The winner(?)

      Влад чувствовал себя так, будто был звездой этого вечера. Шумный город, шумные люди, веселые лица вокруг, смех, такой искренний и беззаботный, как и теплый ветер, дующий ему в лицо. Даже если он и не был звездой, то точно будто бы был в фильме, который больше напоминал какую-то классную, дорого снятую комедию. Он шутил, смеялся, травил русские анекдоты, пытаясь перевести их через переводчик, тыкал телефоном с ним в лицо, угорал с каждой фразы, весело смеясь. Люди веселые, он тоже веселый, все так, как ему нравилось. Кроме одного, жужжащего под сердцем момента, который раздражал чуть ли не с зудящей, ноющей болью, хотя была ли это боль вовсе? Не знал Влад, не знал, даже если бы и хотел знать. Она осталась с той брошенной им же фразы.

Ты врешь.

      Врал ли Гуменник? Верил ли он ему? Доверял ли? Правда ли это было, или нет? Вопросы раздражали, душили, просто пиздец как душили, обвиваясь тисками вокруг шеи, ощущаясь мерзкой и неприятной тревогой. Очень мерзкой, такой, будто холодит в груди. Влад не знал, когда поселился там этот холод, сегодня вечером, или, может, правда неделю назад, когда он позвонил Петру по телефону и услышал чей-то голос, о котором Гуменник решил умолчать. Или, когда тот перестал брать трубки и писать часто. Как раньше, разбавляя безумные будни своими спокойными, иногда смешными до колик в животе сообщениями.

Ты же мне доверяешь?

      Для Влада эта фраза означала все на этом свете. Он Пете доверял. Доверил бы ему свою жизнь, если было бы нужно, отдал бы почку, две, три, нашел бы третью, точнее, убил бы обидчика, заложил бы ради него квартиру, взял бы кредит для него, он бы сделал для Гуменника все. Он ценил его больше, чем что-либо на этом свете, ну, помимо Илоны, конечно же, и, может быть, семьи, хотя Петя был его семьей. Он был его братом. Правда был, он был ему ближе, чем родственник, он был его сиблингом, или как это называли сейчас, Дикиджи не задумывался. Но сейчас он задумался, блять, о том, насколько сильно готов проебаться ради Петра. А готов ли Петр?..       Петя рассказывал Владу все, однако была какая-то мерзкая часть в мозгу, которая трещала о том, что все, да не все. Все, да не все важное. И это злило, но не давало спуска, потому что у каждого человека должно быть свое личное, нужное ему пространство, а Гуменнику оно было пиздец как необходимо, невероятно необходимо, без него бы Петя не жил. Влад понимал это, не наседал, не лез с расспросами, только, когда это было прям сильно нужно, он все-таки вытягивал хоть слово, а потом и вытягивать ничего не надо было. Но делал он это крайне редко, с несвойственной ему осторожностью, просто потому, что Петя — это Петя. Петя — это тот, кто всегда был рядом, кто всегда поддерживал, подавал воду, если Влад был бессилен после