The winner(?)

      На стене тикали часы. В тишине пустой квартиры эти звуки как будто отражались от стен гулким эхом, хоть эха, по сути-то, и не было. В ванной капал незакрытый кран. Холодная, а Изабо была уверена, что она была именно холодной, вода пронзительно впечатывалась в хоть и новую, но потертую уже эмаль. На улице гудели машины, шумел холодильник, в который девушка сложила продукты, которые сегодня купила. Так, по мелочи: сыр недорогой, куриный фарш, картошка, помидоры.. Денег было не сильно много, хоть и федерация подписала контракт о ее финансовом обеспечении, в том числе и съем квартиры в английской деревне, пока Изабо не начнет выступать.       Одиночество накатывало на фигуристку с каждой секундой все быстрее, хоть она и не была одна. Прошло уже недели три, как она прилетела сюда, в Италию, на базу для тренировок. Познакомилась с командой. А эта зияющая дыра в груди была настолько черной и больной, что становилось страшно от того, насколько она разрастается. Эмбер звонила каждый божий день, по несколько раз, чтобы поговорить с девушкой, чтобы приободрить. А как тут приободришь, когда вроде бы началась новая жизнь, новый воздух вокруг, а ты все еще чувствуешь на своих плечах, талии, локтях призраки прошлого, само это прошлое, тянущееся липкой, черной жидкостью, пачкающей одежду маслянистыми пятнами.       Сколько нужно отсидеть на карантине, Изабо не особо понимала. Пропустит ли она сезон полностью, будет ли выступать на Чемпионате Мира, что вообще будет с ней в целом — не знает вообще. Все смешалось в какой-то странный ком из проблем, из ее эмоциональности, из всего, что могло дать осложнения на ее текущую еще несколько месяцев назад нормально жизнь. Сейчас вообще все было по-другому, и не ясно было, как, что и почему.       Все было чужим. Все было не таким, каким было в Америке, на ее домашнем катке, на катке в Вирджинии, на катке Арутюняна. Все было смазанным, все было пустым, не имеющим будто бы никакого смысла. Каждый день девушка просыпалась, смотрела в потолок, который был не такого оттенка, как у Эмбер, не такого цвета, как дома; не было того вида из окна, люди в подъезде, где все облицовано плиткой другого цвета, были не те; планировка в квартире, — все было странным, все было чуждо ей, чуждо ее натуре, потому что она внутренне противилась.       Она принимала, понимала, но все же отталкивала это, отталкивала и смотрела грустными, скучающими глазами. Она скучала не по Илье, она скучала не по дням, когда смотрела на него, когда дышала одним воздухом с ним, смеялась и слышала его голос, — нет, — она скучала по Эмбер, скучала по вечерам с командой, по своей куртке с американским флагом, где были вышиты белые звездочки, маленькие, совсем маленькие, выпуклые, выступающие, которые она часто чувствовала фалангами пальцев, пытаясь успокоиться после очередного проката, сидя в КИКе и ожидая выставления оценок. С тренерами. Своими тренерами. Она скучала по закатам, теплым, оранжевым, по знойным солнечным пробуждениям, по торопливым сборам на тренировки. Она скучала по всему этому, но не по тому, что было с ней в последние месяцы в Америке.       Казалось бы, новая жизнь, новый шанс, — но нет же! — все еще была эта остаточная, чуть более страшная, чем должна была бы быть, угнетающая былая, прошлая реальность, оставшаяся на подкорке. Она врезалась туда, в самую мякоть мозга, впустила свои длинные пальцы в толстые извилины, поскребла ногтями, оставила черные лунки, сделала так, чтобы смех, улыбки, щурящиеся глаза, растрепанные на ветру волосы, быстрые вращения, касания рук, — все это въелось туда и никогда не смогло бы забыться. А Иззи и не забудет, как же она может? Как она может забыть то, из чего родилась она, из чего родилась ее душа, такая чистая, несколько ранимая и легкая, как пушинка, из чего появилась ее гибкость, ее гладкость и послушность в характере, она сама, все, что являлось частью ее жизни?       Как бы девушка не старалась, как бы Левито не каталась, как бы не пробовала грубый лед носками своих белых, красивых коньков, она все равно будет скучать. Как бы не убеждала себя, как бы не пыталась забыть, заблокировать, убрать в дальнюю папку своей ментальной системы, своей памяти, она не забудет. Она будет скучать. Она будет скучать, вспоминать, будет сравнивать, будет думать о том: «А что, если бы..». А что, если бы она не уехала? А что, если бы не призналась тогда Илье? А что, если бы она разлюбила?

      Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

      А если бы всего этого не произошло? Может, она была бы счастлива? А если бы однажды не влюбилась бы, не привязалась бы, как щенок на твердой, титановой цепи, не гнущейся, она бы не привязалась, не стала бы такой мягкой и податливой, воспитала бы в себе характер, такой, какой был и есть у ее матери, которая в одиночку фактически поднимала дочку с колен после смерти любящего и любимого отца? А если бы она была бы сильнее? Смогла бы она быть сильной, смогла бы она быть такой, какой хотела всегда? Выиграла бы она Чемпионат Мира, как всегда мечтала, ощутила бы эту тяжесть золотой медали у себя на груди, попала бы на пьедестал Олимписких Игр, как Алиса Лью, как крутая, близкая Илье, Алиса Лью? Смогла бы она так? Изабо не знала. Не знала, как ответить себе на все эти вопросы.       А если она тогда спрыгнула? Вот взяла бы, набралась сил, и спрыгнула, смогла бы, вот получилось бы это сделать, закрыть глаза, шагнуть в пропасть, обмякнуть на земле всем телом: раскрошить и так крошащиеся от постоянных нагрузок кости, разбить девичий череп, сломать скрипящий позвоночник, переломать пальцы.. Вот что было бы тогда? Кто плакал бы, кто смеялся, кто был бы в шоке, кто был бы рад, кто был бы грустен? Что случилось бы в тот момент? И в моменты позже, что произошло бы?

