Семь шагов до...

Они сталкиваются в коридоре. Рома уже одет. Ну... Как одет... Шорты. Майка. Сланцы. Волосы кое-как приглажены, но одна прядь торчит в сторону, уши взлохмачены, хвост сонно волочится по полу. Он идёт в сторону выхода из номера и думает только о еде. В животе урчит. Альфред стоит у двери в свою спальню. Тоже уже одет — джинсы, рубашка навыпуск, волосы мокрые после душа. На шее — повязка. Точнее пластырь, что еле прикрывает утреннее ранение... Рома тормозит. Смотрит. Альфред смотрит в ответ. — Ты это... — Рома кивает на шею. — Спрятал бы получше... — он отводит взгляд. — Зачем? — легко спрашивает американец, наклоняя в бок голову. — Люди смотрят. — Пусть смотрят. — Это неприлично. — Это следы борьбы с диким зверем. Рома щурится. — Я не зверь. — Кусаешься, как зверь. — Ты сам напросился. — Чем? — Выбесил. Смит хмыкает, а после смеётся, растягивая губы в ухмылке. Рома злится, стучит хвостом по косяку двери. Но глаза всё равно возвращаются к шее. К повязке. К тому, что под ней — его след. Его метка. Рома трогает языком клык — всё ещё помнит, как входил в чужую кожу. Странное чувство. Почти приятное. Он мотает головой, отгоняя мысль. Что за черт! — Я есть хочу, — бурчит Роман. — Ты идёшь? — Иду. Но сначала ты переоденешься. — Что? — Роман замирает — Переоденься. В нормальное. — Это нормальное. — Это шорты. — Жарко. Мы, блин в пустыне! — В ресторане кондиционер. — А на улице жарко. — Мы в ресторан, не на улицу. — Идти — по улице. Я запарюсь. — Пять минут. — Я растаю. — Ничего, потерпишь. Рома скрещивает руки на груди. Хвост напрягается, кончик дёргается. — Не буду. — Будешь. — Зачем? — Затем, что я не хочу, чтобы ты опять сгорел. — Я не сгорю за пять минут. — Вчера так же думал. — Вчера был закат! — А сейчас полдень, самый пик. Рома молчит. Сопит. Уши прижаты. Альфред вздыхает, разворачивается и уходит в свою комнату. Возвращается через минуту с одеждой. Бросает на диван в гостиной. — Надевай. Рома смотрит на кучу. Брюки. Лёгкие, льняные, светлые. Рубашка с длинным рукавом. Панама. И... платок? — Это что? — Рома тычет пальцем в ткань. — Шарф. — Зачем? — Лицо закрывать. — Я не мусульманин. И тем более не мусульманка, чтобы лицо прятать. — Ты альбинос. Обгорит все твое прекрасное лицо. — Я завяжусь платком и буду похож на... — На кого? Рома молчит. Потом цедит сквозь зубы: — На женщину в хиджабе. Альфред улыбается. Широко. Нагло. — Будешь моей восточной женой. — Пошёл ты. — Одевайся, жена. Роман хватает брюки и уходит в свою комнату. Дверь хлопает. Через десять минут выходит. Брюки сидят нормально. Рубашка — великовата, Альфред, кажется, специально взял свою. Панама нахлобучена на самые уши. Платок болтается на шее, не завязанный. — Лицо, — напоминает Смит. — Нет. — Рома. Русский смотрит на него с такой ненавистью, что, кажется, сейчас задымится. Но платок всё-таки натягивает. До глаз. Выходят в коридор. Лифт. Вестибюль. Улица. Местные жители и работники отеля смотрят. Не все, но многие. Кто-то провожает взглядом, кто-то улыбается, кто-то отворачивается, пряча усмешку. Рома чувствует себя странно. — Они смотрят, — шипит он. — Ты красивый. — Они думают, что я женщина. — Пусть думают. — Это унизительно. — Это безопасно. — Для кого? — Для твоей кожи. — Я похож на не пойми что. — Забей. Все равно мы здесь не собираемся оставаться на долго. — Не ты сейчас в хиджабе. Альфред не отвечает, Роман зло пыхтит. Подходят к ресторану. Альфред рядом — довольный, расслабленный. Рома все ещё злой, но внутри почему-то тепло. — Слушай, — говорит он, когда они проходят мимо бассейна. — А что это за шутки про жену? — Какие? — То что я твоя "восточная