тренировки в раздевалке, и чуть ли не валялся на скамье, ощущая холодное дерево затылком; Петя — это тот, кто выслушает, если очень тяжело; Петя — это тот, кто примчится в два часа ночи, если у Влада что-то случится, но сейчас Дикиджи ощущал, будто он потерял какую-то часть, какую-то нитку, блядский, посеченный конец, который вился из атласной, некогда прочной ленты, ускользал и падал в неизвестную ему пустошь.        Это было ужасно плохо, ужасно печально и невозможно тяжело. Это не перекрывалось даже безудержным весельем, это не перекрывалось ничем, чем должно было бы, в теории, наверное. Влад не знал. Не знал, потому что не получилось. И сейчас, просидев в баре.. сколько? Минут сорок? Чухня, подумал он, потянувшись за бумажником, решив вернуться в номер пораньше, чтобы привести с собой Гуменника. Тот уже должен быть поговорить с родными, те, наверное, соскучились, думалось Дикиджи, пока он пытался понять, как ему оплатить долларами, если в кошельке блядские рубли, а до разменника почему-то ума дойти не хватило: второй же день, куда ему идти, он сам прилетел недавно из «хер-пойми-откуда». Что-то на пальцах объяснив растерянной фигуристке, имя которой Дикиджи запомнил как-то слишком живо, так как звали ее очень даже мило, да и смущалась она очень мило, да и хорошенькая она была внешне, как казалось парню, Изабо его в романтическом плане вряд ли могла бы привлечь. Она, к тому же, одна из тех, кто хорошо знал русский, потому что Максим куда-то сдристнул в громкой музыке и толпе людей, что-то кричащих в светодиодном розовом свете, мигающем в такт их ору, поэтому девушка, кивнув, сказала ему, что заплатит за него, а он отдаст завтра. Почему она ему доверилась? Ну, Дикиджи не знал, но подозревал, что не выглядит, как вор-псих, который, вдобавок, может и оприходовать по приколу.       Влад вышел из бара, вдохнув свежий воздух. На часах было около десяти? Или девяти?.. телефон сел в край, время спросить он как-то не догадался, просто спросил у Алисы Лью, сколько они уже гуляют, на что девушка ответила, что не слишком много. Дикиджи, достав из кармана гаджет, привычно попытался включить его, но тот показал ему лишь мигающую красным батарейку, на что Влад закатил глаза, сунул телефон обратно в карман и по трезвой, более-менее трезвой памяти, так как выпил он буквально один коктейль, удивившись, что в Америке вообще такие делают, так как слышал он, что такое редкость для баров в Штатах, он пошел до отеля, где заплатил Гуменнику, естественно, отпирающемуся, половину суммы за номер, переоформив на них двоих.       Сколько шел Влад, он не знал, прогоняя в голове какие-то абсолютно тупые, несуразные мысли. Точнее, это они недели две назад казались несуразными, а сейчас-то напоминали что-то очень реальное и раздражающее. Я ему не друг больше.

