие губы после долгой разлуки, о том, чтобы думать, речи уже не шло. Он был так рад и так счастлив, что в принципе думать теперь не хотел вообще. По крайней мере, на то время, пока Гуменник приехал в Америку, он точно не собирался этого делать. — Илья, у тебя тренировка. У меня пока нет, но нам надо появиться хотя бы на льду.       Да, обязательно. Только он нацелуется сначала, а потом уже и тренировки, и лед, и все остальное. И остальное от остального. Петр всегда был правильным. Ну конечно — сын священника, мамина гордость и папина радость, золото российского фигурного катания. А это золото сейчас пыталось не задохнуться от переизбытка чувств, прижимая к себе Илью Малинина, который был готов на стену лезть от того, как ему хорошо. — Илья, сегодня каска... — дверь резко распахнулась. Малинин услышал голос отца за своей спиной, отскочил от Петра — весь взъерошенный, испуганный, а Гуменник как ни в чем не бывало поправил задранную футболку и волосы.       Роман Скорняков застыл в дверях, переводя взгляд то на Илью, то на Петра. Один был до ужаса счастливый, раскрасневшийся, с распухшими губами и хлопающий глазами, а второй — спокойный, тоже счастливый, пытающийся скрыть улыбку, и в принципе державшийся, как мог. — Я вот сейчас выйду, — показал за спину пальцем Роман Константинович, пытаясь вернуть ошалелое выражение лица в привычное и рабочее, — зайду и сделаю вид, что я вообще ничего не видел. У вас минута, чтобы привести себя в... — Скорняков кашлянул, — в божеский вид.       Он развернулся, вышел и закрыл дверь. Глубоко вздохнул, досчитал до десяти, прикрыв глаза, успокоился, прокашлялся и зашел обратно. Илья был все еще счастливый. Ну, впрочем, это понятно. Петр пытался не заржать. Откровенно закрывал лицо рукой и изо всех сил старался не засмеяться в голос. Ладно, ситуация комичная. — Здравствуйте, Роман Константинович! — громко сказал Гуменник, протягивая руку и все еще стараясь держать себя в руках. — Здравствуй! — Скорняков пожал ему руку. — Ну, сынок... — он повернулся на Илью, который то белел, то краснел, хотя чего уже бояться. Роман морально себя готовил к тому, что когда-нибудь он это увидит, когда-нибудь такое должно было случиться — как в самом тупом ситкоме. — Каскады сегодня отрабатываем, да? — Да, да, yes, — закивал Илья, — я вот только переоденусь, wait a minute. — Нет, давай не надо! — поднял руку Скорняков, и Петр взорвался хохотом. — Dad! — возмущенно воскликнул Малинин, разводя руками и переводя взгляд на Петра, — You! Petr! Пап, — он перевел взгляд на отца, — это не то, что ты подумал! — А! — кивнул Роман Константинович, — Ну да, ты же не гей. — Я? No-no-no! — отрицательно замотал головой Малинин, чем вызвал еще один взрыв хохота у Гуменника. — Точно? — вскинув брови, спросил у него Скорняков, — One hundred percent?       Илья, наконец, отмер. Покачал головой, закатив глаза, и отвернулся к шкафчику. Повернул голову в сторону валяющейся спортивной сумки, рывком поднял ее с пола, достал коньки, зашвырнул сумку в шкаф, сел на скамью и начал зашнуровываться. — Ты когда приехал? Мне Рафаэль Владимирович только утром сказал, что ты прилетишь где-то вечером, — обратился Роман к Гуменнику, который уже отсмеялся и вытер слезы в уголках глаз. — Ты знал и не сказал? — удивленно поднял голову Илья на отца. — Не успел, — пожал тот плечами, — ты у нас шустрый парень, как выяснилось. — Вообще, шустрый я, — откашлялся Петр. — Билеты получилось взять хорошие. Я приехал где-то в три, поехал в отель, поспал, вот решил заглянуть на тренировку. Сегодня не катаюсь — так, просто посмотреть. — Ну да, — покачал головой Скорняков. — Как просмотр? — Кстати, Петь, — невзначай бросил Малинин, вставая и отворачиваясь к зеркалу. — Где ты остановился? — А тебе, Илюша, для чего сия информация? — вскинул брови Роман Константинович. — Для общего развития. — Ах, для общего развития, — многозначительно протянул Скорняков, — ну, у тебя на «общее развитие», — он посмотрел на наручные часы, — минут пять. Предыдущая группа заканчивает тренировку, потом пойдем с тобой покатаем каскады. И Рафаэль Владимирович придумал новую дорожку шагов, потренируем ее. Кстати, — сказал он, уже стоя на выходе, — явись, пожалуйста, в приличном виде.       Дверь за ним закрылась, и Малинин облегченно выдохнул, плюхнувшись на скамью и взъерошив волосы. — Твой отец — святой человек, — хмыкнул Гуменник, — дай бог ему здоровья. — I guess he's just accepted it at this point, — покачал головой Илья. — С чем? С тем, что ты точно «не гей»?       Малинин фыркнул, встал, показал средний палец и вышел из раздевалки. Оба понимали, что, если бы он остался, вряд ли бы через пять минут вышел в нормальном, как выразился Роман Константинович, виде. Петр еще минуту стоял с глупой улыбкой, прислонившись спиной к холодным металлическим шкафчикам. Господи, как же он был счастлив.

