Семь шагов до...

Кондиционер выкручен на полную — он жалобно скрипит от натуги. Воздух пахнет хвоей: это дорогой отельный диффузор, ненавязчивый, с маслянистой сладостью. За окном +22, хотя на календаре февраль. Пальмы не шелестят — они грубо трутся друг о друга, сухо, пластмассово, как старые веники. Ветер ловит кроны, и те идут ходуном, но звук остаётся ровным, монотонным, без эмоций. Птицы орут так, будто их режут. Чайки — их здесь тысячи. Одни сидят на парапете, наглые, размером с курицу, другие кружат над бассейном, высматривая остатки тостов. Крик резкий, рваный, с металлическим отливом. Где-то дальше, за территорией отеля, вклинивается осёл. Он кричит коротко, басовито, с надрывом, и этот звук совсем не вписывается в пятизвёздочную открытку. Голуби воркуют под кондиционером — глухо, бархатно, как включённый на минималку мотор. Их не видно, но слышно хорошо: ритмичное, убаюкивающее гульканье, которое тут же перебивает новый чаячий вскрик. Арабская речь откуда-то с нижнего этажа. Садовник поливает газон, шланг шипит, вода хлещет по раскалённой плитке — пар поднимается сразу, густой, влажный. Египет. Зима. Жара. Пальмы, птицы, осёл, кондиционер, запах хвои. В номере прохладно....

***

Только пару месяцев назад Роман покинул родную страну, впервые за долгие годы. Если же не за всю жизнь. Гнев, выпущенный наружу, разогрел пожар агонии. Роман не выдержал и сбежал. Точнее, попросил себя увести прочь, попросил одного наглого американца... Что... Решил не давать покоя Роману.... Фиалковые зрачки слегка прикрываются дымкой белесных ресниц, когда русский поворачивает голову. Сейчас Рома лежит звездой на своей постели, в полумраке, шторы закрыты, но звукам ничего не мешает проникать в номер отеля. В полумраке, потому что болит голова от перелета и слегка тошнит. А так же, потому что Альфред не хочет, чтобы кожа России обгорела. А сам США сидит рядом, в одних шортах и гавайской рубашке нараспашку, на кровати Ромы и листает меню мини-бара. Русский вздыхает и жмуриться от нового укола головной боли. …Он жалел. Сначала — да. В самолёте, когда Альфред молча пил томатный сок и смотрел какой-то дурацкий боевик на маленьком экране, Рома смотрел в иллюминатор и думал: я предатель. Земли, которые он отпахивал руками, которые выгрызал у зимы, которые поливал кровью — не его. Никогда не были его. Отец... Никогда бы не позволил Роме владеть ими. Не смотря на завещание Российской Империи. Александр Фундуков ненавидел отца. Ненавидел все что связано с дедом Ромы. И до сих пор ненавидит, хоть и отдал земли. Как бы Россия их не жаждал... Более он вовсе не имел право на них. При отце, помогая с бюрократией и другими бумажками, он имел хоть и малую, но власть... Но сейчас... Сейчас он был побочным. Страной без земли. Если бы он был каким-то семнадцатым - восемнадцатым ребенком, на которого просто не хватило земли, ну или девочкой у которой есть брат — то... Пожалуй? Именно они и становятся побочными. Но... Он самый старший. Он был первым в завещании ещё со времён Российской Империи. Но его просто выкинули. Потому что... Он был слишком... Слишком каким?

***

Как бы не было странно и непривычно вне родины. Как бы его не грызла совесть... Рома поймал себя на том, что дышит. Свободно. Не как зверь, которого выпустили из клетки, — звери не знают, что были в клетке. А как человек, который всю жизнь носил чужой воротник и только сейчас заметил, что шея болит... Предатель... Чужой... Что... Освободился? Какой ценой? Почему? Он всегда... Хотел освободится? Но.... Но... Почему...? Это же... Все его... Это он... Нет. Рома точно ублюдок и мудак, что бросил людей и страну. И все равно если он не имел больше право ничего менять. Он мог помыться хотя бы.

