The winner(?)

      Илья был теплым, мягким, обнимал крепко-крепко, прижимался носом к ямочке между шеей и ключицей, щекотал своими светлыми кудрявыми волосами нижнюю линию челюсти Гуменнику, пока тот лежал в темноте, слушая шум проезжающих машин из открытого на проветривание окна.       Было, по ощущениям, часа два ночи. Или три. Петр боялся пошевелиться, потому что Малинин спал так уютно, лежал так правильно, что щемило в груди. Гуменник мирно дышал, прокручивая в голове сказанные ему перед сном слова перенервничавшего Ильи, который сегодня, возможно, сделал что-то большее, чем сам мог себе представить. Петр все понимал. Все видел, чувствовал — такая была у него натура, такой был он сам.       Гуменник любил Илью до безумия, до треска ребер, до отбивающего в ушах громкий ритм сердца, до чего-то еще такого невероятно возвышенного, что, казалось, любовь эта была благословлена самим Господом Богом. А в Бога Петя верил. И крестик носил, и молитвы читал, и иконы целовал, и папа у него священником был. И есть он, собственно. Но иногда, лежа темными ночами в своем Питере, который был иногда холодным, иногда промозглым, иногда солнечным, со своим ветром с Невы, Петр думал о том, насколько сильно он верит в Бога. И есть ли что-то сильнее веры. Что-то, чего нет рядом, чего он сейчас не чувствует под боком, но знает, что это что-то ворочается в Вирджинии и обнимает кошек.       Илья был ужасно непосредственным. Он в жизни и на льду — два абсолютно разных человека, которые прямо диаметральны, которые вообще пересекаться и сосуществовать не должны в принципе. На льду он — король, Бог четверных, сексуальный айдол для кучи поклонниц, который стреляет своими обезоруживающими улыбками в каждую камеру, которую он увидит.       Малинин в жизни — ну.. не сказать, что он хлюпик. Вообще не сказать. Просто он сомневался. Частенько. Он имел внутреннюю уверенность в прыжках, внутреннюю уверенность в программах, а уверенности в жизненных решениях, которые он принимал самостоятельно, как взрослый человек, не имел. И если эти личности не пересекались никогда, то на Олимпиаде они столкнулись в одно целое, что и закончилось не очень.       Петр понимал все. Он видел голубые яркие глаза, видел светлую улыбку, светлую шевелюру, видел в этом взгляде такую необъяснимую пропасть вперемешку с любовью к нему, к Гуменнику, что становилось страшно. Петр чувствовал, что Илья не осознает того, во что, если можно так выразиться, вляпался. Вляпался по уши, втиснулся в душу, запутался в чужих объятиях. Илья не осознает того, что теперь это, как будто бы, навсегда. Или не осознавал. Вечера так до сегодняшнего.

Я хотел ненавидеть тебя,

но не смог, поэтому полюбил сильнее.

      Это, наверное, стало отправной точкой во что-то новое. Во что-то такое глубокое и такое чувственное, что заполняло душу полностью, переплетаясь со внутренними убеждениями. И если Петр мог дать этому название, то Илья — нет. Наверное не мог, Гуменник не знает точно. Но знает, что Малинин осознал все только сегодня, скорее всего, до конца. И вот сейчас он, лежа в теплой постели, что-то бормоча во сне и прижимаясь сильнее, ища холодной ладонью руку Петра, чтоб сжать ее и не отпускать практически до утра, потому что так, цитата, спокойнее, Илья, кажется, понял.       А Гуменник понял раньше. Почти сразу. Точнее, не так, он понял, что влюбился, но что это не мимолетная влюбленность, а что-то большее, он понял чуть-чуть попозже. Чуть-чуть попозже, потому что осознать свою любовь к кому-то, принять ее и вздохнуть по-новому, без какого-то мерзкого чувства отрицания, это сложно. Очень. Но он помнит. И, наверное, расскажет Малинину потом. Потом, осталось чуть-чуть до этого момента. Просто из-за того, что Гуменнику сложно говорить о своих чувствах.        Он перешагнул через свою гордость и обиду тогда, в Питере, у отеля, когда Илья только приехал. Не пожалел ни на секунду, потому что помнил звонок Алисы Лью. И помнил растерянный взгляд Ильи, потерянный, растерянный, убитый и невозможно удушливый, от которого хотелось умереть. Тогда. Двадцать второго февраля.       Петр помнил, как он провожал Малинина на самолет в Штаты. Он помнил, как тот отчаянно его целовал, прижимался, плакал в черную куртку. Он помнил свечку, которую зажег от конфорки, он помнил молитвы. Помнил свой почти одинокий день рождения, не считая Влада. Помнил Пасху. Жмурился, когда вспоминал проницательный взгляд отца и свои трясущиеся руки. И взгляд Богородицы с иконы он тоже помнил. С большой, светлой иконы. В храме. Когда стоял на службе.

