hospes aeternus.
10 марта 2026 г., 00:00
Лодка Иллуги уже час режет свинцовую воду, а маяк всё никак не желает показываться из тумана, играет с ним в прятки, дразнит, будто знает, как сильно Иллуги ждёт этой встречи и нарочно тянет время, испытывая его терпение.
Иллуги гребёт ровно, размеренно, как учили когда-то: широкие гребки, полное погружение весла, никакой суеты. Внешне всё спокойно и уверенно. Но вот внутри у него всё дрожит, переливается, поёт и падает, как чайка на волнах. Он знает, что это глупо. И знает, что ничего не изменится.
...знает, что Флинс даже не посмотрит на него как на кого-то... особенного.
Но сердцу не прикажешь.
И оно колотится так сильно уже который час, с самого рассвета, с того момента, как он погрузил в лодку мешок с провизией и документами и оттолкнулся от причала. Оно колотилось, когда туман сгущался и приходилось грести почти вслепую. Оно колотилось, когда он в десятый раз перепроверил, на месте ли маленький камешек: необычной формы, с прожилками, так похожими на звёздное небо, который нашёл в старых руинах и сразу подумал, что Флинсу понравится.
Оно колотится так же сильно и сейчас, когда маяк наконец вырастает из тумана. Сначала размытым пятном, потом чётким силуэтом, потом живым, настоящим, с тёплым светом в окне, с дымком из трубы. С фигурой, мелькнувшей за стеклом?
Или ему вновь лишь показалось?
Иллуги сбавляет темп, чтобы успокоиться, делает три глубоких вдоха. Нужно плеснуть ледяной водой в лицо. Не помогает. Щёки по-прежнему горят, как при температуре, и он знает: как только Флинс откроет дверь, он снова покраснеет, как мальчишка, как неопытный новобранец перед первым боем. Как дурак, влюблённый в того, кто на него даже не смотрит.
Лодка упирается носом в причал. Иллуги привязывает её, поправляет плащ, перекидывает мешок через плечо и начинает подъём.
Знакомые тридцать семь ступеней до первого окна, такие же двадцать три до второго, сорок одна до двери.
Он считает их, чтобы не думать. Чтобы не представлять, как Флинс откроет, как посмотрит, как скажет: «Здравствуй, господин Иллуги». Или просто «Здравствуй». Этого достаточно, это совсем неплохо, с этим можно жить ещё неделю.
Иллуги стучит в дверь. Три раза, всегда три, как они однажды договорились. Чтобы Флинс знал, кто именно пришёл.
Раздаются медленные ровные шаги за дверью, звучит скрип петель. Флинс показывается на пороге.
И внутри у Иллуги всё обрывается.
Флинс стоит в дверях, пропуская в дом холод и запах моря, и смотрит на Иллуги тем своим обычным взглядом — отстранённым, спокойным, будто бы даже сквозь. Его волосы как всегда падают на плечи длинными прядями, и в свете очага кажутся почти живыми, почти светящимися. Иллуги невольно задерживает взгляд.
— Вы явились, юный господин, — говорит Флинс, и в голосе его сквозит той самой мягкой, едва уловимой иронией, которую Иллуги не всегда умеет распознать.
— ...припасы, — выдыхает Иллуги и тут же ненавидит себя за то, что голос дрожит. — И документы. Старшина велел передать Вам лично в руки, господин Флинс.
— Старшина вечно боится, что документы утонут по дороге... — Флинс отступает вглубь, пропуская своего постоянного гостя. — Заходите, нечего Вам на пороге мерзнуть.
Иллуги заходит, стряхивает капли с плаща, вешает его на крюк у двери, привычно подходит к очагу. Руки тянет к огню не столько для тепла, — он с детства привык к холоду сурового климата Нод-Края, — сколько для того, чтобы занять их, чтобы не выдать в них дрожь. А если Флинс заметит... Пусть думает, что Иллуги замёрз. Да, идеально.
Флинс... не смотрит. Он уже занят чайником, ставит его на огонь, доставая вторую кружку. Движения его медленные и плавные, точно рассчитанные, как у того, кому больше некуда и незачем спешить.
— Ну же, рассказывайте, — говорит он, не оборачиваясь. — Что там у вас в Пирамиде?
Иллуги собирается с духом. Новости он приготовил заранее, отрепетировал, чтобы звучало естественно, чтобы не молчать, чтобы заполнить тишину, которая иначе станет невыносимой.
— Старшина опять ворчит, — начинает он. — Говорит, молодые разболтались, дисциплины нет, одни развлечения на уме... А сам вчера чуть крышу не прозевал, течёт ведь, а он всё «потом, потом».
