Семь шагов до...

Ужин был долгим. Рома капризничал. США, в нарушение всех мыслимых законов мироздания, продолжал ублажать. Заказал три вида хумуса, хотя Рома сказал, что ненавидит хумус. Потом рыбу на гриле, хотя Рома сказал, что рыба — это излишества буржуазии. Потом десерт, от которого Рома сначала отказался, а потом съел ещё три порции, пока США делал вид, что меню ресторана самая интересная вещь в мире. Теперь Рома сидит на кровати. В одних трусах. Сытый, злой и красный. Кожа сгорела. Как и говорил США. Тц... Плечи горят. Спина горит. Руки, лицо. Неприятно. Почему? Вопрос висит в воздухе, как запах хумуса. Почему США до сих пор здесь? Почему он таскается за ним, как привязанный? Полгода. Рома был невыносим каждый день. Он старался специально. Злые языки, холодные взгляды, постоянное "отвали". США отваливал ровно настолько, чтобы через пять минут вернуться с чаем. Рома не просил жилья. Он... Он просто не хотел быть под властью брата, Михаила. Сейчас он главный на территории. И если бы США во время не забрал документы на Рому... Михаил всегда бесил Романа. Они были слишком разные. Слишком... Слишком Михаил был похож на отца, к тому же разделял более радикальные взгляды. И никогда не понимал Рому, что... Хоть и старался сойти за своего, думал иначе. Роман хотел... Чтобы никто не страдал... А теперь он ничего не может сделать. Он просто жалок. Даже на солнце постоять пару минут не может. Рома трогает плечо — пальцы обжигает. Даже самому себе противно. Кожа шершавая, горячая, явно завтра полезет волдырями. Он морщится, убирает руку. Она и так раньше была неровной. Сейчас — особенно. Дверь открывается. США входит с тюбиком в руке. Большим. Белым. С арабскими буквами на боку. — О, нет, — говорит Рома раньше, чем успевает подумать. — О, да. — США ухмыляется — Не подходи. — Это крем. — Это отрава. — Это мазь местная. От ожогов. Верблюжье молоко и травы. Рома смотрит на тюбик с ужасом и отвращением. — Ты будешь мазать меня верблюжьим молоком? — Буду. — Ты сошёл с ума. — Ты сгорел. — Я не сгорел, я загорел. — Ты красный, как флаг. — Терпимо. — Воняет. — Что? — Мазь, — Рома кривится. — Она же воняет. Верблюдом. — Ты не знаешь, как пахнут верблюды. — Я знаю, как пахнет гадость. Это гадость. Альфред вздыхает. Садится на кровать рядом. Она прогибается слегка, а Рома чуть отшатывается, взлыбив шерсть на хвосте и ушах. — Ложись. — Не лягу. — Ляжешь. — Не дождёшься. — Рома. — Нет. — Рома, у тебя кожа слезет. — И что? — Тебе будет больно. — Я умею терпеть. Мне не впервой. Нормально все. — русский отворачивается, и дёргает хвостом, стараясь прикрыться хоть им. — А я хочу чтобы ты не терпел. Чтобы тебе не было больно. А наоборот. — мягко продолжает свою мысль Смит. Рома замирает. США смотрит серьёзно. Без улыбки. Хочется доверься прямо сейчас. И это бесит. Это заставляет чувствовать странное чувство. — Ложись, — повторяет американец тихо. Рома молчит секунду. Потом поворачивается, тянется лицом к тюбику, нюхает, дёргая носом — и лицо его искажается такой гримасой, будто ему предложили выпить йода. — Фу. Фу! Это смердит хуже, чем твой одеколон. — Я думаю, это ничуть не хуже вашей "Звёздочки". Ложись, хорошее средство. — Это верблюжья моча. — Ты преувеличиваешь. — Я нюхал верблюдов. Они так и пахнут. Точнее, эта мазь пахнет раз в сто хуже. США закатывает глаза. Роман тем временем сползает с кровати, хватает свою майку с пола и пытается натянуть — быстро, нервно, пряча обожжённую спину. — Стоять. — Я ухожу. — бросает Рома через плечо. — Куда? — В море. Смывать эту гадость. — Там солёная вода! — Значит, буду солёным. США встаёт. Рома делает шаг назад. Альфред — шаг вперёд. — Отдай майку. — Это моя майка. — Ты её не наденешь. — Это моё тело. — Которое сгорит. — Моё тело — моё дело! — Ты под моей опекой! Рома замирает. Глаза сужаются. Его начинает это вымораживать. Он тяжело дышит, сжав