The winner(?)

      Утро, теплое, почти жаркое, открывало окно и заходило неспешными шагами, чуть крадучись по полу и задевая белый, пушистый ковер, запрыгивая на мягкую кровать, сминая под лучами солнца беспорядочно лежащий пододеяльник без одеяла. Оглаживало молочную кожу и светлые волосы, путаясь в колечках смятых кудряшек, целовало в открытую спину, заканчивая это дело на стене, к которой была приставлена кровать. Илья, почувствовав горячее дыхание нового дня, повернулся и зажмурился, понимая, что Петя опять забыл опустить жалюзи. Малинин махнул на это дело рукой, отворачиваясь обратно и снова обвивая шею Гуменника, утыкаясь в нее же носом.       Изабо улетела неделю назад. В американской сборной было много фигуристок, чего только стоила одна Алиса Лью, являющаяся победительницей прошедших недавно олимпийских игр, Сара Эвердхарт, которая была довольно стабильной и сильной катальщицей, Эмбер.. Эмбер Гленн. Вот Эмбер Гленн заметно приуныла. Очень сильно. Все знали в сборной и не в сборной тоже, что они дружили очень давно, и что девушка была для Изабо почти что старшей сестрой, постоянно готовая подставить свое крепкое плечо и оказать помощь в любой сложный для эмоциональной Левито период. Изабо ценила подругу не меньше, постоянно поддерживая, если в этом была нужда. А теперь смотреть на убитую Гленн было сложно.       Да, она каталась как раньше, тренировалась как раньше, ходила исправно, стараясь не пропускать тренировки. Улыбалась даже, но переживала. Сильно переживала, это было видно, как она, в промежутках между льдом и залом, что-то быстро писала в телефоне, иногда звонила, если была такая возможность. Илья, Петя, да и все понимали, кому она звонит, зачем и с какой целью. Гуменник качал головой, Илья виновато, как будто он был виноват, пожимал плечами и опускал голову, стараясь не привлекать к себе внимание знающих о всей ситуации людей.       Пару раз он даже спрашивал у Гленн, как дела у Изабо, на что получал сжатые в линию губы и качание головой, вместе с сухим “normal”. Илья не верил, вздыхал и ощущал себя самым большим говном на свете. — I understand, — подошла к нему как-то Эмбер, — That you now think it's your fault. But that's not true, — она грустно улыбнулась, положив руку на его плечо, — I think that someday she would come up with it herself. You just... I know I'm looking at you in an evil way, — сдалась девушка, — But I'm not angry with you, but because a person close to me has left. You know what I'm talking about, don't you?       Малинин понимал. Он вздрагивал от каждого такого «понимания» внутри себя, целуя мягкие губы, которые расплывались в улыбке, чувствуя обжигающие прикосновения на своей пояснице, которые часто соскальзывали вниз по ней. Илья понимал, что когда-нибудь, а это «когда-нибудь» неумолимо приближалось, утренние объятия закончатся холодной постелью, которую будут греть только его кошки. Потому что как только Петя уедет, Малинин просто вернется к родителям, будучи не в силах вынести тихое одиночество. Скупое, тихое и однообразное. Потому что с Петром все было вообще не однообразное: они выбирались погулять, смеялись с американской сборной, снимали какие-то видео на телефон, дома занимались чем-то тоже. И Илья был на грани восторга, когда просто находился с Гуменником рядом.       Его любовь, яркая, открытая, огненная, пылающая всеми чувствами нежности и радости, чуть утихомирилась, позволяя наслаждаться присутствием Пети на кухне, когда он читал какую-то книгу в телефоне, попивая горячий чай, неспешными объятиями в ночной тишине, поглаживаниями по спине, теплотой петиной ладони, которую он сжимал в своей, улыбаясь своей белозубой улыбкой. Гуменник знал, что Малинин считал себя абсолютным победителем, который выиграл приз не хуже, чем золото на Олимпиаде, заполучив его, Петра, обычного фигуриста из России. Но в этих словах, сказанных где-то в предоргазменной неге и потонувших в смазанных поцелуях, было столько неприкрытой истины, что Илья, уже позже, ночью, слыша стук чужого сердца у себя под ухом, покраснел и смутился, зная, что Петя его таким, слава Богу, не увидит.       