***

Рома резко отворачивается. Ложится на бок, подпирает голову рукой. Локоть уходит в подушку, белые волосы рассыпаются по наволочке — тонкие, прямые, азиатского типа. На солнце они отливали бы серебром, но здесь, в полумраке номера, они просто светлые. Как старая кость. Как пыль за окном. — Все хорошо? — США не оборачивается. Листает меню. Слишком ровно, слишком буднично. Рома молчит. США молчит тоже. Не давит.

***

...Тогда... Полгода назад, США вёз его от аэропорта. Они прилетели с Евразии в Северную Америку. Альфред, взяв опеку над Ромой, сразу же привез его к себе на территорию. России... Было все равно. Он не сопротивлялся. Тогда... когда глаза привыкли к яркому свету солнца Массачусетс Рома впервые увидел море... Не Чёрное, не Кавказ, не то детское, дворцовое, где дедушка разрешал заходить по щиколотку и строго следил, чтобы Рома не вздумал нырять ("у тебя лёгкие слабые, дитя"). Это было другое море. Или даже... Океан? Рома смотрел на полосу воды за окном и не слышал, что ему говорят. Он открыл дверь машины на ходу. США выматерился, выкрутил руль, затормозил у обочины. Песок взвился столбом. А Рома уже шёл к воде — босиком по раскалённой плитке, в джинсах, в чужой ветровке, надвинутой на голову. — Ты с ума сошёл? — США догнал у самой кромки. — Ты белый, как мел, у тебя кожа сойдёт через час. Ты вообще видел себя? Рома видел. Он смотрел на свои руки — обожжённые ещё тем, домашним солнцем, шелушащиеся, красные, с новыми шрамами поверх старых. Рому жгло во время войны. Во время перестройки. Даже являясь страной, альбиноса не стоит попадать на солнце. Но он был Россией. Сыном СССР. Внуком Российской Империи. А в их роду не было альбиносов. — Мне всё равно, — сказал Рома. — А мне нет. США взял его за локоть. Осторожно. Не как отец — за шкирку. Не как враги — за волосы. А просто. Взял и держал. Рому уже давно никто так не держал. Только двое людей, точнее стран с ним были нежны... Но на столько... — Ночью, — сказал США. — Искупаемся ночью. Никто не увидит, солнце сядет, вода тёплая. Я обещаю. Рома посмотрел на него. У США тогда ещё не было этой дурацкой гавайской рубашки. Был серый худи, мешки под глазами и запах перегара из самолёта. Но смотрел он так, будто обещание — единственное, что у него осталось. Рома кивнул. Вернулся в машину. Ждал.

***

США не выполнил обещание. Тогда, полгода назад, они не искупались. Сначала Альфред уснул — просто вырубился, даже не раздеваясь. Потом были звонки, какие-то люди, разборки на повышенных тонах. Потом Рома облез, как змея, неделю ходил с обгоревшими плечами и молчал. А США смотрел на него и тоже молчал. Не извинился. Не объяснил. Просто спустя полгода, когда в доме где они сейчас жили, похолодало настолько, что Рома начал спать под пуховым одеялом США сказал: "Собирайся". — Куда? — Там тепло. И всё.