Флинс тихо хмыкает, и Иллуги не понимает: над Старшиной или над ним?
— Что ещё?
— Ратники поспорили, кто больше съест солёной рыбы... — Иллуги чувствует, как щёки начинают гореть, потому что история глупая, но это всё, что у него есть. — Лекарь сказал, что если не остановить, они тут же и умрут, не дожидаясь Дикой Охоты. Пришлось вмешаться.
Флинс поворачивается, смотрит на него, и в уголках губ видно едва заметное движение.
— И Вы, конечно же, вмешались как командир? Объяснили им, что слава Светоносцев не в том, чтобы умереть от несварения?
— Я... ну да. Я объяснил.
— И они послушались?
— Не сразу. Пришлось пообещать, что проигравший будет месяц мыть полы.
Флинс ставит перед ним кружку с дымящимся чаем, садится напротив. И вдруг, глядя прямо в глаза, произносит с той самой неуловимой интонацией:
— А Вы сами, надо полагать, в споре не участвовали? Побоялись за свой командирский авторитет, юный господин?
Иллуги открывает рот, и тут же закрывает, щёки предательски заливаются краской. Он ведь действительно участвовал. И действительно проиграл.
...И теперь месяц будет мыть полы вместе с остальными, но признаться в этом — это ведь значит выглядеть полным дураком в глазах Флинса.
Флинс смотрит на его покрасневшие щёки, и что-то мелькает в его глазах неуловимо, даже не тень улыбки, но что-то очень близкое к ней. Тёплое, и почти живое.
— Понятно, — говорит он и отводит взгляд. — Месяц мытья полов это справедливо. Дисциплина превыше всего.
Иллуги не знает, смеяться ему или провалиться сквозь землю. Он делает глоток чая, обжигается, тихо шипит, и Флинс, кажется, снова прячет улыбку.
— А Вы... — Иллуги решается на свой обычный вопрос, который задаёт почти каждый раз, маскируя его под шутку. — Вы сегодня точно человек? Или опять притворяетесь?
Флинс поднимает бровь.
— Неужели настолько хорошо притворяюсь, что не можете отличить?
— Ну... — Иллуги смущается ещё больше, — ...просто глаза у Вас... интересные такие. Вот я и думаю...
— Думать полезно, — мягко перебивает Флинс. — Иногда даже слишком. Особенно тому, кто месяц будет мыть полы.
Иллуги фыркает в кружку, пряча улыбку. Это их игра. Он спрашивает, а Флинс уходит от ответа, но так мягко, так изящно, что не обидно, а приятно. Как будто его допустили к какой-то тайне, даже не раскрыв её.
Получасом позже чай допит, все новости рассказаны, и пауза затягивается. Иллуги ёрзает на стуле, вспоминая про камешек. Достать? Не рано ли? А вдруг Флинсу вовсе не понравится? А вдруг он посмотрит с той своей вежливой пустотой, от которой хочется провалиться сквозь землю?
Флинс смотрит на него со своим спокойным, чуть насмешливым ожиданием. Невыносимо, будто он знает, что Иллуги что-то прячет, и ждёт, когда тот решится.
— Там это... — Иллуги наконец решается, выдыхает, достаёт камешек, кладёт на стол. — Нашёл его в руинах. Подумал, Вам может быть интересно. Вы же собираете... всякое такое.
Камешек лежит на грубых досках стола, совсем небольшой, с отпечаток большого пальца, с прожилками, которые и правда похожи на звёздное небо, если прищуриться. Флинс задумчиво смотрит на него, протягивает руку, берёт. Пальцы мягко смыкаются на холодном камне.
И мир словно замирает.