***

             Говорят, что человек взрослеет тогда, когда впервые плачет на исповеди. Гуменник вкусил это выражение, которое ему когда-то сказал отец, впервые отправляя сына перед причастием на исповедание, естественно, к другому батюшке. Петруша, маленький, в белой рубашечке, с большими глазами, испуганными и немного бегающими, сжимал в детских ручках клочок бумажки с корявым почерком, которым он написал свои грехи. Ну, какие грехи могут быть у ребенка? «Обманываю маму, не слушаюсь папу, сказал плохое слово..», а там от плохого слова только название.       И вот он, Петруша, семилетний мальчик, у которого несколько дней назад был день рождения, шел с мамой за ручку в большой светлый храм, где вел богослужение его папа. Петруша помнил. Как много было людей, помнил эти вербочки, куличики и хор голосов, сбившихся в один твердый, величественный: «Воистину Воскресе», на громкий возглас настоятеля: «Христос Воскресе!».       Петр тогда не плакал на исповеди, только напугался, видя взгляд другого батюшки, возвышавшегося прямо над ним. Раньше ему только крестик давали целовать холодный и золотой, но сейчас он взрослый, как смеялась мама, завязывая ему парадный бантик. И вот Гуменник, маленький, трясущимися детскими ручками разворачивает этот немножко смятый клочок бумаги и, опустив глаза в листочек, читает свои «грехи». Батюшка в черной рясе накрывает его голову с остриженными темными волосиками епитрахилем, крестит макушку и отпускает восвояси с доброй уже улыбкой. Мама стоит и гордится, папа где-то за алтарем, но Петя чувствует, что тот тоже гордится.       А теперь Петруша уже не Петруша. Петруша уже Петр, взрослый, с серьезным, спокойным взглядом, с осанкой, какая положена фигуристу, с медалями и участием на Олимпиаде. Петр взрослый, но таковым себя не ощущал. Петр взрослый, но он стоит и смотрит на маму и братьев, которые идут в церковь Покрова Пресвятой Богородицы. И он идет с ними. Грустный, до невозможности, потому что Ильи рядом с ним нет. Тот сейчас в Америке, скорее всего, только пришел с тренировки.       А Гуменник здесь. Идет на службу Пасхальную, справив вчера день рождения сначала с семьей, потом с Владом и другими фигуристами, друзьями. Естественно он получил поздравление от Малинина в виде телефонного звонка и пары милых фотографий, где тот показывает ему сердечко. И еще одной фотографии. Без сердечка, но Петр ее все равно сохранил в скрытые.       И вот он стоял. Вокруг сновали люди, не суетясь, а просто ходили, ставили свечки святым, целовали иконы, крестились, падали на колени, пытаясь искупить свои грехи. Служба должна была начаться через полчаса. Можно было еще успеть исповедоваться, потому что Гуменник бегал туда сюда, принимая поздравления, сам празднуя, готовясь параллельно к Пасхе. Петр поднимает глаза, видит исповедальню из темного дерева. Видит батюшку. Становится в очередь из таких же людей, как и он, которые не успели днем исповедоваться. Крестится. Закрывает глаза и судорожно вздыхает, потому что почему-то как-то страшно. Или не страшно, но понять он не может.       В груди как-то очень тяжело. Свет этот от свечек яркий, иконы повсюду, люди.. Люди, люди, люди.. Мама в другом углу с братьями. А Петр здесь. У него нет клочка бумаги с его грехами, у него есть холодная голова на плечах. Но сейчас ее как-то мало.       Он подходит к батюшке. Тот смотрит на него добрыми глазами, спрашивает сначала за здоровье мамы и братьев. За отца и так знает. За здоровье Гуменника спрашивает, тот лишь неопределенно ведет плечом и выдавливает неловкую улыбку, мол, стараюсь не рассыпаться.       Наклоняет корпус, чувствует на затылке привычную плотную ткань, но дышать становится как-то тяжело. Очень тяжело. И вот стоит он и, Господь свидетель, чувствует по щекам бегущие горячие слезы. — Отец Димитрий, — начинает Петр, — я люблю одного человека, но его нет.. — он вздыхает, пытается сказать, слова застревают в горле, но все-таки продолжает, — рядом нет. Он улетел. Далеко. Мне без него плохо..       Слезы капают на исповедальню, пока он судорожно что-то говорит тихо про любовь. Руки деть некуда, в голове каша, а среди этой каши голубые ясные глаза. Светлые, такие светлые, что становится ярко. Так ярко, что Гуменник трет лицо ладонью, размазывая слезы, размытым взглядом смотря на чистые капли. — Петр, — тихо говорит он, — все будет у тебя. Господи дал, Господь взял. Этот человек любит же тебя, я уверен?       