***

В самолёте они потерялись. Не в прямом смысле — Рома просто ушёл в хвост, стоял у иллюминатора, смотрел, как крыло режет облака. Уши барса прижаты, хвост обмотан вокруг бедра — нервное, детское, оттуда, из дворца, где он научился занимать меньше места. США нашёл его через двадцать минут. Не спросил ничего. Встал рядом, обеспокоенно смотря в бок. В машине от аэропорта — снова потерялись. В пробке, в арабской речи, в том, что США не знал, как проехать к отелю, и делал вид, что знает. Рома молчал. Теперь — здесь. Рома лежит звездой на постели, в полумраке. Шторы закрыты. За окном орут чайки, осёл, шелестят пальмы, шипит шланг. В номере пахнет хвоей. Альфред сидит рядом, в одних шортах, гавайская рубашка нараспашку, листает меню мини-бара. Рома отворачивается к стене. Белая кожа на сгибе локтя — почти прозрачная, голубая сетка вен. Волосы рассыпаны по подушке. Хвост медленно, напряжённо бьёт по покрывалу. Что ты от меня хочешь, — думает Рома. Вслух не говорит. США молчит. И это молчание — единственное, что сейчас не бесит.

***

Смит откладывает меню. Кладет его на тумбу — аккуратно, угол к углу. Потом просто сидит, смотрит в спину Роме. Тонкие лопатки проступают сквозь белую майку. Позвоночник — узел за узлом. Хвост напряжен, бьет по покрывалу глухо, ритмично, как маятник. США ложится. Не спрашивая. Не касаясь. Просто — рядом, на край чужой постели, поверх покрывала. Голову на подушку. Смотрит в профиль. Ему нравится, как падают эти белые волосы. Нравилось всегда — с первой встречи, когда Рома еще не смотрел на него как на врага, а просто как на чужака. Теперь смотрит иначе. Теперь Россия вообще на него смотрит. Иногда, да и искоса... — Долго ты будешь дуться? — голос низкий, с хрипотцой. Без нажима. Почти ласково. Рома молчит. Ресницы дрогнули — заметил, что США рядом, но не поворачивается. Альфред выдыхает. Он помнит тот день. Рома подошел сам. Не позвонил — они вообще не общались тогда, только через третьих лиц, резко, сухо, по делу. Да и на редких собраниях ООН. Но там, происходило что-то гневное и резкое. Они играли роли, была холодная война. Но тогда, Рома просто возник у выхода на посадку, с этой своей ссадиной на скуле, с этим взглядом — злым, усталым, но не сломленным. — Увези меня, — сказал Рома. Не помоги. Не спаси. Увези. И у США внутри что-то екнуло. Не хорошее. Не доброе. Эгоистичное. Порочное. Мечта, о которой он не смел думать вслух — и вот она стоит перед ним в драной куртке и смотрит так, будто отдаёт последнее. США кивнул. Он радовался тогда. В самолёте, когда Рома уснул в кресле и голова его склонилась к иллюминатору, США смотрел на отражение в тёмном стекле и думал: моё. А потом пришёл стыд. Потому что Рома не вещь. Потому что он не забирал — его отдали. Потому что Россия не знал, что США мечтал об этом годами, и если узнает — убьёт. Или хуже — уйдёт. Альфред молчал. Полгода. Каждое утро, заваривая кофе, глядя, как Рома возится с своими бумагами или просто пялится в пустоту. И сейчас молчит. — Слышишь, альбинос, — США пододвигается ближе. Локоть упирается в подушку Ромы. — Я к тебе обращаюсь или к стене? Рома медленно поворачивает голову. Свет из щели между шторами падает на скулу, высвечивает прозрачную бледность, фиалковую радужку, зрачок — расширенный, почти чёрный. Белесые ресницы опущены, но не прикрывают взгляд. Взгляд острый. — К стене, — говорит Рома. — Этот собеседник приятнее. И не воняет — Это Том Форд, — беззлобно огрызается США. — Между прочим, лимитированная коллекция. — Воняет кокосом. — Ты просто не понимаешь моду. — Я понимаю, что ты лежишь на моей кровати. — Твоя кровать? — США приподнимает бровь. — Ты вообще платил за этот номер? Рома щурится. Хвост перестаёт бить — замирает, кончик дёргается. — Ты привёз меня сюда