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

             Она бы не оказалась здесь. Как минимум, ее останки гнили бы под землей. Она лежала бы далеко в своем штате. Может, в каком-нибудь другом. А может вообще, ее бы кремировали, сделали бы из нее брюлики и смешали бы ее прах с семенами какого-нибудь дерева, вишней, например, посадили бы в каком-нибудь лесу, ее бы поливал дождик. Но она, Изабо Левито, здесь.       Она сидела на чуть скрипучей кровати с таким вот матрацем, скрестив ноги, в полной темноте, с взъерошенными волосами, с какими-то потерянными глазами. Она сидела и смотрела в пол, на руки, на стены, на отражающиеся белые фонарные полоски от жалюзи. Слышала тиканье часов. Свое дыхание. Глубокое, размеренное, и думала. Думала о том, а правильно ли она поступила.       Скучать — это нормально. Думать о том, что что-то не то, — это нормально. Хотеть купить билеты домой — нормально тоже. Нормально вспоминать прошлое, нормально хотеть жить хорошо. А хотела ли она жить хорошо? Хотела. Хотела ли справиться со своими проблемами? Хотела. Знала ли, что она справится? Знала ли, что получится? Знала ли, что все будет так, как хотелось бы ей?       Опять вопросы без ответа. Глупые, грустные. Бессмысленные. Все, что хотелось иногда Изабо, так это закрыть глаза, заснуть и проснуться году в эдак 2023. Вот больше, казалось бы, не хотелось ничего. Хотелось только этого, чтобы погулять по старым местам, чтобы посмеяться рядом с Эмбер, чтобы на Илью взглянуть по-другому. Как тогда. С детской, наивной влюбленностью. Ну, явно уже с детской, но.. но. Большое, жирное «но».       А еще хотелось покататься. Тогда была ее самая активная физическая форма, тогда она была очень хорошей катальщицей. А что сейчас? Что сейчас? Какой был у нее сезон? Четвертые, пятые, шестые места, почти без ультра-си элементов, плохие ребра, странная техника.. Все было не таким, каким было раньше. Да и она изменилась, в целом, и она сама стала другой. Не такой, какой была тогда. Не такой, какой была год назад, два месяца. Месяц. Все было другим, она другая. Все было чужим.       На катке, когда она знакомилась с тренерами, хотя первую неделю она даже выдохнуть не смогла: бегала с бумагами, за подписями, по комиссиям, по мед-комиссиям, по посольствам, по чиновникам, в общем бегала она везде, без возможности присесть и подумать, была на подъеме от новых ощущений, от новой страны, новых людей, всего нового, все было вообще другим, и сначала ей это нравилось, хотя вроде бы она даже задуматься не успела о том, что нравится ей, а что нет. А потом..       Все накатилось. Она впервые пришла на лед. Чуть стеснительная, в своих привычных коньках, в своей обычной экипировке, в кофте своей бывшей сборной, потому что новую не успели еще выдать, с пучком своим обычным, стояла на пороге катка за бортиком, моргала и облизывала сухие губы. Нервничала. Переживала. Она познакомилась с Дарьей Афиногеновой из Литовской сборной по фигурному катанию, с какими-то ребятами, имен которых пока девушка не запомнила. Познакомилась с участником сборной Польши, который тренировался в итальянской группе, куда Изабо и распределили на сборы, потому что от прошлых тренеров она решила все-таки уйти.       Владимир Самойлов, или, как он просил его называть, Вова, был Изабо старше лет на шесть, хоть и выглядел года на двадцать три, постоянно улыбался, был в группе Ангелины Туренко уже давно, так еще и был из Польской сборной. Левито познакомилась с ним, они здоровались, но не более, потому что фигуристка, хоть и старалась не показывать, боялась всех и вся. Она ходила чаще одна, чем в компании, устоявшейся с годами. Нет, Левито не была изгоем, она просто еще не привыкла к новым людям. А еще она была самой маленькой в обществе взрослых, уже состоявшихся спортсменов, многим из которых было уже, как минимум, за двадцать. А ей еще и двадцати-то не было.       Единственная девушка, с кем Изабо вроде бы как сблизилась, была именно Дарья. Она старше Иззи на год, раньше жила и тренировалась в России, поэтому иногда по шутке учила девушку многим русским словам и пословицам, от которых у фигуристки ломался язык. Понимать-то она чаще всего все понимала, только сказать какие-то отдельные фразы просто не могла, предпочитая родной и приевшийся за жизнь английский. Самойлов тоже подключался к их дуэту, терроризируя своими: «Кто в лес, кто по дрова» или «Чем дальше в лес, тем больше медведéй». Что означали эти строчки, Левито так и не поняла, видимо слишком смешно хмуря тонкие, аккуратные бровки, чем вызывала смех Владимира.       