***

      Арена гудела. Звук коньков о лед, голоса где-то за бортиком, отдававшиеся эхом — все это было родным. А еще роднее был обладатель невероятно пронзительного и красивого взгляда, который, скрестив руки на груди, сидел на трибунах и делал вид, что наблюдает за всеми, хотя смотрел только на одного человека. И ловил взгляд его голубых глаз. Он скучал так сильно, что в груди щемило сердце. Он хотел его поцеловать, обнять, но не мог. А сегодня смог. Наконец-то он был дома. — Значит, — читал в записной книжке и обрисовывал руками в воздухе что-то непонятное Роман Константинович, — сейчас каскады, потом аксель про... — он поднял глаза на Илью, который явно был повернут не в сторону отца, — Илья. — Huh? Yeah, I'm listening, — закивал Малинин, отрывая взгляд от трибун. — Что я только что тебе сказал? — Дорожка шагов, — уверенно ответил фигурист. Попытка не пытка. — А, то есть я пять минут разглагольствовал в пустоту? — спросил Скорняков и, увидев, как на лице Ильи отразилось непонимание, добавил, — дорожка шагов была пять минут назад. Я тебе уже про каскады рассказываю. — Oh, — коротко ответил Малинин, отводя взгляд в сторону. — Ого, — парировал отец, — так вот, — продолжил он, снова переведя взгляд на записи, — смотри, давай попробуем с тобой для размин...       Он выгонит Гуменника из Штатов первым рейсом. Роман Скорняков положил книжку на бортик и за макушку повернул сына к себе обратно лицом. — Да я слушаю! — Если уж и слушаешь, то явно не меня. — Not true, — насупился он. Глазки опять покосились куда-то явно не на лед и не на отца. Роман вздохнул и прикрыл глаза. Открыл и щелкнул перед лицом Малинина пальцами. — Иди на лед, — скомандовал он, — хоть взгляд в сторону Гуменника — и расскажу матери.       Илья быстро снял чехлы и с выражением страха на лице вышел на лед. Маме лучше было пока ничего не говорить. Хотя он не знал, как она отреагирует и стоит ли ее волновать, но говорить не хотел вообще. Так-то он больше боялся реакции отца на его... перформанс. Но Роман Константинович либо уже прошел внутреннюю терапию у себя в голове, либо просто старался делать вид, что все в порядке. В любом случае и Илья, и Петр были ему благодарны. Слава Богу, как величал Гуменник. И Малинин был с ним согласен. Хотя когда он вообще был с ним не согласен?       

