Семь шагов до...

Солнце село окончательно. Над бассейном зажглись фонари — тёплые, жёлтые, отражаются в воде дрожащими пятнами. Пальмы шелестят где-то сверху, сухо и монотонно. Воздух остыл до приятного, тёплого, почти ласкового бриза. Они сидят на шезлонгах. Вернее, Рома лежит — головой на подушке, ноги вытянуты, руки закинуты за голову. Без рубашки. Только штаны. Белые, лёгкие. Альфред сидит рядом. На соседнем шезлонге, но близко. Очень близко. Смотрит. И видит... Шрамы. Их много. США видел их и раньше, конечно. Полгода — срок достаточный, чтобы изучить чужое тело. Да и недавняя экзекуция с намазыванием крема явила состояние кожи русского во всех красках. Но сейчас, в этом свете, в этой тишине — они выглядят иначе. Тонкие линии на рёбрах. Круглые отметины на плечах. Длинный, рваный след вдоль позвоночника. Кожа вокруг чуть светлее, будто заживало долго и плохо. А поверх этого... Платок. Тот самый. Белый. Льняной. Роман так и не снял его после обеда — теперь он просто висит на шее, прикрывает самые старые шрамы, кажется от веревки. Альфред... Думает что русский получил их ещё будучи подростком, во время второй мировой войны, попав в плен нацистам. Это может быть не единственной отметиной, напоминающей об прошлом. Альфред знает что Роман травмирован. И знает, что именно из-за этого себя так ведёт И понимает. Поэтому... Старается... Как-то облегчить страдания русского. Хоть он их не показывает — они есть. И может... Хоть немного. Смит сможет помочь. Просто не оставляя Фундукова в одиночестве... Альфред тянется. Просто выгибает тело. И... Сам не замечает, как... Пальцы касаются платка — осторожно, кончиками. Роман вздрагивает, но не открывает глаза. — Спишь? — тихо спрашивает Альфред — Уже нет. — фыркает тот, собираясь отползти. — Можно? — Что можно? — Посмотреть. Роман не понимающе молчит. Потом чуть заметно кивает. Альфред отодвигает платок. Шея. Тонкая. Белая. Синяя жилка бьётся под кожей. И шрам — старый, глубокий, опоясывает горло, как забытое украшение. Альфред гладит пальцем. Рома слегка жмуриться, не от боли, больше от смущения и нежности. Альфред убирает руку. Роман открывает глаза. Смотрит на него снизу вверх. Глаза, фиалковые, в темноте глубокого фиолетового цвета. Ресницы белёсые, редкие, дрожат. — Трогай, — шепчет он. — Я разрешаю. Альфред наклоняется. Целует. Не в губы — в шею. Осторожно. В самый край шрама, туда, где кожа ровнее. Роман выдыхает. И тянется навстречу. Потом — всё сразу. Рывок. Альфред уже не сидит — он падает вперёд, наваливается, ловит Рому за талию, прижимает к шезлонгу. Тот же под ним — горячий, живой, хвост мечется по ткани, руки вцепляются в плечи. Губы встречаются. Жёстко. Жадно. Рома кусает нижнюю губу — Альфред стонет в ответ, толкается языком глубже. Пахнет кокосом и морем. — Ты, — выдыхает США между поцелуями. — Ты... — Что я? — Рома дышит рвано. — просто обворожительный? Альфред хмыкает, растягивая губы в смешке, начиная новый поцелуй. Шезлонг скрипит. Смит нависает сверху — тяжёлый, горячий, коленом раздвигает бёдра. Рома выгибается, трётся, ловит каждое движение. — С ума сойти, — шепчет США в шею. — Какой же ты... — Какой? — Горячий. — Ты тоже. Руки США везде. Спина, талия, бёдра. Шрамы под пальцами — бугристые, гладкие, разные. Рома стонет, когда касаются рёбер. Дёргается, когда задевают поясницу. Смит рычит. Не специально — само вырывается. Утыкается носом в ямку между ключиц, дышит, трётся. Роман запускает пальцы в его волосы — чёрные, жёсткие, пахнут дымом кальянной. — Раздевайся, — шепчет Рома. — Сам. — Не могу. — Почему? — Ты на мне. Альфред смеётся. Хрипло, довольно. Отрывается, смотрит сверху вниз. Рома под ним — растрёпанный, красный, губы припухли, глаза блестят. Хвост обвил чужую ногу. — Чего пялишься. Целуй давай. И Альфред целует. Снова. Долго. Глубоко. Руки тем временем тянут штаны — свои, чужие, без разбора. Пуговицы, молнии, ткань — всё мешается, всё не туда. Штаны наконец поддаются. США почти сполз с Ромы, тянет ткань вниз, он приподнимает бёдра помогая. Остаются только в белье. Оба. Почти. Смит нависает снова. Тела — вплотную. Горячо. Влажно. Трутся друг о друга — животом, грудью, бёдрами. Рома стонет в голос, не стесняясь. Альфред зажимает ему рот ладонью. — Тихо, — шепчет. — Услышат. — Пусть. — Тебе