челюсть. — Юридической, — цедит он. — Только юридической. Не телесной. — ты мне... Никто. Ты не обязан вообще... Это я должен .. там не знаю... Но постепенно Рома затихает, нервно теребя футболку в руках. США улыбается. Плохо. Опасно. Русский вздрагивает, понимая что Альфред задумал что-то неладное. — Ну, я считаю, что сохранение благосостояния актива входит в твою юридическую опеку. Рома бросает майку ему в лицо, резко разворачиваясь. Но неуклюже скользит ногами по полу и чуть не падает. Майка шлёпнулась на пол. США даже не моргнул. А потом — двинулся. Вперёд, к подопечному. Рома даже не успел отскочить — рука США сомкнулась у него на талии и дернула на себя, прижимая. Рома резко утыкается носом в мокрую после душа грудь. Краснеет, когда чувствует мягкий пушок и яркий запах чужого тела. Руки прижатые к телу неловко замерли, а сам русский слегка согнулся, неровно. Все же, он был немного выше американца. — Пусти. — глухо тонет тот в грудь. — Не пущу. — Укушу. — Давай. Рома пробует — в плечо, зло, по-настоящему. Но не дотянивается. США смеётся — низко, грудью, и фыркает ему в куда-то в макушку. А тем временем... Роме странно. Горячо. Щекотно. Русский дёргается, вырывается, бьёт локтем — Смит ойкает, но хватку не ослабляет. — Пусти! Козлина! — Ложись на кровать. — хмыкает США. — В жопу сходить не хочешь?! — Ромаа... — устало тянет американец. — Не Рома! Я тебе не Рома! Я российское воплощение, наследник российской империи, между прочим! — Сейчас, в данный момент, ты обгоревший идиот, который сейчас получит по роже. Рома выкручивается, дёргается и выгибается в хватке, ещё сильнее утыкаясь носом в грудь США. На секунду ему кажется, что получилось, — но Альфред уже ловит его за запястье, тянет, заваливая сильнее на себя. А потом они падают на кровать. Рома — на спину. США — сверху. Тяжёлый, горячий, с этим дурацким запахом кокоса и пота. Рома не оставляет попытки сбежать, он брыкается, хвост хлещет по одеялу, руки шарят по подушкам, постеле и телу Смита, стараясь толи схватиться за что-то и вмазать, толи оттолкнуть. — Слезь! — пыхтит Роман — Угомонись. — спокойно тянет США. — Я тебя! — Что ты мне? Роман молчит, потому что правда — ничего. Он слабее. Во всём. И этот факт бесит больше, чем верблюжья мазь. США пользуется моментом. Он рывком снимает ремень со своих брюк и обвязывает ими запястья Ромы. Русский на миг замирает в шоке, облегчая задачу по своему заключению. — Ты что творишь?! — пораженно шепчет тот. — Обездвиживаю, чтобы было работать легче, — спокойно говорит США, открывая тюбик. — Я тебя убью! — Не думаю. Я тебе ещё нужен. Мазь выдавливают на ладлнь. Рома дёргается, но ремень держит крепко. Хвост мечется по кровати, уши прижаты, глаза горят такой ненавистью, что США на секунду даже останавливается. — Только тронь, — шипит Рома. США трогает. Кладет ладонь плашмя на тощую грудь Ромы. Она имела только круговые ожоги от солнца, да и то не сильные. И пару шрамов от пуль на рёбрах. В остальном... Она выглядела лучше всего тела всцелом. Альфред прикусывает губу, чтобы не застонать от боли. Крем холодный. Рома вздрагивает всем телом. — Заткнись. — снова шепчет Рома, отводя взгляд, красный и взъерошенный. — мне не нужна твоя жалость, пижон. Небось своих навалом. — Я молчу. — Ты думаешь. Уже каждый шрамик осмотрел. Мне они нравится, понял?! США слышит, что роман говорит неуверенно. Поэтому не отвечает, а размазывает мазь по плечам. Аккуратно. Медленно. Осторожно. Пальцы тёплые, крем холодный — контраст дурацкий, от которого по коже бегут мурашки. И Рома отводит коленки вместе, снова брыкаясь и при том непроизвольно вздрагивает телом. — Горячо, — бормочет Рома в подушку. США перевернул его на живот, чтобы продолжить лечение. Мазь быстро впиталась на животе и сняла часть жара. — Пройдёт. — Воняет. — Привыкнешь. — Не привыкну. США снова молчит. Водит пальцами по