***

— Илюша! — послышалось с трибун, когда Малинин выкручивал еще один идеально чистый четверной аксель.       Илья остановился, отдышался и подъехал к бортику. — Ты уже вовсю тренируешься, меня даже не подождали, — улыбнулась ему мама, спускаясь по лестнице, — а там не Петр Гуменник ли, случаем, сидит? — Да, — кивнул Роман Константинович. — Он к Рафу. Ты уже с ним познакомиться успела? — Конечно, — улыбнулась Татьяна. — Хороший, интеллигентный мальчик. Я его прокат смотрела на Олимпийских играх. — Ну да, он очень интеллигентный, — выделил Скорняков, переводя взгляд на побелевшего Малинина. — Да, Илья? Они же с Ильей лучшие друзья. — Правда? — посмотрела на сына Татьяна Валерьевна. Илья кивнул. А что ему надо было сказать? Что они готовы прямо сейчас уехать в отель и потрахаться? Что Илья страдал два месяца и хотел его хотя бы обнять? Хотя бы раз? — Правда, — ответил Скорняков, ловя умоляющий взгляд сына. — Ладно, — перевел он тему, — новая дорожка. Тань, мы думаем, куда бы ее можно было поставить в программу.       Илья уже о дорожках почти не думал. Твою мать, и что он скажет маме? А он вообще скажет? Разочаруется ли она в нем? Даже если разочаруется... а что он может сделать? Гуменника он не разлюбит. Тут без вариантов. Отец уже на его стороне. Ну, он надеется, на его стороне — по крайней мере, хотя бы слегка. Илья глубоко вздохнул и перевел взгляд на трибуны.       На него смотрел Петр. Конечно же на него — на кого еще он мог смотреть? Он ведь тоже скучал. Он говорил об этом не так часто, но Малинин знал: скучал он не меньше Ильи. Причем сильно. Причем очень сильно, так сильно, что хотелось сжать и не отпускать никогда, срастись в одно целое и жить в каком-то странном, счастливом симбиозе. Больше желаний не было. В голове набатом стучало, пока он тренировал очередной каскад, что Петр смотрит на него. Только на него. От этого прыгалось легче, выше, лучше. После каждого идеально чистого выезда и приземления Малинин поворачивался в сторону отца, который вздыхал и кидал взгляд на трибуны, где с восторженной улыбкой хлопал уставший после перелета Гуменник.       Счастливым себя Илья чувствовал просто до невозможности.