Тот будто бы понимал, почему она ходит вся в себе. Ни с кем почти не общается, к нему относится тоже боязно, причем настолько боязно, что отводит взгляд и сухо кивает на какие-то его фразы, быстро изъясняясь на английском. Он был одним из старших во всей итальянской группе после Кесслера, так еще и из ее сборной. Кидал на девушку внимательные взгляды, иногда вскидывал брови на ее дергания, смотрел, как та говорит по телефону с Эмбер, хоть разница во времени была с Вирджинией в шесть часов, и просто наблюдал. А один раз, когда Изабо зависла, поймав периферийным зрением как будто бы луч солнца, проходящий через панорамное окно в таком же положении, как он был на катке в Штатах, и вовсе к ней подошел. — Изабо?       Девушка вздрогнула, моргнула и обернулась. Он стоял уже переодетый, в своей привычной красной толстовке с капюшоном, с рюкзаком на спине, почему-то не с сумкой всегда Вова ходил на тренировки, а с рюкзаком, внимательно разглядывая Левито. — Yeah? — Все в порядке? — спросил он быстро, или это Иззи показалось, что он быстро спросил, потому что русский у носителей звучал как-то иначе, что она отмечала у Влада и у Гуменника. У Малинина все-таки русский был более тягу.. Причем тут вообще Малинин? — Мы тебе с Дашей подтянули уровень языка, можно я буду с тобой на русском говорить? А то я английский знаю на А1, а то и на целый ноль без палки. — «Ноль без палки?» — вскинула брови девушка, — What? — А, это мы тебя потом научим, — махнул Самойлов рукой, вторую упирая в бок, — попозже. Освой пока «На липку залезть, и попку не ободрать». В общем, — развел он руками, — ты как вообще? — Um, — Изабо замялась и отвела взгляд, — yeah. I am fine. — Ну ты бы не врала мне, — улыбнулся Владимир, — я же сам менял сборную. Мне примерно так же было, как и тебе. Эх, это было.. — он задумался, почесывая подбородок, — лет пять назад, кстати. О! — кивнул Вова, — скоро будет юбилей уже. — Cool, — проговорила девушка, чуть смутившись, не понимая, что от нее хотят и зачем ей все это говорят, — Well, I'll go, right? — Слушай, — наклонил Вова голову, и его отросшая челка упала ему на глаза, от чего он зачесал ее пятерней на макушку, — мы с тобой теперь из одной сборной. И если вдруг что-то понадобится, будь уверена, я помогу. Я сам помню, как уже через месяц смотрел билеты в Москву. — Thank you, — натренировано улыбнулась Изабо, приподнимая уголки маленьких губ, — я буду иметь в виду. And.. Я в порядке. I'm an adult, за мной to look after не нужно, если что, — засмеялась она, разводя руками. — Я просто предложил свою помощь, — он протянул руку, свою большую ладонь, — все-таки, добро пожаловать в Польскую сборную.       Левито, кивнула, пожала руку, подняла ее в неловком прощании и ушла, не оглядываясь. Больше о Самойлове она не вспоминала, потому что думать о чем-то, кроме разъедающего прошлого, что осталось на задворках сознания, не получалось вовсе. Она ценила такую заботу, наверное, понимала, почему он так старается влить ее в коллектив, но ей это было все еще не сильно нужно. Точнее, нужно, но она.. она пока не была готова. Она будет готова, наверное, попозже. Она будет кататься, ставить программы, будет думать о том, что ее ждет дальше, скорее всего, попозже. Когда сможет отпустить. А когда она сможет отпустить, никто не знает.       И сейчас, сидя в темноте, на кровати, Изабо смотрела на стену с бежевыми обоями. Все перед глазами размывалось и шло какими-то помехами, маленькими скачущими точками. Она легла на подушку, на свою, которую привезла с собой из Штатов, закрыла глаза. Темнота из комнаты перебралась в ее голову, заполняя черепную коробку лоскутками из воспоминаний, такими яркими, как на выкрученном контрасте в +100. Девушка видела обрывки снов, цветные пятна перед глазами, слышала смех, свой ли, не свой, — она не знала, — но ей было так спокойно, так хорошо в этом выдуманном, сонном мире, который забирал ее в мягкие, укутывающие объятия, что ей даже не снились голубые глаза. Которые, все-таки, проскальзывали в ее голове.