без спроса. — Ты пришёл ко мне без спроса, — парирует США. — Полгода назад. Помнишь? Рома замолкает. Смит смотрит на него. Вблизи, в этом полумраке, Россия похож на старую фотографию — выцветшую, надорванную, но сохранённую. Кожа у виска совсем тонкая, сквозь неё видно голубую ветку вены. Шрам от уха уходит в волосы — старый, рваный, как от ножа. США никогда не спрашивал. — Свали, — тихо говорит Рома. — Не хочу. — Я не просил тебя лежать. — Ты просил увезти тебя. — США говорит спокойно, почти без интонации. — Я увёз. Теперь я делаю, что хочу. Россия смотрит на него долго. Изучает — так же пристально, как Альфред изучал его минуту назад. Широкие плечи. Коренастый, плотный, даже когда лежит — чувствуется тяжесть кости. Кожа тёплая, медно-оливковая, у шеи чуть светлее. Волосы чёрные, прямые, жёсткие, падают на лоб — индейская кровь, прибитая британским пробором. Скулы тяжёлые, а рот — почти красивый, если бы не эта вечная усмешка. — Ты как собака, — Рома кривит губы. — Увязался и не отстаёшь. — А ты как кошка, — США лениво улыбается. — Шипишь, а сам не уходишь. Хвост дёргается сильнее. — Я уйду. — Куда? Рома не отвечает. США смотрит на его руки. На запястья, в шрамах. На пальцы, тонкие, длинные — они бессознательно теребят край наволочки. — Ночью искупаемся, — говорит США. Рома замирает. — Ты уже обещал. — Искупаемся, — повторяет США. — Я помню. — Ночью вода тёплая, — говорит США. — Теплее, чем в Америке. Я проверял. Рома не поворачивается. Хвост коротко дёргается. — Там, на побережье, сейчас градусов пять, не больше. Ветрище, волны ледяные. А здесь — двадцать семь, тридцать. Заходишь и не чувствуешь, где заканчиваешься ты и начинается море. Даже ночью. — Поэт, — шипит Рома в подушку. — Я стараюсь. США лежит на боку, подперев голову рукой. Смотрит на линию позвоночника, на то, как свет из щели вырезает каждый позвонок. Россия сжался, ушёл в себя. Только кончик хвоста мелко подрагивает. — Ты слушаешь вообще? — Нет. Альфред продолжает буравит спину взглядом. Рома не выдерживает, он медленно, очень медленно поворачивает голову. Глаза сужены, ресницы почти смыкаются в белёсую стрелку. — Убери свой взгляд. — Не уберу. — Свали с моей кровати. — Не свалю. Рома рывком садится. Волосы падают на лицо, он сдувает прядь — раздражённо, по-детски. США даже не шевелится, только улыбка становится шире. — Я сказал — вон. — А я слышал. — Ты специально бесишь? — Работа у меня такая. Рома толкает его в плечо. Ладонь упирается в тёплую, плотную кожу — США даже не качнулся. Рома толкает сильнее, уже обеими руками, зло, капризно, как ребёнок. — Свали, свали, свали. США поддаётся. Падает на пол — мягко, почти картинно, на спину, раскинув руки. Ковёр глушит удар. Сверху, с кровати, на него смотрит Рома — раскрасневшийся, с дёргающимся хвостом, с белыми волосами, рассыпанными по плечам. Грудь тяжело вздымается. США лежит на полу и смеётся. Смех низкий, хриплый, из самой середины груди. Он смотрит снизу вверх, на Рому, на этот разъярённый силуэт в проёме шторного света, и ему почему-то легко. — Доволен? — голос Ромы звенит. — Очень. — Убирайся в свой номер. — Тут мой номер. — Тогда я уйду. — Куда? Рома молчит. Хвост обвивается вокруг бедра — нервно, защитно. США не двигается. Лежит на полу, смотрит на потолок, на вентиляцию, на тени от пальм за окном. Улыбка медленно стекает с лица. — Я правда проверял, — говорит он тихо. — Температуру воды. Ещё неделю назад. Рома не отвечает. США поворачивает голову. Снизу видно только подбородок, линию челюсти, сжатые губы. — Я не забыл. — Забыл, — глухо, в подушку. — Не забыл. — Полгода. — Я помню каждый день. Пауза. В номере слышно только кондиционер — жалобный, скрипучий — и далёкий крик чайки. Рома отворачивается к стене. США остаётся на полу.