***

— Пап, — протянул после тренировки Илья, выдохшийся, но ни разу не упавший, — listen. — А можно я уже откажусь? — Ну, я же твой сын, you should love me, — похлопал глазками Малинин, делая еще один глоток воды из бутылки. — Можно я один день в году не буду тебя любить? — умоляюще попросил Роман Константинович, кладя в сумку записную книжку. — No, — улыбнулся Илья. — Пап... Слушай, а вот... — Ну? — Помнишь, что у меня, вот чисто технически, есть квартира? Вы мне дарили на двадцать лет, — Илья посмотрел на отца, который выглядел безнадежно. — Илья. — Нет, ты послушай! Ну не может же он жить в отеле, а потом снимать квартиру. Давай у нас он будет снимать! — умолять Малинин умел. Особенно отца. — Илья, — повторил Роман Константинович. — Скажи, вот вы, — он вздохнул и потер переносицу, — станете жить вместе. Допустим. Как в Питере. Что мы маме скажем? — I thought you'd help me. — Я, по-твоему, что должен ей сказать? Предлагай идеи.       Малинин вздохнул. Ну не мог он вот... вот так. Как ему теперь спать в своей холодной постели в родительском доме, зная, что буквально в одном городе с ним живет Гуменник. И он не с ним. — Ну ты мне ключи дай, please, а потом разберемся. Пап, — он умоляюще посмотрел на отца.       Подумать только, буквально два с половиной месяца назад он боялся сказать отцу, что встречается с мужчиной, а сейчас просит у него ключи от квартиры.       А что Роман мог сделать? Вот что он мог сделать? Отказать сыну? Ни за что. Да как он мог вообще такое сделать, видя, как Илья два месяца ходит смерти подобный? Как он мог, видя, каким счастливым был его ребенок, когда прыгал аксель и видел на трибунах Гуменника? Как он мог, если видел, что его сын влюблен?..       Он достал из заднего кармана сумки кожаную ключницу. Какую-то очень дорогую — неважно, главное было то, что внутри. Там лежал запасной ключ от входной двери, ключ от калитки, от машины, от раздевалки на арене, ключ от квартиры, который Илья отдал ему за ненадобностью: жил он с родителями, потому что, во-первых, проще добираться, а во-вторых, ну просто удобнее. Зачем им разъезжаться, если пока у Малинина не было ни семьи, ни отношений? Ну, вот и появилось второе. Про первое Скорняков старался не думать.       Отцепив металлический ключ от крепления, он вручил его Илье вместе с колечком. Такой благодарности в глазах сына он не видел никогда. Разве что, возможно, когда он принял его отношения, но Роман не помнит. — Thank you, — улыбнулся Малинин, порывисто обнимая мужчину. — Спасибо, правда. — Илья, — позвал он бодро удаляющегося в раздевалку сына, — прости меня.       Он понаблюдал за меняющимся выражением лица и продолжил: — Прости за те слова после Олимпиады. Мне жаль.       Малинин застыл вполоборота, хлопая глазами. Мимика отразила все — от недопонимания до болезненного осознания. — I'm not offended, — сказал он, пожимая плечами, — все в порядке. Спасибо.       Почему-то после этого «спасибо» стало легче. Роман выдохнул. Стало и правда чуть-чуть свободнее дышать. Может, он все еще корил себя бессонными ночами за то, что тогда это сказал. Может, переживал, что Илья набьет себе слишком много жизненных шишек. Он не знал. Но стало легче — и от того, что этот несносный сын священника, который с любовью смотрит на Малинина, прилетел к нему, и от счастливой улыбки Ильи, который похож на щенка, которому впервые купили хорошее лакомство, и от того, что его ребенок ему доверял. Это было... главным.       Наверное, это было главным.

***

— У меня две новости, — сказал Илья, крутя на указательном пальце ключ, заходя в раздевалку и защелкивая дверь. — One great, and one just okay. С какой начать? — Давай с «ничего такой», — оторвался от телефона Гуменник, переводя взгляд на ключ и вскидывая брови. — Тебе не нужно тратить деньги на съем жилья, — улыбнулся Малинин. — А отличная? — Будешь жить в моей квартире. — А ты разве не с родителями живешь? — удивленно сказал Петр, поднимаясь со скамьи. — I've got my own place too, — закатил глаза Малинин, — просто удобнее в доме жить. Вопрос вот в чем, — притворно задумался Илья, переводя взгляд на ключ, — как будешь расплачиваться за мою милость? — Вот как, — ухмыльнулся Петр. — Я должен расплатиться? — Чисто символически должен. Не хочешь денежно — можешь натурой, — скалится Илья, снимая ключ с пальца и кидая его Гуменнику, который ловит его ладонью. — Жук ты, Илья, — губы расползаются в улыбке. Петр скучал. Сильно. Невозможно, настолько, насколько это вообще можно почувствовать, не потеряв сознание. Он устал с дороги, ему хочется еще поспать, но он хочет Илью. Просто обнять его, обнять и прижать к себе. Что, собственно, он и делает, вставая и подходя к Малинину.       Руки скользят по талии, прижимая ближе. Илья утыкается носом ему куда-то в шею. Они стоят неподвижно, потому что просто хотят побыть рядом. Они не виделись два месяца.       Малинин не выдерживает первым. Поднимает глаза, впутывает пальцы в чужие волосы, притягивает его к себе за затылок и целует. Долго, нежно, чувственно. Он думал, что умрет без него. Думал, что просто взорвется, потому что не мог жить без Петра — вообще никак не мог. Он не мог спать без его голоса, звучащего на фоне. Он не мог кататься без его внимательного взгляда, вынужденный представлять, что тот и правда смотрит. Он не мог. И в этом была вся проблема.       Они стали частью чего-то целого, неразделимого, большого. Не могли долго существовать по отдельности, перебиваясь встречами. Встречами редкими — долгими, как в этот раз. Малинин на четыре месяца вообще не отлипнет. Никак. Он будет целовать каждый день. Будет улыбаться. Будет есть блинчики с нарезанным бананом. Он будет обнимать. Будет трогать, гладить, чувствовать. Будет жить, дышать... Будет ощущать себя счастливым. Он будет счастлив. Правда. И этого ему так не хватало. Все это время. — Я не хочу ехать домой, — грустно сказал Илья, разрывая поцелуй. — Сбежишь из дома через окно? — подмигнул Петр, притягивая его в новые объятия. — I'll sneak out, — вздохнул Илья. Хотелось, чтобы он был прав. Сбежать он мог. За Гуменником — хоть на край света.