Он не доверяет мне.

Почему мы больше не можем с ним дружить так, как раньше?

Может, он разочарован во мне?

А я хорошо знаю его?

Мы же братья?

Мы друзья?

Мы с ним, как он с

Семененко?

Будем также по разным углам катка разъезжаться, как увидим друг друга.

Он не считает меня близким.

Не доверяет.

Не доверяет.

Не доверяет.

Не доверяет.

Я один?

Но у меня есть Илона?

А друга? Друга нет.

Друга нет.

Есть брат, а друга нет.

Мы не братья.

Чужие?

Он все рассказывает.

Он не рассказывает важного.

Мелочи?

Мелочи?

Не друг?

Не брат?

Нет доверия?

Не доверяет?

Не доверяет?

Не доверяет?

Не доверяет?

      Влад резко остановился, взъерошил волосы. Что за хрень? Что за хрень сейчас творится в этой кудрявой, слишком много думающей голове? В этой идиотской, ненормальной, тупой башке? Что за буквы, которые складываются в порядке его кошмарного, страшного и ужасного сна? Что вообще происходит? Петр доверяет ему. Они же братья, он же ему Петруччо, а Влад ему Владос, они сидели рядом, когда праздновали отбор на ОИ для Гуменника, они сидели на холодном кафеле, когда Петр, бледный, как поганка, выблевал всю свою боль и ненависть к миру после второго места на ЧР, они сидели и читали сообщения Жени Семененко, который.. Который не важно, что тогда писал. Но они сидели рядом, бок о бок, плечом к плечу. Дикиджи орал ему в КИК’е, что тот самый лучший, радовался за его результаты больше, чем за свое удачное поступление, видел в глазах друга неподдельное, ахереть какое приятное восхищение, когда Влад приземлил четверной аксель. Крутой, стабильный некогда аксель. Он видел это, не мог Гуменник в раз стать ему чужим. Не мог, это же бред, они же самые близкие, самые-самые!       В таких роящихся мыслях Дикиджи добрел до номера. Точнее, до отеля, увидев яркий, светлый ресепшен и поздоровавшись с администраторшей, которая улыбалась ему вежливой, натянутой улыбкой, какой улыбается всем. А если Петр улыбается ему также? А если он улыбается искренне только какому-то другому другу в телефоне? А если то восхищение было насмешкой? А если это все пиздеж и провокация? Бред и сумасшествие? А если Влад ему больше не нужен? А если Гуменник, спокойный обычно, задолбался от Дикиджи? Устал, умер, ахуел и решил, что дружить с ним больше не надо? Поэтому игнорировал, не звонил, не писал, как раньше? Свалил в Америку побыстрее от Влада, а тот и здесь его достал? И достал не в смысле приехал, а именно заебал своими присутствием, своим назойливым взглядом и в принципе самим собой?       Каждый шажок по мягкой ступеньке, к которой прибит был красивый красный ковер, ощущался, как приговор к смертной казни, куда его вели палачи. А если сейчас Дикиджи зайдет в номер и увидит хмурого Гуменника, который скажет, что они больше не друзья? Не друзья, не братья, никто? Что Влад его тянет вниз, что Влад слишком назойливый, что Влад слишком.. слишком Влад. Слишком-слишком?       Он открыл дверь, тихо мазнув белой матовой карточкой по специальному электронному замку. Зашел в номер, снял тихо обувь, буквально находясь в своих мыслях, пошел по коридору, по белому ламинату, или паркету, или что это блять было, не важно, даже свет не включил, он даже не прислушался к тишине, или не к тишине, он зашел в их общую с другом (?) комнату и застыл. Окаменел, буквально врос в пол, услышав, как где-то в груди, даже не в груди, а где-то в горле бьется сердце. Он уронил связку привычных ему ключей на пол от какого-то оцепенения. На кровати, где должен был лежать Петя, читать книгу, смотреть видео или просто страдать хуйней, да спать, в конце концов, лежал Петя. Он лежал. Нависнув над ахуевшим, видимо, от этой жизни, Ильей Малининым, который, судя по всему, слава богу, был еще одет. Явно зацелован, явно взъерошен, но одет. В расстегнутой, насколько видел Влад, не до конца черной рубашке, (так как в комнате горел лишь настенный ночник со стороны кровати Дикиджи) притягивающий его друга за цепочку, или хер пойми за что еще, к себе поближе.       Влад как в замедленной съемке увидел, как повернулся к нему Петя. Одетый тоже, слава богу. В его карих глазах отразился такой, сука, ужас, такой страх, что он отлетел от Малинина, быстро как-то даже для ускоренности, моргая и пытаясь сказать хоть слово. — Ахуеть, — выдавил из себя Дикиджи, развернулся и пошел на импровизированную кухню. Сел на стул. Моргнул еще два раза, слыша в соседней комнате какое-то копошение. Почему-то перестал слышать биение собственного сердца. Блядь. Просто. Блядь.

***

What's the number room?

19:17

А ты уже приехал? 19:18

Нет ощущения, что я как

your lover

19:18

хахахахах 19:18

Mom didn't teach you

To use a capslok?

19:18

Ты будешь целовать не меня, а дверь моего номера 19:18

Я даже номер твой не знаю

19:18

959 19:18 Второй корпус 19:18 Я спущусь на ресепшен 19:18 А то правда будем с тобой 19:18

I can as a schoolboy,

на лесенке

19:18

… 19:19 Не будем смущать людей 19:19 Я не собираюсь потом перед прессой распинаться 19:19 Что мы с тобой друзья 19:19