***

Солнце садится в море. Здесь это выглядит именно так — не за горизонт, не за край земли, а прямо в воду. Тяжело, маслянисто, не спеша. Небо над Шарм-Эль-Шейхом наливается оранжевым, розовым, фиолетовым — слишком ярко, слишком открыточно, будто кто-то выкрутил насыщенность на полную. Рома стоит на балконе. Без рубашки. Белые волосы горят в закатных лучах, кожа розовеет — не от смущения, от солнца. Он даже не щурится. Стоит, смотрит на воду, и хвост лениво покачивается за спиной. США вылетает на балкон, как пробка из бутылки. — Ты охренел? Рома даже не оборачивается. — Я жду. — Ты сгоришь. — Я жду тебя. — Я вижу, что ты ждёшь. — США хватает его за запястье, тянет под навес. — Ты полчаса тут стоишь? — Двадцать минут. — Под солнцем? — Под закатом. — Закат — тоже солнце! — США почти кричит, но не зло. Скорее обречённо. — У тебя кожа как папиросная бумага, ты через час пойдёшь волдырями. Напоминаю... Рома выдёргивает руку. — Не пойду. — Пойдёшь. — Я загораю. — Ты не загораешь. Ты обгораешь. Всегда. Тебе стоит... Беречь себя... Рома скрещивает руки на груди. Стоит под навесом, но всем видом показывает, что находится здесь исключительно из вежливости. Хвост нервно бьёт по голени. Беречь себя. Когда и зачем это Рома делал? — Ты обещал море. — Я помню. — Солнце садится. — Я вижу. — Вода тёплая. — Я знаю. — Тогда чего мы стоим? США смотрит на него. На белую кожу, на розовые плечи, на шрамы — старые, новые. На глаза — фиалковые, суженные, злые, но с каким-то другим огнём внутри. — Одевайся, — говорит США. — Что? — Одевайся, говорю. В закрытое. Рома смотрит на него так, будто США предложил ему съесть песок. — Ты смеёшься? — Закат, — США кивает на горизонт. — Солнце ещё не село. Пока дойдём — сгоришь окончательно. Или ты хочешь искупаться в майке? — Я хочу искупаться сейчас. — Искупаешься. В одежде. — В какой одежде? — Я принёс. США исчезает в номере и возвращается через полминуты. В руках — белая льняная рубашка с длинным рукавом и какие-то лёгкие штаны. Протягивает Роме. Рома смотрит на вещи, как на вражеское знамя. — Нет. — Да. — Я не буду это надевать. — Будешь. — Жарко. — Уже не жарко. — Я альбинос, а не инвалид. — А я тот, кто будет тебя мазать мазью, когда ты облезешь. — США суёт рубашку ему в руки. — Надевай. — Не нужна мне это мазь. Все равно там все хуево. — Надевай. Рома держит рубашку кончиками пальцев, будто она заразная. Смотрит на США исподлобья. Белёсые ресницы почти не видно, но взгляд режет. — Ты не моя нянька. — А кто? Рома молчит. Альфред усмехается — не зло, скорее устало. Стоит, уперев руки в бока, коренастый, широкоплечий, чёрные волосы падают на лоб. Закатный свет плавится на его коже, делает её ещё темнее, ещё теплее. — Я тот, кто тебя сюда привёз, — говорит он тише. — Я тот, кто обещал тебе море. Я тот, кто не хочет, чтобы ты потом неделю орал от боли. Так что надевай. — Не буду. — Наденешь. — Заставь. США делает шаг вперёд. Рома отступает — спиной к перилам балкона. Хвост замирает. Глаза сужаются до щёлок, но в них уже не злость — что-то другое. Предвкушение? Испуг? Он и сам не знает. Альфред останавливается в полушаге. Смотрит сверху вниз — Рома ниже, и сейчас, прижатый к перилам, кажется почти хрупким. — Руки, — говорит Альфред. — Что? — Подними руки. Рома сжимает губы. Молчит. Не двигается. Альфред вздыхает. Берёт рубашку сам — осторожно, двумя руками, расправляет. — Поднимай руки, альбинос. Или я сам тебя одену. — Только попробуй. Альфред пробует. Рукава натягиваются на запястья — Рома дёргается, но не сильно, скорее для вида. Альфред заправляет волосы, поправляет воротник. Пальцы тёплые, грубоватые, задевают шею — случайно или нет, непонятно. Рома замирает. — Штаны сам, — говорит США, отступая. — Тут уж без меня. Рома стоит в рубашке — слишком большой, льняной, пахнущей чем-то чужим. Смотрит на Альфреда. Хвост медленно, расслабленно обвивает ногу. — Ты невыносим. — Знаю, — Альфред улыбается. — Пошли. Море остывает. — А что ты блять тянул?!? — Пошли уже, злюка.