***

Нет, ну чисто в теории

22:03

Who's gonna stop me from going

to my own place right now?

22:03

Илья, ну ты же не будешь сбегать, я надеюсь? 22:05

А чего нет

22:05

Илья 22:05 Я тоже тебя очень люблю 22:05 Но мне Романа Константиновича жалко 22:06

Конечно ты меня любишь

22:06

But what if I were

22:06

With you right now?

22:06

Что бы я сделал?) 22:06

Да

22:06

Поцеловал бы конечно же, глупый вопрос 22:07

What else?

22:07

Может быть еще что-нибудь))) 22:07

Я же сбегу сейчас, без шуток

22:09

Как в Питере прям 22:10 Только костюма Спартака не хватает) 22:11

Question

22:12

Не брал, к сожалению 22:12 А ты меня только в нем воспринимаешь?)))))) 22:12

Я бы пошутил, но не буду

22:13

Ну пошути 22:14

Я куртку ищу

22:18

… 22:18 Твой отец меня убьет. 22:18

Don't worry, I think he

already knows which one of

us is the bad influence

22:19

Вообще-то, начал как бы я... 22:20

Видишь, как ты меня

развратил

22:20

— Куда путь держим?       Илья застыл с телефоном в одной руке, другой натягивая кроссовок. Неуклюже развернувшись, он увидел стоящего отца. Тот скрестил на груди руки и в темноте выглядел довольно угрожающе. — I... э-э... — Тебя к утру ждать или, я так понимаю, не стоит? — Ну... не ждать? — виновато улыбнулся Малинин, натягивая-таки кроссовок. — Что сказать маме?       Вопрос ребром. Ну, Илья подумал, что это лучше оставить на умного взрослого из них двоих. — Sorry, no clue, I gotta go — stuff to do, — быстро проговорил фигурист, открыл дверь, еще раз улыбнулся и побежал по ступенькам вниз к машине.       Насколько сильно он рискует быть повешенным? Рискует. Останавливает ли его это?.. Ты реально едешь? 22:30

Yeah

22:31

У меня флешбеки) 22:32 Встречать тебя также, как тогда? 22:32

А ты планировал

по-другому?