жена". Бредовые мысли, чувак. Попридержи свои странные мысли при себе. — бурчит русский, пиная камушек. — А, это. — США пожимает плечами. — Ну, ты же под моей опекой. Значит, мой — Вещь? — Сокровище. Рома спотыкается. — Что? — Сокровище, — повторяет США. — Которое надо прятать. Чтобы не украли. — Кто украдёт? — Все. Ты же Россия. Ценный экспонат. — Я не экспонат. — Сокровище. — Одно и то же. — Нет. Сокровище — это то, что хочется трогать. Экспонат — то, на что смотрят. Рома молчит. Идёт. Платок сползает на подбородок, открывая нос. — И что, — тихо спрашивает Роман, — ты меня трогаешь? Альфред не отвечает сразу. Толкает дверь ресторана. Пропускает Рому вперёд. — Трогаю, — говорит он в спину. — Когда разрешаешь. Русский краснеет. Под платком не видно, но шея горит. Уши — точно красные. Хорошо, что не видно. Садятся за столик. США делает заказ — опять на арабском, опять уверенно. Рома сидит, смотрит в меню и не видит ни строчки. Мысли крутятся вокруг одного. Трогает. Когда разрешаю. А когда я разрешал? Вчера разрешил? Утром разрешил, когда кусал? Бредятина... Полная... Он трогает губы. Клыки. Что со мной происходит? — О чём думаешь? — США откидывается на стуле. — Ни о чём. — Врёшь. — Не вру. — Красный. — Жарко. — Кондиционер работает. — Плохо работает. — Может платок снимешь? Рома дёргается снять — и замирает. Потому что в глазах Альфреда что-то такое... Тёмное. Тёплое. — Не хочу. — Почему? — Тебе нравится смотреть, как я мучаюсь. — Нравится смотреть, как ты краснеешь. — Извращенец. — Ничего подобного. Рома фыркает. Отводит взгляд. Приносят еду. — Ешь, — говорит США. — Сокровище должно быть сытым. — Я не сокровище. — А кто? Рома смотрит на него поверх стола. На тёмные глаза. На пластырь на шее. — Не знаю, — говорит он честно. — Но не сокровище. — А кто? — Давай закроем эту тему. США молчит. Потом тянется через стол и поправляет ему платок — закрывает щёку, которая всё равно уже обгорела. — Хорошо, как скажешь. И убирает руку. Рома сидит, не дышит. Внутри всё дрожит. Почему он так на меня смотрит? Почему я так реагирую? Что это за... Мысли путаются. Еда остывает. США жуёт и делает вид, что ничего не происходит. А в голове у Ромы — каша. Нужно думать о чем-то другом. Например о том, что стоит выучить и арабский. Точно. Почему этот наглый американец может знать, а я нет... Я ведь должен. А ещё я не должен так странно реагировать на... Живот сводит. Рома злится на себя за это. — Знаешь, — говорит он, чтобы хоть что-то сказать. — Если я сокровище, то ты — дракон. — Почему дракон? — Жадный. Сидишь на сокровище и никому не даёшь. — А ты хочешь, чтобы давал? Роман застывает. Альфред смотрит спокойно. Жуёт. — Я... — Роман давится воздухом. — Я не про то. — А про что? — Про то, что ты меня контролируешь как не знаю кого. — Как одно сокровище. — Сокровища не контролируют как ты. Абьюзер, херов. — Контролируют, чтобы не исчезло — А куда я денусь? — Многие хотят завладеть таким побочным государством как ты. Использовать. Я же... Не хочу чтобы тебя использовали. Роман замирает. Смотрит в серьезное лицо собеседника. Сжимает губы. Даже после... После многого... Он... Почему? — Ты странный, — говорит он наконец. Совсем не хочется продолжать эту тему. Хоть и прошло пол года... Ему все ещё больно от предательства отца. Он мог это ожидать. Но... Надежда: это самая злая вещь на свете. Произошедшее и происходящее ждало лишь своего часа. Тишина. В ресторане играет тихая музыка. За соседним столиком смеются арабы. Где-то на кухне звенит посуда. Рома отводит взгляд. — Ешь, — мягко настаиваешь Альфред, видя что русский канул в пучины мыслей. — Сокровище голодное.