лопаткам, по позвоночнику. Рома замирает. Дышит через раз. Здесь — настоящий ужас. Не считая двух неровных шрамов вдоль лопаток, совсем не симметричных, один был больше другого, на пояснице, словно полоски тигра, были отпечатки гусеницы танка. Не совсем видимые. А поверх, во всю спину, от правого бедра к левому плечу тонкий, рваный шрам. От чего — США не знал. А сверху тонкой пленкой ожоги. — Нежно как, — цедит Рома сквозь зубы. — Прямо массажный салон. — Тебе же нравится. — Чаевые давать? — Хватит издеваться. Продолжишь, получишь по шее. — Она у меня и так горит. Пальцы спускаются ниже, к пояснице. Кожа там целая, необожжённая, лишь старые ожоги и шрамы-полоски тигра. Мазь не нужна — но руки всё равно едут дальше, просто потому что... Потому что. Рома краснеет. Он ненавидит себя за это, но щёки горят ярче, чем спина. Хорошо, что в подушку. Хорошо, что не видно. Хорошо, что США не... США видит. Уши Ромы — мелко дрожат. США смотрит на них и чувствует, как у самого уши — обычные, человеческие — теплеют. — Нравится? — спрашивает он тихо. — Ты про мазь? — Про всё. Рома молчит. Долго. Потом поворачивает голову, насколько позволяет ремень, и смотрит одним глазом, ехидно сошурившись. — Ты покраснел. — Нет. — Красный, как я. — Климат. — Ага. Климат в номере с кондиционером. США давит тюбик сильнее, чем нужно. Крем брызгает Роме на бок. Тот ахает. — Аккуратнее! — Не дёргайся. — Ты сам дёргаешься! — Я делаю массаж! — Ты делаешь чёрт знает что! — Я делаю то, — США наклоняется ближе, дышит в ухо, — чтобы ты не облез. Рома замирает. США замирает тоже. Секунда... Две... Три.... — Это выглядит как БДСМ, — вдруг говорит Рома в подушку. Голос глухой, но ядовитый. — Прям как в твоих америкосных фильмах. США отшатывается, садится рядом на кровати, слезая со спины русского. — Что? — БДСМ. Я кричу, ты все равно продолжаешь. — Ты не кричишь. — Я кричу внутри. США смотрит на него. На белые волосы, разбросанные по подушке. На красные уши. На хвост, который перестал метаться и теперь просто лежит, расслабленный. — Дурак, — говорит США. — А ты козёл. — Козёл тебя мажет. — Козёл меня связал. — Сам напросился. Рома фыркает. Потом, через секунду, говорит: — Я тебе отомщу. — Чем? — Придумаю. США хмыкает. Рома зарывается лицом в подушку, пряча красные щёки. Хвост дёргается — нервно, довольно, непонятно. — Ты это... — деловито говорит США — Ты лежи давай. — Лежу. — буркнул Рома. — Я доделаю. — Доделывай. — И молчи. — Молчу, молчу. США закатывает глаза. Но руки становятся ещё осторожнее. Ещё нежнее. Ещё дольше задерживаются там, где можно было уже закончить. Рома лежит, привязанный к кровати, и чувствует себя одновременно униженным и почему-то довольным. Странное чувство. Раньше он ненавидел, когда его связывали. Ну... как тогда это могло нравится. После связывания были бы пытки, да допрос. Сейчас — просто бесится... Потому что... США то ничего не сделает? Не сделал за все это время... Да и незачем. — Нравится тебе это, — тянет он, кося глазом на США. — Что именно? — Командовать. — А тебе — подчиняться. Рома дёргается. — Я не подчиняюсь. — Лежишь. — Ты меня заставил. Рома недовольно надувает щеки. США ухмыляется, продолжая втирать мазь. Теперь снова ниже спины, хотя там вроде не горело. Просто рукам приятно. Просто кожа тёплая. Просто... — Ты специально? — шипит Рома, стараясь отодвинуться от руки. — Что? — невинно спрашивает США. — Трогаешь там, где не надо. — Надо. — Где надо? — Где сгорело. — Там не сгорело. — Проверим? Рома дёргает ногой и удачно нацеливает ее на американца. Пятка упирается США в грудь. — Отвали. — Не отвалю. — Сейчас как дам. — Чем? — Ногой. — Нога у тебя слабая. Рома дёргает хвостом — хлестко, зло. США уворачивается, хвост попадает по подушке. Пух летит. — Промах! — Сейчас не промахнусь. Рома дёргается сильнее. Теперь уже ногами, всем телом. Кровать скрипит. США пытается удержать