***

      Утро встретило пасмурной духотой. Сегодня был предпоследний день августа. Изабо проснулась с чувством, будто ее убили. Голова гудела, конечности налились свинцом, а телефон на лежащей рядом подушке вибрировал, как не в себя. Приняв звонок, Иззи села на кровати, потирая глаза и растирая остатки былой сонливости. — Alo? Izzy? Hi, good morning, how are you? — щебетала в трубку Эмбер, слишком радостная для ночной Вирджинии. — Hi, — потянулась девушка, включив громкую и отняв телефон от уха, — Everything is fine. It's three o'clock in the morning, by the way, I remind you. — So, — цокнула Гленн, — And what? I'm walking. — Oh, great, who are you walking with? What are you doing there? — Yes, Gumennik is leaving tomorrow, — сказала в трубку Эмбер, — Gathered with the whole brotherhood to see him off. Well, we went to the bar. As usual, all of them are their own. Sarah, Maxim, Ili.. — Okay, — перебила Изабо, вставая с кровати и кладя телефон на тумбочку, — I just woke up. — So it's nine o'clock in the morning, — фыркнула девушка, — It's clear that you woke up, what else should you do. What are you going to do? — We'll eat, go to training, then go home, — пожала плечами фигуристка, заправляя постель. — And that's it? Are you there, well, don't you go anywhere? You said that Samoilov from your national team is training there with you, Dasha, I remembered, — начала перечислять Эмбер всех, о ком слышала из уст подруги, — Don't you go out with them there? — I don't know, I'm training. And I sleep, — вздохнула Изабо, подходя к зеркалу, — Okay, Amber, I'm going, I have to get ready now, good night. Say hello to everyone from me. — And good morning to you, evening, well, your evening, I'll call you, — сказала она и поцеловала динамик, сбросив после этого звонок.       Изабо вздохнула и выключила телефон. В груди что-то кольнуло. Она помнила ночной воздух в штатах. Помнила прохладу вечеров и смех людей вокруг. Здесь этого не было. Здесь было все иначе. Все еще чужое.       И солнце, выглянувшее после удачной, чему Левито удивилась, тренировки, было каким-то чужим, и каток, к которому девушка все еще не могла до конца привыкнуть, и все на свете, сфокусировавшееся именно на этой точке в ее голове, — все было чужим. Только цветочки, росшие у спортивного комплекса, были похожи на те, что росли у дома Эмбер. Маленькие, красноватые, рядом с желтенькими, с тонкими стебельками, они казались такими инородными здесь, и такими близкими для фигуристки.       Она сорвала пару, когда выходила с комплекса, не сумев удержаться: какая-то маленькая ниточка, связывающая ее с домом, все еще оставалась здесь, тянулась до сих пор, так нравилась и была такой же, какой и должна была быть. Она была такой неосязаемой, но такой нужной, что все же вплелась в сердце, осталась тонкой, но ощутимой где-то под ребрами. — Кто тебе уже букет успел подарить? — спросила Афиногенова, выходя за Левито на улицу, обнаружив девушку с маленьким, редким букетиком цветов, — Да еще и ты довольная какая. — No one gave, — улыбнулась Иззи, и легкий порыв ветра подул ей в лицо, развевая каштановые, прямые волосы, — я сама сорвала. Beautiful, мне понравились. — Ухты, — вышел Самойлов с Яри Кесслером, переключаясь на свой родной русский, — а я думал, ты по праздникам улыбаешься. Вообще-то, — поднял он указательный палец и состоит умную мину, — цветы девушки не должны себе рвать сами. Парни должны их рвать.       Изабо пожала плечами и прислонила букет к лицу, вдыхая почти неслышный запах дома. Такой же ускользающий, каким он был последние недели две.       