***

Они сидят в кальянной. Место называется "Тысяча и одна ночь" — Рома прочитал вывеску, когда заходили, и закатил глаза. Банальшина для тупых туристов. Зачем вообще США его сюда тащит? Ах да, точно. Проветрить мысли. Американец быстро уловил странное состояние Ромы и предложил сходить сюда. Рома же... Не чтобы был против, просто ему было все равно. Когда на небосводе солнце они сидят в отеле. И за дни, что они здесь он довольно сильно осторчертел. Здесь же будет хоть чуточку веселее... Может быть. Внутри кальянной был полумрак, красные диваны, низкие столики, пахнело яблоком и табаком. Где-то играла тягучая арабская музыка. Альфред заказал кальян. Роман сидит напротив, в своей дурацкой панаме и с платком, спущенным на плечи. Смотрит на дым с подозрением. — Воняет, — говорит он. — Это яблоко. — Табаком воняет. — Ты никогда не курил кальян? — Я вообще не курю. — Правильно. Спортсмен. — Что? — Ничего. Расслабься. Рома расслабляется с таким видом, будто ему предложили лечь на гвозди. Сидит ровно, хвост обмотан вокруг ноги, уши ловят каждый звук. Альфред затягивается. Выдыхает дым в сторону. — Слушай, жена, — тянет он. — А ты в хиджабе сегодня очень органично смотрелся. Рома щурится, сжав губы в тонкую полоску. — Я тебе не жена. — А кто? — Подопечный. — Подопечные в хиджабе не ходят. — Ты вообще то сам меня заставил его одеть! Альфред хмыкает и снова затягивается. Смотрит на Рому поверх мундштука. Тот высь пылает и тихо рокочет. Глаза американца тёмные, в полумраке почти чёрные. — Знаешь, — говорит он, — арабы в музее на тебя так смотрели. — На меня всегда смотрят. Я альбинос. — Не поэтому. — А почему? — Думали, что ты "моя". Рома фыркает. Громко. Хвост дёргается. — Да ты просто издеваешься. Я тебе что, баба?! "Твоя", блять. Ты не лезь ко мне с такими... Странными мыслями. Я тебе уже который раз прошу. — Ну да. — спокойно продолжает американец, не смотря на то что Роман очень уже не добро смотрит на него. Да и тирада, произнесенная ранее младшим, вообще его не тронула — Жена. Которая в платке ходит, глаз не показывает. — Мои глаза очень хорошо видно, если что. — Это потому что я разрешил, — ехидничает США. — Ты ничего не разрешаешь. Я сам решаю. — рычит недовольно Рома, сжав руки в кулаки. — я тебя сейчас ударю США хмыкает, затягиваясь и выпускает дым в лицо русского. — Тогда, утром было не выполнение супружеского долга? Роман вспыхивает ярче помидора. — Это другое! Я уже говорил почему это сделал! — Инстинкты? — Чего?! Какие инстинкты? — Супружеские. Рома открывает рот. Закрывает. Открывает снова. — Ты с ума сошёл? — Нет. Просто наблюдаю. — За чем? — За тобой. За тем, как ты краснеешь. Рома действительно краснеет. Он чувствует это кожей — щёки горят, уши горят, даже шея, кажется, розовеет. — Это от жары, — шипит он. — Здесь кондиционер. — Плохо работает. — Врёшь. — Не вру. — Красный, как помидор. — Заткнись. Альфред смеётся. Тихо, довольно. Откидывается на спинку дивана, смотрит на Романа снизу вверх. Вот же чертила... Роман отворачивается и дышит глубоко через рот. Он не знает, нравится ему это или нет. Но это слишком ... Просто слишком. — Знаешь, — говорит Роман вдруг. Голос тихий, но с хитринкой. — А ты тоже сегодня... ничего так. Альфред замирает. — Что? — Ничего так. В рубашке этой. Синей. Альфред смотрит на свою рубашку. Обычная рубашка. Синяя. Лён. — Спасибо? — говорит он осторожно. — И плечи у тебя... — Рома делает паузу, смакует. — Широкие. США моргает. — Грудь волосатая. — голос срывается на смешок, теряя театральную томность. — Рома... — И руки. Сильные... Альфред краснеет. Реально краснеет. Тёмная кожа — и вдруг смуглый румянец проступает на скулах. — Ты чего это ...? — голос сел. — Ничего. — Рома улыбается. Медленно. Хищно. — Просто наблюдаю. — За чем? — За тобой. За тем, как ты краснеешь. На губах у Романа лисья ухмылка. Даже не смотря на то, что он кот. Альфред молчит. Дышит. Дым от кальяна плывёт между ними. — Ты специально? — спрашивает