же стыдно будет. — Мне уже всё равно. Альфред убирает руку. Рома тут же кусает его за шею. — Барсик, — выдыхает Смит. — Прекрати, пендос ебаный. — злится Роман и получает нежный игривый укус в плечо. Смит трётся сильнее. Ритмично. Тяжело дыша. Роман под ним извивается, хвост хлещет по шезлонгу, уши прижаты. — Ещё, — шепчет Рома. — Ещё. — Сейчас. — Прямо сейчас. — Дай секунду. — Не дам. Роман тянет его за волосы — больно, но одновременно приятно. Альфред стонет и толкается в ответ. Хочется сорвать последнее. Хочется войти. Хочется всё сразу. Рука скользит по животу Ромы. Ниже. Ещё ниже. Край белья. Под ним — горячо. Там тоже. Альфред трогает — Роман выгибается дугой. — Да, — шепчет. — Да, да, да... — Сейчас, — Смит почти рычит. — Сейчас... Он тянет бельё вниз. Рома помогает. Ещё секунда — и... Рома садится. Резко. Рвано. С широко открытыми глазами. Сердце колотится так, что, кажется, рёбра сейчас треснут. Дышит часто, поверхностно, словно не может надышатся. Всё тело горит. Губы горят. Шея. Живот. Все и везде. — Ты чего? — голос сверху. Роман поднимает голову. Альфред сидит рядом. На соседнем шезлонге. Одетый. В рубашке, в джинсах. Смотрит на него с лёгким беспокойством. Вокруг — та же веранда. Те же пальмы. Те же фонари над бассейном. Рома смотрит вниз. На себе — штаны. Целые. Бельё на месте. Рубашки нет — она валяется на соседнем шезлонге, там, где он её оставил. Но всё остальное... Ничего не было. Роман переводит взгляд на Альфред На его колени. На которых только что лежала его голова. — Ты уснул, — говорит Смит. — Минут двадцать назад. Я не стал будить. Рома молчит. Щёки горят так, что можно яичницу жарить. Уши — просто пламя. Хвост сам собой обвился вокруг талии, будто прячется. — Всё хорошо? — Смит наклоняется ближе. Глаза тёмные, внимательные. — Кошмар приснился? Рома мотает головой. Не может говорить. Потому что если откроет рот — скажет что-то не то. Или застонет. Или попросит продолжения. — Ром? — Нормально, — выдавливает он. Голос хриплый, чужой. — Всё нормально. — Красный очень. — Жарко. — Вечер уже. — Мне всегда жарко. Альфред смотрит. Долго. Потом откидывается на спинку своего шезлонга. — Ладно, — говорит он. — Не хочешь говорить — не говори. Рома молчит. Сидит, обхватив колени руками, смотрит на воду в бассейне. Там плавают отражения фонарей. Красиво. Спокойно. Внутри... Кавардак... Я спал. Я спал и видел... Это. Его. Нас. Это все из-за его... Из-за меня... Из-за этих странных разговоров, этой поездки. Вообще жизни... Бок-о-бок... Я перегрелся на солнце вот и вижу всякую ересь... — Рома, — голос США тихий. — Иди сюда. Роман поворачивает голову. Альфред протягивает руку. Не настойчиво. Просто предлагает. Роман смотрит на руку. На тёмную кожу. На пальцы. Которые во сне были везде. — Зачем? — Посидишь рядом? — Смит улыбается. Осторожно. — Я замёрз. — Тепло же... — А я замёрз. Рома молчит секунду. Потом перебирается на его шезлонг. Садится рядом. Бок-о-бок. Плечо к плечу. Хвост сам ложится на колени американца... Альфред аккуратно кладет ладонь прямо на кончик хвоста, слегка поглаживая. Медленно. Нежно. Слегка лениво. Роман закрывает глаза. Сердце всё ещё колотится. Но уже тише. — Знаешь, — говорит Альфред в темноту. — Тебе шрамы идут. — Врёшь. Просто не хочешь чтобы я портил отдых своей хмурой миной. — преспокойно говорит русский, из-за чего Альфред слегка опешил. — Нет... Нет почему? Тоесть я... — запнулся. Не отодвинулся, но замолчал. И словно отдалился очень далеко. Рома молчит. Фред молчит, слегка склонив голову на противоположное плечо от русского. Тот же все думает... Я только что кончил во сне от того, что ты делал со мной. А теперь ты гладишь мой хвост и .... Что-то хочешь доказать. Опровергнуть реальность... Зачем тебе? И.... Что со мной не так? Или... Что с нами не так? Ответа не было. Только пальцы Альфреда на хвосте. Только тёплая ночь. Только бассейн, пальмы и запах кокоса. Рома выдыхает. — Я тоже замёрз, — сдается он. Альфред встрепенулся. Словно оживая. Уголок рта дрогнул. Он придвигается ближе. И они сидят так долго. Пока луна не поднимается выше пальм. Пальмы шелестят где-то сверху, все так же сухо и монотонно. Воздух ещё приятнее, уже с нотками лёгкой ночной прохлады. А они все сидят на шезлонге. ..