Но Петя хоть и не увидел, но слова запомнил. А еще он запомнил, какое было лицо у Малинина, когда ему, Гуменнику, позвонила Вероника Анатольевна, чтобы сказать, что Петр должен быть как штык в конце августа — начале сентября, что начало сезона пропускать нельзя, что федерация поставила условие. И хер бы там Петя положил на эти условия, но Дайнеко злить.. себе дороже, в общем. Илья сидел рядом. В тот момент он сидел рядом, слушая сбивчивую торопливую речь тренера Гуменника в трубке и был готов зарыдать, выбросить телефон в окно, чтобы тот с треском разбился о землю, чтобы стеклянная крошка с экрана оросила не сердце Малинина миллионами ран, которые теперь кровили, а кровь с них стекала мелкими струйками и брызгала на белые ребра.       Илья в тот момент застыл, моргнул пару раз, слушая, как Петр что-то говорит Дайнеко, и закрыл лицо руками.       Сколько у них было в запасе? Недели две? Около того? Сколько? Сколько осталось этого чистого, наивно долгого «их»?       Илья не знал, как ответить себе на этот вопрос. Не знал, как посмотреть правильно на ситуацию, в которой одиночество, которого он так боялся, скоро захлестнет его с головой. Захлестнет и даже следа не оставит, сделает так, что от Малинина не останется ничего. Петя тогда положил телефон на тумбочку, провел по лицу ладонями, зачесал волосы на макушку и повернул голову на Илью. Тот сидел и жевал щеку, смотря куда-то в пол. Скорое расставание предвещало ему полнейший раздрай и ужас. Понимали они это оба. Потому что Гуменник хоть и не показывал своих расстроенных чувств, но он испытывал то же самое.       Малинин помнит, как тогда уткнулся Пете в щеку, обвивая шею руками, прижимаясь всем телом так, будто Петр уже завтра улетает. А у них было целых две недели. За это время можно столько всего сделать, столько всего успеть! Только вот они вряд ли встретятся на соревнованиях на этапах Гран-При. Хоть русских и допустили, но списки то были вывешаны раньше, где уже было все распределено. Уж не знали русские фигуристы, что ISU в голову на совете взбрело, чтобы допустили их уже после оглашения фамилий на этапы, но хотя бы так. Они попадут как минимум на Чемпионат Европы. А до него хотелось бы еще дожить. Пете вообще бы отобраться, хотя Илья понимал, что он-то точно отберется. Наверное.       Думать о других исходах вообще не хотелось. Хотелось слушать чужое дыхание и целовать яремную вену, чувствовать путающиеся в волосах пальцы, ладони, поглаживающие успокаивающе по голове. Хотелось целовать в нос, в щеки, в лоб, просто целовать, зная, что есть еще куча времени, просто уйма, хотелось улыбаться, ощущать широкие теплые ладони на своих бедрах, лежать под кем-то, плавясь в объятиях. Вот чего хотелось, а не вот это вот все. Эти билеты покупать не хотелось, не хотелось думать о том, что скоро холодная постель будет пугать, что касаться будет некого, что воду он сам себе будет подавать после тренировки, напряжение снимать он тоже будет сам и быстро, без какого-либо сильного удовольствия. Но им еще две недели, конечно же это много. Наверное. Меньше, чем им оставалось, но все равно много. И Малинин, целуя мягкие, податливые губы, старался думать только об этих двух неделях. О том, что будет потом, думать он пока не сильно хотел.       И вот сейчас, кутаясь в утренних лучах солнца, в чужих объятиях, потягиваясь и удивляясь тому, что он проснулся раньше, чем Петр, Илья замер. Он помнит, каким видел Гуменника в первые дни его приезда в Америку и сейчас, казалось, он проживал эти моменты заново. Малинин не то, чтобы не замечал его красоты, даже наоборот, постоянно говорил об этом, делая всякие гадости после этих слов, шептал в исступлении, улыбался, чувствуя свои ладони на петровых щеках, но в данный момент..       Гуменник был прекрасен в своей невинной, безоружной и безопасной красоте, такой отрытой и манящей, такой беззащитной. Он лежал на боку, подложив одну руку под подушку, а другую перекинул через Илью и держал расслабленную ладонь у того на спине. Его веки, до которых добрался солнечный теплый свет, чуть подрагивали, ресницы, темные, длинные, всегда смотрящие вниз, трепетали. Легкая, тоненькая прядь чуть вьющихся волос, упавшая на лицо, слегка мешалась, видимо, поэтому Илья нежным, почти благоговейным жестом аккуратно убрал ее со лба. Петя чуть поморщился, и его лицо снова приобрело беззаботное выражение. Малинин моргнул и глупо улыбнулся. Снова его взгляд скользнул вниз по шее, до ключиц, где под футболкой покоилось золотое кольцо на цепочке. Сердце забилось, как в первый раз.       