***

      Река, что тянулась около комплекса, и дома, где жила Изабо, была спокойной и красивой. Она мерцала в свете луны, рябь шла по воде и смывалась новыми маленькими волнами.       Девушка сидела, оперевшись на дерево спиной, поджав колени к груди. Было прохладно, под широкие джинсы задувал в ветел, холодил слегка икры и щиколотки, неприкрытые короткими носками. Хорошо и спокойно, почти что безмятежно, так, как должно было быть. Луна потихоньку растворялась в новом, наступающем дне, что окрашивал небо в светло-голубой, почти что туманный цвет.       Запели редкие птички. Где-то прямо над головой, в ветвях деревьев. Лягушки квакали тут повсеместно, даже не замолкая ни на минуту. Иззи встала, отряхнулась, наклонилась за чуть увядшим букетом. Красные мелкие цветочки сникли, размякли и желтые. Листики отвалились. Букет был все это время совсем без воды, вот и завял.       Светлая тонкая рука дрогнула. Цветы рассыпались по реке, пустив круговую, сияющую рябь. Они, сплетенные друг меж другом, теперь лежали маленьким ковриком. Вода наплывала на них, холодная, наверное, смывала с них дорожную пыль, пыльцу, прикосновение чужих пальцев. Некоторые ушли под воду. Растворились в этой глубокой, темной и далекой мгле.       Она ушла не оборачиваясь. Сунула продрогшие пальцы в карманы легкой олимпийки, шла и не смела взглянуть назад, оставив что-то позади. Или, может, попробовала что-то оставить. Запасной ключ от квартиры Эмбер со смешным брелком с Олимпиады больно впился в ладонь. Но эта боль совершенно не отрезвляла. Отрезвлял заблокированный номер, который начинался на +1, отрезвляли удаленные фотографии. Но боль — нет.       Откуда же ей было знать, что в эту самую минуту, Илья, со слезами в своих голубых, почти васильковых глазах, с такими же дрожащими пальцами, что сжимали темную спину спортивной куртки, тоже чувствовал, как разрывается его сердце. Какая-то ветхая половинка, одна единственная, осталась с ним, а другая, большая, быстро бьющаяся, стояла, и гладила его по волосам, целуя в макушку, шепча какие-то глупости. Вокруг ходили люди со своими пестрыми чемоданами на колесиках, стоял гул голосов, один из них был механическим, и он, будто бы, выносил приговор, когда называл время на посадку.       Откуда же ей, Изабо, было знать, что кудрявый, с закусанной до крови нижней губой, перед этим буквально запоминая вкус чужих, стараясь чуть ли не вплавить в себя это знание близкого и любимого человека рядом, парень, держал за плечи того, кто стал ему целым миром. Смотрел в глаза. И что потные от нервов и тревоги ладони развернули этого человека к самолету. Что губы, все еще дрожащие, шепнули перед этим, в быстрых объятиях, не разворачиваться. Идти вперед. К железной птице, что увезет домой, в суровую Россию.       Откуда же ей было знать, что светлая кожа стала почти бледной, что голубые глаза не смели закрыться ни на секунду, видя, как человек спереди замешкался, хотел было развернуться, обнять еще раз, но пересилил себя, взял чемодан, и звук ударяющихся о неровную поверхность колесиков разбивал этот сладкий, тихий мир для них двоих вдребезги.       Откуда же ей было знать обо всем этом, когда гроза, что обрушилась на Энье днем, буквально таранила по окнам и вызвала чувство безмерного спокойствия, которое разливалось по телу чем-то странным, смывала знойный август и жару, втаптывала ее во влажную, мокрую землю.       Петр улетел в Россию. Илья смотрел, как его спина, за которую он только что держался, обнимал, удалялась, напряженная, каменная. Что силуэт уходил вдаль. Малинин смотрел и не мог поверить, что его мир может так быстро рухнуть. Потому что сложно отрывать от своего сердца кусок на неопределенное время.

***

Я помню стук колес, что раздавался в том купе.

Я помню запах слез, что по щекам катились.

Наверное, не плакала тогда,

Я просто дождь сквозь поезд к нам пробился,

Хоть было солнечно тогда.

Я помню вкус разочарования.

Я помню вкус обиды на заре,

Я помню те мгновенья ожидания,

И помню, что прошлое осталось позади.

И дома все было чужое,

Лишь стоило переступить порог.

Я помню, как строчила письма,

Стихи и песни, но не смог

Ты же увидеть ни одной..

И не увидишь ты, наверное,

Надеюсь, какие грустные глаза были, заметные,

Что не закрылись в ночь ту,

Когда пришлось забыть улыбку мне твою.

И за любовь мою мне нет прощения.

И нет прощения за боль,

Которую несла я все то время,

Пока была больна тобой.

Я не могла любить такого человека.

Я не могла любить того, кто ненавидел во мне все.

И не прошло уж и полвека.

Я знала, что не переживу тот страшный зной.

“О дате: 24.06.2025”