22:32

Ну мало ли) 22:32       Светофор загорелся зеленым. Илья отложил телефон. В голове у него было хоть что-то? Да, знал он, что там пусто, но сейчас все его мысли заполнил один только Петр Гуменник, который что-то ему еще писал. Ничего, потом скажет. Если, конечно, для слов останется место.       Малинин не помнил свою квартиру. Он жил там месяца два, когда ему ее подарили, торжественно вручив ключи. Потом понял, что в этом нет особого смысла: ему удобнее из дома ездить на каток, обсуждать с отцом программы и так далее по списку.       Поэтому, открыв незапертую дверь — потому что от кого Петру запираться, зная, что к нему едет кто-то такой, как Илья Малинин — он уже и планировку не вспомнил. Помнил только, что там были какие-то вещи, пара комплектов постельного белья, на которые он махнул рукой — мол, пусть будут на всякий (вот, видимо, такой) случай, какие-то футболки, штаны, в общем, по мелочи.       Но сейчас было так все равно на это. Было все равно на то, что стоял неразобранный чемодан у двери в прихожей, на косяк которой опирался Гуменник, открывая дверь и встречая гостя долгим поцелуем. Было все равно на то, что они, пытаясь как-то снять куртку, уронили телефон Ильи из кармана. Было все равно на то, что они чуть не побили себе локти, пока пытались на ощупь в темной (наверное, Гуменник и впрямь не любит яркий свет) квартире добраться до кровати.       Хотелось касаться, касаться и касаться. Еще раз касаться обнаженной кожи под одеждой, целоваться, ловить вздохи — как тогда, как два месяца назад, как в ту ночь перед отъездом Малинина. Господи, боже мой, как он скучал по Гуменнику. Как скучал. Как же ему хотелось сейчас раствориться в нем, забраться куда-то в душу, сплавиться во что-то такое... немыслимо нужное.       Илья, которого только что прижимали к кровати, поменял позиции. Ловя удивленный взгляд Гуменника, он прищурился. — Relax, Petr. Let me have my fun, — его дыхание обожгло мочку уха. Гуменник шумно выдохнул. Вот дьявол с внешностью ангела, вот сволочь...       Кое-как сняв темную футболку с фигуриста, Малинин отстранился. Господи, какой же он красивый. Закусив нижнюю губу, Илья скользил взглядом по подтянутому телу. — Что, — хмыкнул Петр, — нравлюсь? — Maybe.       Гуменник уже видел этот взгляд, в темноте он читался особенно ясно. Горячий, голодный, страстный, Илья был готов разорвать на куски, лишь бы получить свое, забрать без остатка, положить на полку, как трофей, а Петр был и не против. Совсем не против. Ни в коем случае.       Как можно быть против, когда тебя целуют в шею, кусают, дразнят и бьют в самое сердце, оставляя отметины на уже ставшем чистым за два месяца теле?       Илья не щадил Гуменника вообще. Кусал за ключицу, оставлял засосы, спускался ниже, мучил, упивался этой мнимой властью, чувствуя коленом нарастающее возбуждение Петра. Ему было так хорошо. Он скучал, сука, так сильно, что хотелось выть от тоски. Он будто сжирал душу, высасывал ее — и слышал стоны, которые были наградой. Самой большой. Большей, чем то олимпийское, когда-то проигранное золото. Это было так давно, что он уже почти не помнит. Зато помнит, какой Гуменник на вкус. — Look at me, Petr, — шепнул он Петру, который откинул голову на подушки, чувствуя, как шаловливые пальцы скользят под резинку боксеров. Пиздец.       Гуменник посмотрел на Малинина — этого сумасшедшего Малинина, с бешеным взглядом, с абсолютно развратной улыбкой, с растрепанными влажными волосами, держащего ладонью его член. — Look at me, — повторил он и взял всю длину в рот, резко — так, что у Петра из глаз посыпались звезды. Твою же мать.       Илья помнил, как это нужно делать. Помнил, что и где облизать, чтобы Гуменник забыл свое имя. Забыл, где он, зачем и почему. Он умел делать так, как, наверное, никто другой не смог бы, потому что это же он — Малинин, который, не отрывая взгляда, делал самые похабные вещи, какие только могли существовать.       