Гуменник кивает, шмыгая носом, как маленький мальчик. — Вот если нужно будет, — продолжает Отец Димитрий, — тебе вернут назад все, что тебе положено. На все воля Божья, Петя, все воля Божья..       Батюшка крестит его макушку, говорит молитвы, выученные за столько лет наизусть и въевшиеся в душу, а Гуменник молится сам про себя. Молится, когда поднимает заплаканное лицо, молится, когда целует холодный крест, когда целует холодную обивку молитвослова, молится, когда его уже крестят просто так, молится, когда смотрит в глаза протоиерею. И он читает эти молитвы, читает, когда целует икону. Ставит свечки святым, матери на глаза не показывается, потому что он не выдержит и снова расплачется, а перед братьями лицо терять нельзя. Он видит, как его отец выходит с другой стороны алтаря, несет большой молитвослов настоятелю, чтобы тот прочитал часть Евангелия. Ловит взгляд папы, который едва заметно качает головой.       Петя садится на лавочку. Опускает голову. Слушает хор церковный, сглатывает подкатывающую к горлу то ли тошноту, то ли Бог его пойми что. Слезы опять катятся из глаз. Гуменник закрывает лицо руками. Заставляет себя успокоиться. Отнимает ладони от лица, кладет руки, сложенные в замочек, на чуть разведенные колени, опускает голову низко-низко. Смотрит в белую плитку. Тяжело вздыхает, снова прикрывая глаза.       Он не знает, сколько так сидит, но встает тогда, когда слышит «Верую». Смотрит на большое количество людей, смотрящих на крест с Иисусом Христом с такой надеждой на будущее в глазах, что в душе теплеет. Неужели Господь его услышит? Поможет, сделает так, чтобы они с Ильей встретились, чтобы не забыли друг друга, чтобы выдержали это расстояние. Чтобы свечка, которая была поставлена дома в подсвечник около иконы Божьей Матери у него на полке в красном углу, никогда не потухла, как и любовь в его сердце к этому взбаламошному человеку. Чтобы сейчас все эти множественные молитвы, которые крутились в голове, были правда услышаны. Чтобы Чаша Причастия, из которой золотой ложечкой каждый праздник давали вино, символизирующее единение людей с богом, как тогда, на Тайней Вечере, где Иисус сказал, что это кровь его, пролитая за грехи, была спасением, оставаясь тем, что дает людям силы и духовность.       Петр тогда вышел из храма, уже после службы, почти в пять часов утра. Обнял маму, поздравил ее причастием, братьев поздравил, сестру, подошедшую к середине богослужения, обнял отца, который его перекрестил.       Петр вышел из храма и вздохнул, смотря на брезжащий рассвет. Достал из кармана выключенный телефон, а когда включил, то увидел там сообщений тридцать от Ильи, который все равно ему что-то писал, уповая на то, что Гуменник соизволит прочитать все после службы.       Петр помнит, как улыбнулся, пытаясь набрать Илью в инстаграме по звонку, потому что впн глючил. — Hello, — буднично отозвался в трубку Малинин, что-то листая на фоне, у него-то было часов одиннадцать вечера, — ты чего не спишь, it’s five a.m. for you. — С причастием, — сказал Петр, — только вышел из храма. — Seriously? — Илья вздохнул и прислонил телефон к уху, выключив с громкой. — Да, — ответил Гуменник, проводя рукой по волосами, — Илья, — позвал он. — А? — Я тебя люблю, — выдохнул Петр, слушая тишину в телефоне. — I love you too.       Гуменник по-доброму усмехнулся. “Love you too”. Вода по капле камень точит, думал он, и надеялся, что когда-нибудь услышит эти слова несколько иначе. В том смысле, в каком говорил он сам.

***

      Он услышал. Услышал их уже несколько раз. Он услышал их несколько раз именно так, как и должны были они произноситься. И сегодня, точнее, уже вчера, услышав эту фразу от Ильи, он был готов задохнуться и вернуться обратно. И как же Петр был счастлив, что он, наконец, помог Малинину понять. Понять то, что Илья, наверное, пытался понять долго. И сейчас, чувствуя на груди тяжесть христианского креста и золотого кольца, Гуменник закрыл глаза, понимая, что по щеке скатилось что-то горячее и капнуло на подушку.       Он крепче прижал к себе Илью, зарылся носом в его волосы и поблагодарил Господа за то, что такое вообще возможно испытывать. Он заснул, чувствуя, что любит и любим. Как же он, Боже, был счастлив.