Альфред тихо. — А что такое? — Провоцируешь? — А ты? — Я просто шучу. — Я тоже шучу. Ну или нет. Альфред сглатывает. Кадык дёргается. — Всмысле не шутишь? Как так то... — А так. — Рома наклоняется вперёд. Смотрит изподлобья. Дышать тяжело из-за кальянного дыма. Щеки все ещё горят. Видеть так близко и так рядом лицо Смита странно. Будораживающе — Что ты сильный. И пахнешь вкусно. И когда ты меня трогаешь — у меня внутри всё дрожит. — теперь роман не смотрит прямо, а в бок. Пахнет же этот ебучий капиталист реально приятно. И для Ромы, будучи не совсем человеком, это было будораживающе. Альфред застывает. — Рома. — Что? — русский все ещё не смотрит на США. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — Понимаю. — И что? — А что? Тишина. Роман отодвигается, рвано и резко, растирая щеки ладонями. В кальянной играет музыка. Где-то булькает вода. Альфред смотрит на Рому и не знает, куда деть руки. — Ты по девушкам же, — говорит он наконец. Хрипло. Рома улыбается. Но криво, не так уверенно. Растерянно. — Да... По девушкам. А как иначе... Что... Будем разбирать мою половую жизнь теперь? Альфред выдыхает. С облегчением? С разочарованием? Сам не понимает. Роман на это хмурится. — А я думал... — Что ты думал? — Что может быть... — Что? США молчит. Рома смотрит на него. Долго. Роману нравится результат своих же слов. Роман ухмыляется и расправляет плечи, садясь ровнее. Потом откидывается на спинку дивана, берёт в руки шланг, который не курит, а только крутит в пальцах. — К счастью для тебя, — говорит он спокойно. — Я по девушкам. — Почему — к счастью? — Потому что иначе ты бы не выдержал. — Чего? — Меня. Альфред сглатывает. — Ты думаешь? — Знаю. — А если бы не по девушкам? Рома смотрит на него. Глаза фиалковые, в полумраке почти светятся. — Тогда бы ты уже лежал подо мной. США давился воздухом. И кальяным дымом — И...? — И умолял. — хищно тянет Роман, наклонив голову в бок. — О чём? — Обо всём. Тишина. Альфред чувствует, как жар разливается по телу. Грудь. Живот. Ниже. Он рад, что сидит, потому что стоять бы не смог. — Ты... — голос сел окончательно. — Ты издеваешься? — Нет. Что ты, что ты. — Тогда что? — Просто говорю. Чтобы ты знал. — Зачем? — Чтобы не расслаблялся. США смотрит на него. На белые волосы. На уши. На хвост, который спокойно лежит на диване. На губы. Чуть припухшие. Рома их кусает, когда смущается. И сейчас прикусывает — Я и не расслабляюсь, — говорит Альфред тихо, облизывая свои губы. — Вижу. — Что видишь? — Что тебе интересно. — Что именно? — Что было бы, если бы. Альфред молчит. Потому что правда. Интересно. Очень. — А если бы? — спрашивает он. — Что? — Если бы ты был не по девушкам? Рома улыбается. Медленно. Опасно. Хоть внутри бардак и он хочет снять заткнуть. Он и так сказал. Слишком.... Много. — Тогда бы мы сейчас не разговаривали. — А что бы мы делали? — Ты бы молчал. Ну или стонал. — А ты? — Я бы делал с тобой всё, что захочу. Альфред закрывает глаза. Секунда. Две. Три. — Рома, — говорит он. Голос хриплый, низкий. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — Понимаю? Нууу, может быть. — И? — И ничего. Я же по девушкам. — Тогда зачем? — Чтобы ты знал. — Что знал? — Что я могу. Если захочу. — под конец Рома замялся. Альфред открывает глаза. Смотрит на него. Долго. Тяжело. — Ты чудовище, — говорит он. — Ты сам напросился. — довольно хмыкает Рома, считая что все закончилось. Берет со столика стакан с красным чаем и делает глоток. — Я хочу тебя поцеловать. — резко выпалил Альфред, не успевая осознать что говорит. Чай попадает не в то горло. Роман выпулив глаза, чуть не выплёвывает жидкость. Он кашляет и сквозь слезы смотрит на такого же шокированного и обеспокоенного США. — Не надо. — еле хрипит русский. — Я... Я... Это... — мямлит Альфред, потрая шею. Рома кашляет сильнее сжимая горло. — Блять, давай больше без таких шуточек — Солидарен. Давай не будем вспоминать это. Что было в кальянной, остаётся в кальянной. — Солидарен.