Он скучал, он так скучал... Он жить не мог без Гуменника — вообще никак, ни разу не мог. Он просто не мог ничего сделать с этой тоской, которая сейчас, наконец, испарилась.       Петр не отрывал взгляд. Не отрывал, потому что не было смысла: Илья бы заставил его смотреть любой ценой. Любой. Правда, любой, потому что иначе и быть не могло. Малинин был блядской сволочью, абсолютно блядской. С ангельской внешностью, которая сейчас так ярко контрастировала с тем, что он делает.       В конце концов Гуменник откинул голову на подушки. Не выдержал, закрыл глаза, зарылся рукой в мягкие светлые волосы и сжал их так сильно, что Илье, наверное, было больно. Он потом извинится, если Малинин оставит его в живых после этой пытки.       Илья ускорился, заставляя Петра закатывать глаза от удовольствия. Пиздец, какой же ужас. Как ему нравилось, как это было хорошо. Как это было прекрасно, господи, помоги... Гуменник даже не пытался отстранить фигуриста, он знал, что тот всегда делает все наперекор — и сейчас бы сделал, поэтому он даже не двинулся, когда Петр с протяжным стоном кончил.       Илья облизнулся так довольно, что Гуменник потерял бы дар речи, если бы не знал, что это Малинин, которому все нипочем. Да и нипочем было оказаться под Петром, который пытался одновременно и стянуть с него одежду, и поцеловать. — You're not grossed out? — Поздно быть брезгливым, — ответил ему Петр, голодно и жарко целуя.       Илья перестал себя помнить, когда Гуменник пытался его растянуть. Перестал себя помнить, когда горячие руки скользили по его телу, точно зная, куда нажать и что сделать, чтобы Малинин стонал в голос, чтобы ловить эти стоны поцелуями — такими же горячими, какими сейчас были они вдвоем.       Температура в комнате могла расплавить их самих, их мысли. Но грехи — нет. Потому что они, как тараканы в ядерку, впитались в кожу и остались там ярким напоминанием об их отношениях.       Ни Малинин, ни Петр против не были. Особенно не был против Илья, который утонул в ощущениях от чувства наполненности. Блять, как же он скучал, как же ему было плохо без Гуменника. Как же это было долго...       Он знал, что впереди их ждет четыре месяца ночных разговоров, поцелуев в шею, объятий — всего самого лучшего в его жизни, чем он не успел насладиться за две недели в России, но он знал, что это правильно. Это то, что нужно было им двоим.       Илья хватал ртом воздух, прижимал Петра к себе за затылок, обводил руками крепкие плечи, целовал, целовал, чувствуя под собой трение простыни, и был так счастлив, что хотелось плакать. Ему было так хорошо, так приятно. Он любил и был любим, он знал, что это навсегда, и был готов отдать все за то, чтобы Гуменник остался рядом с ним. На всю его жизнь, на каждый день, на каждую ночь. Он был готов на все, только бы Петр целовал его, целовал, потому что мыслей не было вообще — только в голове набатом билось: «Петя». Это родное, ласковое, любимое, нужное: «Петя». И обладатель этого имени, о котором вчера Малинин даже мечтать не мог, выбивал из него рваные стоны, смешивавшиеся с тишиной его квартиры. Их квартиры. Теперь только их.       Голова закружилась от наступившего оглушительного оргазма. Илья бессильно откинулся на подушки, тяжело дыша. Рядом с ним упал Гуменник. Они пытались отдышаться, получалось плохо.       Наконец, придя в себя, Петр сел, нащупал на полу скомканное одеяло и накрыл им себя и Илью, который все еще был где-то в прострации. — У меня в голове только что мелькнула мысль, — сказал Малинин, — что мне нужно позвонить. — Кому? — спросил Гуменник, прижимая Илью к себе. — Say something to me, — после недолгого молчания сказал Илья, уткнувшись носом в его шею. — Что? — Just say something. — Я без тебя не могу, — сказал Петр, закрывая глаза. Он знал, что Илья улыбнулся. И знал, что его высказывание верно для них двоих.