Он аккуратно поднял левую руку и провел пальцем по цепочке, подцепил ее начал крутить колечко, надевая его по привычке на все пальцы подряд, пока не дошел до безымянного. Подумал секунду, а потом холодный метал «обжег» фалангу пальца и вместе с цепочкой скользнул вниз. Илью как будто прошибло током.       Он никогда не задумывался о том, что будет с «ними» дальше. Его посещали эти мысли лишь однажды, когда Петр в сердцах признался ему у питерской гостиной, наплевав на принципы собственной страны и обидные, хлесткие, как пощечина, слова Малинина в олимпийской деревне. Он просто наплевал на них, забыв обо всем, о чем надо было бы подумать: о собственной безопасности, о том, что будет дальше, о том, что все это — быстрая ерунда, которая закончится, стоит Илье сесть на самолет с пересадкой. Но Петя наплевал. Подумал, наплевал, забил, сказал, а потом поцеловал. А потом было что было. И сейчас лежал с ним в одной постели, обнимал, прижимал к себе, отдавал свое тепло. Смотрел с нежностью и трепетом, улыбался в ленивые, иногда не ленивые, поцелуи. Илья млел. Илья таял. И Илья расплавился окончательно.       Такая волна захлестнула его с головой, такая волна необъяснимых, сильных, каких-то очень приятных и серьезных чувств, что аж потемнело в глазах. Он приблизился к его лицу и поцеловал, вкладывая в это прикосновение губ к губам все, что он мог бы когда-либо испытать хорошего, счастливого и восторженного, такого, от чего хотелось запищать.       Петр улыбнулся, приоткрыл глаза, прижал Малинина к себе и тот быстро сбросил кольцо с безымянного пальца. Так, на всякий случай. Мало ли что. — Сколько времени? — хрипло спросил Гуменник, щурясь от удовольствия между поцелуями, — С добрым утром. — I have no idea what time it is now, — шепнул ему Илья, гладя по щеке, — Just couldn't тебя не поцеловать. I woke up, а ты такой so beautiful.. — Илья, — Петр потянулся, выгнул руку, а потом снова прижал к себе фигуриста, зарываясь лицом в мягкие, податливые влажные кудряшки, — до будильника еще много, я тебе отвечаю. Спи. Я тоже тебя люблю, — сказал он и его ладонь с загривка вернулась по спине на голую поясницу.       Малинин выдохнул, прикасаясь губами к шее, чувствуя на них солоноватый вкус. Прикрыл глаза, вздохнул и снова заснул, чувствуя, как тепло разливается от груди по всему телу.       Илья потом поразмышляет о том, что Петя скоро улетит. Пока он будет наслаждаться тем, что тот рядом, не думая о том, что скоро будет ждать их двоих. Они снова опоздают на тренировку, потому что Гуменник будильник не поставил по итогу с вечера, ругая Малинина, что тот его «отвлек». Илья будет впопыхах искать вещи, которые выглядят более менее приличными, наденет случайно футболку Пети, как в глупом клишированном романтическом ситкоме, потом они пойдут вечером гулять, фотографироваться в ночных сумерках и целоваться. Долго гулять. И долго целоваться. Илье большего для счастья не нужно было. Ему было главное сжать чужую теплую руку в своей, переплести пальцы и улыбнуться, как дебилу. Больше ему ничего не было нужно.

***

      Это случилось в тот вечер, когда гулять они не пошли. На улице хлестал грибной дождь, проливной, который собирал августовскую концентрированную духоту и душил ее своими быстрыми ударами по земле, крышам домов и по окнам.       Илья искал себе какие-нибудь сладости, потому что сегодня он считал, что ему можно: тренировка была очень тяжелой, он много чего сделал, отработал прыжки, вращения, произвольную программу, прогнал новую короткую и выдохся, в туалете прижимаясь своей вздымающейся грудью к груди Гуменника, который тоже сегодня успел умереть на льду.       Руки были свинцовыми, ноги примерно такие же, но а что делать? Фигурное катание ошибок не прощает, особенно перед концом межсезонья. Он и так почти все лето с Петей проносился, каждый день устраивая себе хороший такой праздник жизни, сжигая калории только при занятиях сексом и ОФП. Лед само собой, он его в расчет даже брать не собирается, потому что лед — это лед. Потому что это уже как часть жизни, без входящих и выходящих факторов.       Малинин услышал, как Гуменник в их комнате с кем-то говорит по телефону. Не придав этому особого значения и налив себе из фильтра воду, Илья подхватил коробку печений и плитку шоколада и пошел обратно под теплый бок, где его заботливо пригреют и обнимут, может еще и поцелуют. А может и еще что-нибудь такое, от чего у фигуриста будет сорвано горло, которое с утра будет саднить.       