Сразу в лоб скажи

19:20

Илья 19:20 Ты 19:20 Все 19:20

I hope you're straight angry х

19:20

😨 19:20 Я испуганный 19:20

Да поговори мне еще тут

19:20

      Илья вышел из машины, накинул на голову капюшон, чтобы его не узнали, не дай боже, кинул в карман телефон и поднялся по порожкам, заходя в светлый отель. На лице появилась улыбка, какая-то просто магия, правда, как только он встретился взглядом со стоящим у стойки ресепшена Гуменником. Что-то договорив администраторше, он подтолкнул Малинина вперед на лестницу. — What did you say to her? — Что ты мой друг и пришел навестить, — пожал плечами Петр, поднимаясь на третий этаж, доставая из свободных штанов ключ-карту, — прошу, — открыл он дверь, показывая рукой на вход. — У меня такое жуткое feeling of deja vu, — фыркнул Илья, заходя в дверной проем, — будто бы we на Олимпиаде. — О, да, помню, — покачал головой Гуменник, заходя за фигуристом и кидая карточку на тумбу около двери.       Илья уже стянул с себя серую кофту, оставшись в рубашке, повесил ее аккуратно на крючок и с видом эксперта осмотрел номер. — Good, — кивнул он, — Good. Меня в нем все устраивает. — Ну, не ты в нем живешь, — хмыкнул Петр, наблюдая за тем, как Малинин расстегивает верхние две пуговицы. — Я пытаюсь заботиться about your comfort, — сказал фигурист, которого сжали в объятиях.       Илья ткнулся куда-то в шею, прикрывая глаза, обвивая ее руками. Не хватало Гуменника катастрофически, не хватало его рук, объятий, поцелуев, а они только сутки разрозненно виделись. Что будет с Малининым через две недели, даже страшно было представить. Петр был какой-то не такой, что-то было не так, но Илья решил даже не спрашивать, потому что знал: надо будет, сам расскажет. А он расскажет, Малинин не сомневался, он расскажет. Они как-то плавно переместились на кровать. Илья устроил на плече Гуменника голову, прижимаясь к нему боком, пока Петр обнимал его за талию, носом утыкаясь в светлую макушку.       Они говорили ни о чем. Просто разговаривали, перебирая все известные им темы, которые только могли вспомнить. Илья часто любил говорить о машинах, Петр подхватывал; Гуменник говорил об информатике и написании диплома, Илья, кивал, говоря, что вообще в информатике ноль, зато в физике он хорош так же, как и в четверных прыжках. Ехал Малинин явно не просто, чтобы поговорить, но почему-то сейчас не хотелось горячих, обжигающих прикосновений. Хотелось просто лежать, слушать голос, ставший родным и важным, переплетать пальцы, тихо смеяться, игнорируя все на свете.       Жажда поцелуев, которых явно Илья не ощутил в достатке, была уж слишком большая, поэтому Малинин, повернувшись на бок, решил, что поцеловать Петра Гуменника куда-то за ухом, идея отличная. Когда Петя повернул голову, то хорошо было бы мазнуть поцелуем ему по губам, и вот он уже лежит, расстегивая маленькие пуговицы на черной рубашке, открывая слишком чистую шею, выглядевшую для Гуменника светлым, безупречным холстом.       Малинин ловил этот взгляд, полный нежности и обожания, плавился в нем, словно сыр, пальцами находил на груди свисающую цепочку с кольцом, тянул за нее несильно, приближая к себе родное лицо, целуя мягкие губы, скользя второй рукой под ткань футболки. Он чувствовал, как Петр улыбается своей улыбкой, от которой хотелось куда-то выпрыгнуть, от которой сердце заходилось галопом, он чувствовал, как холодила цепочка кожу, разгоряченную, влажную, мягкую, прикрывал глаза от удовольствия, задыхаясь от приятной нехватки воздуха.       Илья открыл глаза, повернул голову и увидел стоящего в дверях Дикиджи. Петр обернулся тоже, вскочил, почти что не дыша, или дыша слишком быстро, или вообще он был уже мертв. Малинин был в таком шоке, что даже не мог пошевелиться. Просто лежал, как и лежал, ощущая резкую прохладу, дрожащими пальцами застегивая пуговицы рубашки, наблюдая за тем, как ошалевший Влад переводит взгляд то на Петю, то на Илью и обратно. — Ахуеть, — услышал Малинин сквозь глухую пелену. Влад развернулся и куда-то пошел, пока Петр стоял, как вкопанный, нечитаемым взглядом смотря на то место, где раньше стоял Влад. — Твою мать, — тихо сказал Гуменник, качая головой, тревожно путая своими пальцами волосы на макушке. Он сел обратно на кровать, тупо моргая. Илья медленно поднялся, ничего не говоря. В голову лезли все маты, которые он когда-то знал. — Fuck, — это все, на что его хватило. Он тяжело вздохнул, краем глаза увидев, как Петр закрывает лицо ладонями.