***

Они идут к морю по длинной дорожке из вытертых плит. Пальмы по бокам, тени уже почти нет, только остывающий свет. США шагает рядом — уверенно, широко, будто весь этот отель его собственность. Рома плетётся чуть сзади, в дурацкой льняной рубашке, которая велика размера на два, и сжимает зубы. Юридическая опека... Он повторяет это про себя, как мантру. Мысли скачут, кусают друг друга за хвост. Кто он вообще такой? Договорились же. Бумаги. Подписи. Рома сам пришёл, сам попросил — да. Но это не значит, что США имеет право таскать его за руки, одевать, смотреть вот так. Смотреть, как смотрит последние полгода — будто Рома не бывший враг, не сломанная территория, не обгоревшая на солнце руина, а... а что? Рома не знает. Он вообще перестал понимать США после того, как согласился уехать. Холодная война кончилась. Все войны кончились. А США ведёт себя так, будто они только начались — только теперь поле боя другое. Рома чувствует это кожей. Этот взгляд. Эти прикосновения. Эту странную, липкую, непонятную страсть, которая не лезет ни в какие рамки. Зачем? Почему? Что ему от меня нужно? Рома сжимает кулаки в карманах штанов. Хвост напряжён, кончик подрагивает. И нужно ли это мне? Он не знает. Он вообще ничего не знает последние полгода. Только то, что утром США варит кофе, а вечером смотрит телевизор, и между этими двумя точками Рома просто существует рядом. Как вещь. Как зверь. Как... Мысли обрываются. Море. Оно лежит перед ним — огромное, тёплое, живое. Красное море в закате. Вода не синяя и не бирюзовая, а какая-то густая, маслянистая, розово-оранжевая от уходящего солнца. Оно дышит. Шевелится. Манит. Рома забывает всё. Рубашка летит на песок. — Эй! — США не успевает среагировать. — Ты куда? Рома! Роман уже бежит. Босиком по остывающему песку, джинсы мокнут на ходу, вода взрывается брызгами вокруг щиколоток, коленей, бёдер — и он ныряет. Море принимает. Тёплое. Плотное. Солёное. Оно обтекает кожу, забирает жар, забирает мысли, забирает всё. Рома выныривает, отплёвывается, смеётся — коротко, хрипло, неожиданно даже для себя. Волосы облепили лицо, хвост плавает отдельно, как странный, никому не нужный буёк. — Ты идиот! — орёт США с берега. Рома поворачивается. США стоит по колено в воде — не разделся, даже кроссовки не снял. Смотрит так, будто Рома прыгнул не в море, а в кипяток. — Снимай штаны, янки! — орёт Рома в ответ. — Вода - во! — Ты охренел? Только зашло солнце! — Оно не зашло! — Рома показывает рукой на горизонт, где оранжевая полоска ещё тлеет над водой. — Видишь? Есть! — Этого хватит, чтобы ты сгорел! — Я уже сгорел! Мне нечего терять! — Ты кретин! У тебя кожа! — У тебя совесть! Плыви сюда! Уже поздно! США матерится. Коротко, смачно, по-английски. Рома не понимает