его за талию, но Рома извивается, как уж на сковородке. — Лежи смирно! — Не хочу! — Мазь не высохла, все измажешь! — А мне плевать! Толчок. Ещё. Ещё. Ещё! США теряет равновесие. Падает. С кровати — вниз, на пол, с глухим стуком и матом. Растягивается на ковре, задрав ноги. Рома замирает на секунду. А потом садится на кровати — ремень уже ослаб, руки свободны, он смог их выдернуть. Он смотрит на поверженного врага. Улыбка медленно расползается по лицу. — Ну как там? — спрашивает он ласково. — удобно? США мычит что-то нечленораздельное. — Не слышу! — Сейчас услышишь... США пытается встать. Рома свешивается с кровати, смотрит на него сверху вниз — белые волосы падают, глаза горят, уши торчком. — Сдаёшься? — растягивает губы Рома. — Ни за что. — А надо бы. — Я тебя уже намазал. Я победил. Рома замирает. Смотрит на себя. Руки — в креме. Живот — в креме. Грудь, плечи, даже кончик хвоста — всё блестит, как у рыбы, выброшенной на берег. — Оу...— вырвалось у него тихо. — Оу, — повторяет США снизу. — Именно. Рома смотрит на постель. На белые простыни, на которых расплываются жирные пятна. — Я испачкал постель. — Ты испачкал всё. — Надо вытереться. Тогда твои победа обнуляется. — Чего? Чем? Ты сдурел? Рома оглядывается. Взгляд падает на простыню. Он тянется к ней — и Альфред, уже стоящий на коленях, перехватывает его руку. — Не смей. — Это моя постель. — Это мой номер. — Мы делим его! Послушай меня! Хватит творить херню! Рома вырывается, но США уже тянет его на себя. С кровати. Вниз. На пол. Русский падает. Прямо на Смита. Грудь к груди. Живот к животу. Нос к носу. Крем — везде. На нём, на США, на ковре, на всём. Замирают. США под Ромой. Роман — сверху. Хвост обвил чужую ногу сам, без спроса. Руки уткнулись в плечи. Глаза — в глаза. Альфред краснеет. Роман краснеет. В номере тихо. Только кондиционер скрипит и сердце — чьё-то, своё, непонятно — колотится так, что, кажется, слышно на балконе. — Ты... — голос у США сел. — Ты... — Я? — Слезь. — Ты сам стащил. — Я хотел, чтобы ты не вытирался. — А я хочу вытереться. — Не вытирайся. — Почему? США молчит. Рома смотрит на него. На тёмные глаза. На скулы. На губы. — Ты красный, — говорит он шепотом. — Климат. — Кондиционер же работает. — Сломался. — Не ври. — Не вру. — Красный. — Ты тоже. Рома трогает свою щёку. Горячая. Пальцы в креме, но это неважно. — Это от солнца, — бормочет он. — Ага. — А ты от чего? США молчит. Долго. Потом очень тихо, почти неслышно: — От тебя. Рома застывает. Воздух в номере становится густым, как мёд. Как та вода в море на закате. Как крем, которым они оба измазаны с ног до головы. — Я... — начинает Рома. — Не надо, — перебивает США. — Что не надо? — Говорить ничего не надо. Рома молчит. Смотрит. Дышит. Потом резко отворачивается, встаёт — быстро, неловко, чуть не падая на ровном месте. Хвост дёргается, как оторванный. — Я на балкон, — бросает он. — Рома. — Там ночь. Прохладно. Приду в себя. Ты тоже ... Приди в себя. Ты надышался этим молочком верблюда и брендишь. — Рома. — Я ничего не буду стирать! — выпаливает он. — Крем останется! Ты хотел — ты получил! Все! Успокойся и отстань! И выскальзывает за дверь. Стеклянная. Прозрачная. Видно, как он встаёт у перил — белый силуэт в темноте, обмазанный, взлохмаченный, с хвостом, который нервно хлещет по голеням. США остаётся на полу. Лежит. Смотрит в потолок. Дышит. Медленно, очень медленно, приподнимается на локтях. Смотрит на свои руки они в креме. На живот, тоже в креме. Ещё ниже, на... Он отворачивается. — Вот чёрт, — шепчет в пустоту. Кондиционер скрипит. На балконе стоит Россия и делает вид, что рассматривает звёзды. Америка закрывает глаза и считает до ста. Не помогает. — Это был ужас, — говорит он вслух. А Рома старается переварить произошедшее. И понять: почему... Почему он продолжает. Ему не надоело. И... Что на самом деле хочет от него этот американец.