***

      На столе стояла белая отельная чашка. Такая, прям белая. Белая-белая, вымытая тысячу раз со всеми возможными средствами, чтобы она была такой же белой. Отсвечивало от чашки с улицы горящим прямо в окно фонарем. На кухне было темно. Стул был какой-то неудобный, прям как в аэропорту.       Дикиджи протянул ладонь к чашке, взял ее в руку, повертел из стороны в сторону, замер. Внутри была маленькая коричневая трещинка, которая появляется, если чашку часто использовать. Она была почти незаметной, но почему-то Влад был уверен, что эта трещина со временем расползется, и чашку эту придется выбросить, слушая, как она бьется о дно мусорного ведра. Может, она расколется в тот момент, и ее нельзя будет достать и помыть, чтобы пить из нее вкусный чай, может, кофе, или сок, или воду с лимоном. Из этой чашки вообще, наверное, нельзя будет пить. А все из-за этой трещинки. Маленькой, сначала незаметной, которая потом сделает красивую керамику непригодной для использования.       Дикиджи услышал, как на кухню кто-то зашел. Отодвинул стул, сел напротив. Кто-то темный, в темноте кухни не было видно. Фонарь, который отсвечивал с кружки, больше не светил в ту сторону. Он рассеивал свет, оставляя маленькую щель между неплотно закрытыми жалюзи. Влад поднял глаза. — Ничего рассказать не хочешь?       Голос ощущался каким-то чужим. Хриплым, низким, слишком серьезным для разговора с.. с человеком. С хорошим, наверное, человеком. Который молчал. Молчал и ничего не отвечал, не говорил, не двигался, просто сидел. Влад даже не видел, что он делал. Просто сидел. Темный, какой-то далекий, странный для его понимания. Странный даже для самого себя. Наверное. Влад уже не был ни в чем уверен. — И как давно это? — снова спросил Дикиджи. — Если ты в целом про влечение, — начал Петр, — то с Олимпиады. Если про отношения, то с двадцатых чисел марта. — Пиздец.       Полгода. Полгода Влад не знал о своем друге, оказывается, нихера. Нихера вообще. Важного — ноль. Он рассказывал ему про тренировки, про диплом, про мемы, про шутки, про Веронику Анатольевну, а про самое главное как-то не упомянул. — Ты ублюдок.       Влад видел, как Гуменник дернулся. Как от удара, как от пощечины. Поднял глаза, которые почему-то Дикиджи увидел. Ебучая, ебучая плескавшаяся на дне вина. Ебучая, блядская, глухая и мутная. Вязкая, как слизь, как что-то мерзкое. — Ты хочешь мне сказать, что я не знаю о тебе ничего? Ты.. какого хера, Гуменник?       Гуменник. Не брат, не Петя, не Петруччо, ни на худой конец Петр, а Гуменник. По фамилии. Строго, отрезающе, отрывающе последний живой кусок. — Какого, сука, хера? — Влад, я..       Оправдаться? Петр не мог оправдаться. Не мог. Мог только закусить щеку изнутри, застыв с абсолютно странным выражением лица. — Он из-за меня не говорил.       Двое повернулись. В дверном проеме стоял Илья, наблюдая за всей этой картиной. И тут у Влада сорвало спусковой крючок. — Завались, Малинин, — прошипел он, — просто заткнись. Ты блять понятия не имеешь, сколько мы прошли с ним. Понятия не имеешь. Так что захлопни.. — Он не виноват, — послышалось со стула, — не нападай на него, на меня давай. Что, я гей? Педик? Мерзкий?       Влад думал, что в обморок упадет. Он встал со стула минуту назад, а сейчас он развернулся, снова встречаясь карими глазами с глазами Гуменника. — Ты че несешь, придурок? — проговорил Влад, — Че ты, ебаный в рот, несешь? Мне похуй, с кем ты спишь, с кем ты трахаешься, да хоть с Трампом, мне какое дело?       