слов, но интонацию ловит. — Боишься? — кричит Рома, ложась на спину и начиная дрейфовать. — Штаны жалко? Я тебе новые куплю! У меня деньги есть! — Какие деньги? Ты вообще без копейки! — Твои! США застывает. Рома видит его лицо — даже отсюда, с воды. Удивление. Растерянность. И что-то ещё, тёплое, что Рома отказывается называть. Теперь он точно сказал что-то лишнее. Кто они друг другу? Кем бы они ни были... Рома не имеет право так говорить — Давай быстрее, — Рома отворачивается, делает гребок. — Тут рыбы. Огромные. Съедят твоего подопечного — будешь отчитываться перед ООН. — Им же лучше! — Охохох, тоесть ты готов, чтобы меня съела акула?? США плюхается в воду. В одежде. В кроссовках. С матом, брызгами и диким плеском. Плывёт к Роме — гневно и пыхтя. — Ты ненормальный, — выдыхает он, оказываясь рядом. В глазах беспокойство. — Ты первый начал. — Я тебя спас! — От чего? От загара? — Рома фыркает, отплывает чуть дальше. — Я Российская Федерация, между прочим. Я пережил революцию, мировую войну, гражданку. А ты меня от солнца спасаешь. — Солнце страшнее Гражданской войны. — Глупости. — Правда. Рома смеётся. Коротко, зло, но смеётся. США смотрит на него — мокрый, чёрные волосы прилипли ко лбу, рубашка облепила плечи, глаза блестят в сумерках. — Ты как кот, — говорит США. — Мокрый, злой и уши торчат. — Ничего подобного. Пауза. Они смотрят друг на друга. Вода качается вокруг. Солнце почти село, небо наливается синим, первая звезда зажигается где-то над головой. — Ты вообще плавать умеешь? — спрашивает США. — А похоже, что нет? — Похоже, что ты просто тонешь с гордым видом. — Иди ты. — Сам плыви. Рома делает резкий гребок в сторону берега. США плывёт рядом — не обгоняет, не отстаёт. Просто рядом. Как всегда. Юридическая опека, — думает Рома, вылезая на песок. — Юридическая, чтоб её. Хвост мокрый, тяжёлый, волочится по песку. США сзади кашляет — наглотался воды, пока хохотал. — Завтра будешь красный, как рак, — говорит США в спину. — Заткнись. — Я предупреждал. — Ты всегда предупреждаешь. — И что? Рома останавливается. Поворачивается. США стоит напротив — мокрый, в мятой рубашке, с песком на скуле. Улыбается. Глаза тёплые, как вода, из которой они только что вылезли. — Ничего, — Рома отводит взгляд. — Пошли. Я есть хочу. — Ты всегда хочешь есть. — Я расту. — Тебе уже сто лет. Уже не растешь — Вообще-то, сто семь. — Старый. — Помоложе тебя точно. США догоняет его, кладёт руку на плечо — тяжёлую, тёплую, мокрую. Рома дёргается, но не сбрасывает. Идут к отелю. Пальмы шелестят за спиной. Море дышит. Где-то орёт осёл. Рома думает: юридическая опека. Вовсе не страсть. Вовсе не желание США быть рядом. Не притяжение их друг к другу. Лишь уход за важным активом. Думает Рома. И сам не верит.