Неспешно неся подмышкой сладости, в этой же руке в цепких пальцах кружку с водой, а в другой руке держа телефон, что-то открыв в инстаграме, Илья подошел к дверному проему и только собирался зайти, как тут.. — Да, пап, — кивал во включенную камеру Петр, почесывая подбородок, — приезжаю в конце августа. — На все воля Божья, — вздохнули из динамика и Илья замер. «Папа»? «Воля Божья»? Господи, ладно, значит Малинин потихоньку прошмыгнет и посидит на кресле, чтобы его не заметили не дай бог. Но его планам было как-то не суждено сбыться, потому что воодушевленный Гуменник-младший, что следует отметить, решил нарушить все возможное спокойствие. — О, — воскликнул он, — пап, тут Илья, — Малинин замотал головой, — да подойди сюда, иди.       Фигурист распахнул свои голубые глаза, похлопал ими, как идиот, и быстро поставил все на прикроватную тумбочку со своей стороны. Замотал головой в отрицании, уже готовый обматерить нерадивого Петра, как тут на него повернули фронтальную камеру. Илья застыл, натянул на себя привычную, но чуть скромную улыбку и помахал стесненно рукой. — Здравствуйте, — мяукающий акцент запутался на языке, и Малинин ощутил себя на секунду так же, как чувствовал себя, когда записывал видео-обращение Никите Шашкову. Вот ощущения примерно такие же, — здравствуйте.. — он кинул умоляющий взгляд на Петю, который одними губами сказал ему: «Олег Леонидович», — Олег Ледониович. Ой, то есть Леонидович.       Фигурист стоял пунцовый, как рак, пытаясь как-то уложить в своей голове то, что сейчас его парень знакомит Илью со своим отцом. Священником. Парень знакомит своего парня со своим отцом священником из России, где их могут за отношения привлечь к ответственности. Этот факт давил на голову, заставляя краснеть до кончиков светлых, сожженых постоянными окрашиваниями волос. — Здравствуй, Илья, — спокойно ответил Гуменник-старший, и Петр за телефоном показал Малинину «класс». Ну зашибись, подумал фигурист, размышляя о том, куда бы потом этот палец Пете пристроить, — как дела? Как тренировки? — Everything is fine, the training is difficult, but it's like that everywhere, — как автоматная очередь вылетели эти слова из его рта, и Илья замешкался, — Ой, sorry, вы, наверное, только по-русски.. — Все в порядке, рад с тобой познакомиться — донеслось из телефоне. Слушать тарантиновские сумбурные высказывания в стиле какого-то постсоветского фильма, видно, у этой семейки в крови, — я понимаю общую суть, хоть и сказать не все могу.       Илья неловко улыбнулся, а потом камеру от него Петр снова перевел на себя, продолжая о чем-то говорить. Малинин сел на кровать совершено ошалелый, хлопая своими голубыми глазами и смотря куда-то в пустоту.       Он видел предполагаемого Олега Леонидовича на семейных снимках Петра, которые тот ему показывал, он слышал истории о нем, но чтобы так, лицом к лицу.. Илья встряхнул волосы, стараясь вернуться в реальность. Отец Пети был тоже худым и улыбчивым, — в целом, это все, что от шока успел рассмотреть фигурист. Больше он ни на что внимание обратить не успел. — Илья.       Малинин встрепенулся и перевел растерянный взгляд на Гуменника. — What? — Прости, — почесал он затылок, — не подумал как-то. Но все хорошо, я давно хотел вас.. — Нет, everything is fine, — поднял руки Илья в примирительном жесте, — просто я в ахуе. И в shoki. Все же хорошо? — Думаю да, — пожал плечами Петр, — в любом случае, — начал он, чувствуя, как проминается матрац и как кто-то ползет по кровати, ложась аккуратно под бок, — даже если и не хорошо, то это не мои проблемы. — Почему? — Малинин фыркнул. — Тебе не важно одобрение от родителей? — Не в том случае, когда я собираюсь с человеком всю жизнь прожить, — он рассмеялся так легко и так беззаботно, что Илья вмиг перестал нервничать. — Подумать только, — закатил глаза фигурист, — My boyfriend introduces me to my father as a priest. — Как будто это самое страшное, что случалось в наших отношениях. — So, — протянул Илья, — я палил твою квартиру.. — Ну не в прямом же смысле «палил». Я тебя на кухню пускал только на гарнитуре сексом заняться. — I'M NOT THAT BAD AT COOKING, GUMENNIK!       Дождливый вечер перетекал плавно в ночь. Илья задремал, в телевизоре играла какая-то ерунда. Только вот никогда он не узнает, что Петр уже не спал, когда Малинин надевал кольцо на безымянный палец левой руки. В щелку из ресниц было все очень хорошо видно.