И тут Дикиджи как ошпарило кипятком, из-за которого сморщилось его сердце. — Ты мне не говорил, — начал тихо фигурист, — потому что думал, что я тебя осужу?       В глазах Петра читался такой ужас, такая вина, такое нечто из эмоций и чувств, что Влад сел обратно на стул. — Ты просто.. ты уебище, — покачал он головой, — ты просто.. ты такая сука, Гуменник. Мы.. да я.. да я блять с тобой в огонь и воду! Я с тобой и в смерть, и в ужас, я за тебя переживаю, как за себя, я тебе свою жизнь доверить готов, а ты мне даже словом не обмолвился, что ты, хотя бы, не один? Что у тебя там.. да похуй, парень, не парень, вторая половинка есть? Пара? Блять, ты мог мне хотя бы шуткой вкинуть?       Дикиджи остановился, выдохнул, закрыл лицо ладонями, помотал головой. Что за хуйня происходит сейчас на этой ебучей кухне, в этой мерзкой, он уже блять ненавидел ее, Америке? — Ты вообще, — спросил он, слыша, какой глухой издает звук, — собирался мне об этом сказать?       Зловещая, звенящая тишина, которая била по барабанным перепонкам, разрезая их пополам. — Кто знает? — отнял Влад ладони от лица, поворачивая голову на Петра. — Алиса Лью, — начал Гуменник, — Гленн, Изабо, Роман Константинович, мама Ильи и, — он вздохнул, — мой отец. — Ахуеть, — Дикиджи моргнул, — вся Американская сборная по фигурному катанию в курсе. Алиса Лью, — фигурист повернулся на Илью, — твоя лучшая подруга, насколько я знаю? — Малинин кивнул, — Понятно. — Она случайно узнала.. — Ты, Гуменник, самая настоящая блядь, — выругался Влад, — ты просто сука. Какого хуя я узнаю это все вот так? — Влад.. — Заткни свой рот и послушай меня, — Дикиджи встал со стула, подошел к балкону, куда вела стеклянная дверь, потер лицо руками и, не оборачиваясь, продолжил, — если бы я блять не зашел сюда, в этот момент. Прям сейчас. Я бы хоть когда-нибудь удосужился бы узнать хотя бы слово?       Петр молчал. А что ему нужно было сказать? Оправдываться он не видел смысла. Никакого, блять, смысла, не видел. И что тут сказать?.. — То есть я бы никогда об этом не узнал. Самого важного, о своём друге, о своем, сука, брате, я бы не узнал никогда, ходя в дурачках все время. Нормально? — Дикиджи развернулся, — Тебе, сволочи, спится с этим как? Здорово? Чего еще я о тебе не знаю? Чего я еще не могу вообразить? — Все остальное знаешь. — А может вы уже блять женаты, а я и в ус не дую! — он увидел, как Илья отвернулся, закрыл глаза ладонью, — Вы.. Вы что..       Петр, не смотря на Влада, подцепил пальцем цепочку и выправил ее на темную футболку, все также держа ее на пальце так, чтобы кольцо, золотое, помолвочное, было видно. — У Ильи такое же, — сказал Гуменник. — А об этом знает кто? Вся Америка? — Только ты, — отозвался Петя. — Вы.. ахуеть, — развел Влад руками, — у меня слов нет. У меня слов блять просто напросто нет. Какого члена знает твой отец? Олег Леонидович? Каким, нахуй, образом, это случилось? Почему знает он, а я нет? — Илья провел эфир, запалил мою квартиру, — сказал фигурист, — Ваня позвонил, потом папа позвонил. Я приехал, честно сказал. Он принял мой выбор и с тех пор мы об этом не говорили. — Здорово. Ты мне, я еще раз задам тебе вопрос, собирался говорить о ваших взаимоотношениях? Отношениях? Или что у вас блять в конце концов? — Я не знаю, — честно ответил Петр, опуская голову. — Ты понимаешь, что мне вообще похуй, с кем ты встречаешься? Мне срать с высокой колокольни, хоть с Тарасовой ебись, но меня.. блять, ты унизил меня тем, что даже не рассказал мне, что ты в отношениях? Ты понимаешь это? Я в душу, — он вздохнул, — твою не лезу. Но ебаный в рот, ты мог хотя бы пикнуть? Моргнуть? — Я спросил. — Что блять ты спросил? — Если бы я отличался.. — Ты нормальный вообще? — воскликнул уже Дикиджи, — Раз в полгода по вопросу, так мы и до марфушкиного дня сидели бы с тобой. Я б гадал, с хуя ты философ раз в год по обещанию чуть больше, чем следует, а ты бы мне невербальные сигналы посылал. Вот дружба, вот класс! — Влад.. — Я тебе не Влад. Я тебе, сука, не Влад. Я тебе другом был, братом был, а ты мне что? — он подошел к Петру, — Что? Что ты, сказал бы, что встречаешься с Ильей Малининым, стоя на трапе, чтоб в самолет зайти и съебать к нему в закат лет эдак через.. не знаю, через шесть? Так бы я узнал? — Я.. — Головка от часов заря! Ты просто псих! Я тебе жизнь свою готов доверить, я тебя отцом крестным собираюсь сделать, если Илона родит, а ты мне хуй с маслом? — Дикиджи выдохнул, — Че ты молчишь? Сказать нечего? — Я боялся, что ты отвернешься от меня. — А что отец твой отвернется, не боялся? — Боялся. — Хер ли он знает, напоминаю, он священник, да, ты и сам в курсе, ладно бы он им не был, я бы не так был зол, но! — Я бы не хотел, чтобы он знал. — Блять! — всплеснул руками Дикиджи, — То есть я.. я по-твоему способен тебя осудить? Ты в адеквате? Ты ебнутый. Не в адеквате явно. — Прости.       Дикиджи застыл. Петя никогда не извинялся перед ним, никогда в своей жизни. Ни разу, ни единого. Они не ссорились так крупно никогда. А сейчас.. — Что? — Прости, что не доверял, — Гуменник встал со стула, качая головой, — я просто.. не знаю. — Иди нахуй, — взъерошил Влад себе волосы и отвернулся.       Петр положил Дикиджи, стоявшему спиной, руку на плечо. Сжал его, потрепал, обернулся, посмотрел на хмурого, все также стоящего в дверях Илью. — Ты просто ублюдок, — тихо проговорил Влад, — мне так обидно. Мне так, блять обидно. — Я больше не буду такой ерунды творить, правда, — ответил Петя, — прости. — Заебешь извиняться. — Я виноват. — Ты ахуеть как виноват, но ты все еще мой брат, и ты не должен извиняться.       Гуменник обернулся, встретившись взглядом с Дикиджи. Тот смотрел на него с обидой, с жесткой, холодной, но что-то все-таки теплилось в его темных, карих глазах, которые в темноте казались почти черными.       Кружка, все-таки, важная вещь. Ее можно будет мыть, склеить супер-клеем, подкрасить белым акрилом все трещинки, если они-таки разойдутся. А если не разойдутся, то все еще можно пройтись по ним пальцем, ощущая неровность краев. Которые уже от времени не впиваются в кожу. Кружка, особенно акриловая, может даже отскочить от пола, если ее ударить как-то по особенному, она может отпрыгнуть обратно в руки абсолютно непостижимым образом. И можно дальше пить из нее чай, кофе, сок, или воду с лимоном. Можно мыть ее фэри, в посудомоечной машине, начищать до блеска, бережно обращаться, тогда она точно не разобьется, прослужит долго, как хорошая, нужная вещь. Главное не выбросить ее сразу, не расколотить на мелкие осколки, чтобы они не впивались в ногу, а аккуратно вытирать ее сухим полотенцем, иногда проверяя на наличие новых трещин. И если они образуются, то это ничего страшного. Главное вовремя склеивать их, не забывать, и хранить в надежном месте, чтобы кружка не разбилась.