♤ ♤ ♤
Солнце, пробивающееся сквозь листву, ложится пятнами на траву, на разложенный платок, на руки, перебирающие камни. Она сидит напротив него, скрестив ноги, увлечённая, как ребенок. Камни разложены по размеру, по цвету, по форме, и она собирает их уже час, не меньше, и всё никак не может остановиться. — Смотри, — говорит она, поднимая один, блестящий на солнце, и прищуривается. — Этот похож на сердце. Видишь? А этот на звезду. А этот... — Она вертит в пальцах маленький серый камешек, почти невзрачный. — А этот просто красивый. Потому что я его нашла. Он смотрит не на камни. Он смотрит на неё. — Ты — моё сокровище, — говорит он тихо. Она поднимает глаза, и в них всё: удивление, смущение, счастье. Щёки её розовеют, она отводит взгляд, прячет улыбку, но пальцы её, перебирающие камни, чуть дрожат. — Глупый, — шепчет она. — Камни собирать надо, а не глупости говорить. — Я серьёзно. Она молчит. Потом протягивает руку, кладёт свою ладонь поверх его, сжимает. — Я знаю, — говорит она совсем тихо. — Я тоже. И улыбается — той самой улыбкой, которая стоит всей его вечности.♤ ♤ ♤
Флинс моргает. Камешек всё так же лежит в его ладони, холодный, шершавый, настоящий. Напротив сидит Иллуги и смотрит на него с надеждой, с ожиданием, с тем самым выражением лица, которое только что было в воспоминании. Точно таким же. Флинс смотрит на него в ответ. На этого мальчишку с копьём за спиной, с вечно краснеющими щеками, с неуклюжими попытками шутить про его природу, с этим камешком, который он привёз, не зная, не ведая, что именно его, такой же, почти такой же, уже дарили однажды. — Красивый, — говорит Флинс, и голос его звучит хрипло, не так, как всегда. — Спасибо. Иллуги расплывается в улыбке, такой искренней, такой открытой, что у Флинса внутри что-то едва ощутимо сжимается против воли. — Правда? Я сразу подумал, что Вам понравится. Там в руинах ещё много всего, я могу ещё привезти, если хотите. Там такие стены старые, и на них рисунки, почти стёрлись, но видно еще... Он говорит и говорит, счастливый, что угодил, что Флинс улыбнулся, ну или почти улыбнулся, что можно ещё побыть здесь, ещё немного, ещё чуть-чуть. Флинс слушает вполуха, позволяя голосу Иллуги течь где-то на периферии сознания, как течёт за окнами море, ровно, привычно, почти не замечаемо. Краем глаза он отмечает, как тот жестикулирует, рассказывая о руинах, как светлые, голубые глаза загораются, когда речь заходит о чём-то интересном, как улыбка не сходит с лица, делая его почти мальчишеским, почти беззащитным. Где-то очень глубоко, на том дне, куда Флинс никогда не заглядывает намеренно, шевелится что-то смутное, далёкое эхо тепла. Он почти не замечает этого. А если бы заметил, то отогнал бы, не задумываясь. Просто этот мальчишка увлечённо рассказывает, просто у него выразительное лицо. Просто в комнате стало чуть светлее от его присутствия. Ничего больше. Флинс отводит взгляд к огню, позволяя себе на секунду, всего на секунду, отметить, что ему... что? Нравится? Нет, не то... Не раздражает. Вот верное слово. Присутствие Иллуги его не раздражает. В отличие от многих людей. — ...а ещё я там видел даже записи, в которых... — Иллуги увлечён, счастлив, что есть слушатель, что Флинс не прогоняет, что можно побыть здесь ещё немного. А Флинс снова ловит себя на том, что уголки губ чуть приподняты. Он убирает улыбку, даже не осознав, что она появилась. Внутри, там, где шевельнулось что-то почти живое, теперь просто тихо. Ничего не разливается, ничего не греет. Но там... не пусто. И это уже странно. Но Флинс не позволяет себе задерживаться на этой странности. — Иллуги, — перебивает он мягко. Тот замирает на полуслове. — Твой чай стынет. Иллуги смотрит на кружку, снова краснеет, смущённо улыбается. Он любит, когда Флинс опускает формальности, и как звучит собственное имя из его уст. А Флинс смотрит на это смущение и думает мельком, почти невесомо, что Иллуги... забавный. И тут же забывает эту мысль, потому что думать о таких вещах бессмысленно. Потому что это ничего не значит. Потому что он просто пьёт чай со своим, в какой-то степени, коллегой. Он наливает Иллуги новый чай, и пока заваривает, чувствует на себе тёплый благодарный взгляд. Не оборачивается. Не нужно этого. Время летит странно быстро. Иллуги собирается уходить, лишь когда за окнами начинает темнеть. Ему ещё грести обратно, а зимой темнеет быстро, и если задержаться, можно заблудиться в тумане или напороться на скалы. Но у двери он задерживается, переминаясь с ноги на ногу. — До следующей недели, господин Флинс! — говорит он наконец. — До следующей недели, юный господин. Иллуги выходит. Его шаги затихают на лестнице, потом звучит скрип причала, потом плеск вёсел, удаляющийся, затихающий. Флинс стоит у окна, смотрит, как лодка исчезает в тумане, и вдруг замечает, что сжимает в руке камешек. Он вновь смотрит на него долго, очень долго, пока плеск вёсел совсем не затихает в шуме волн. Потом идёт к столу, садится, кладёт камешек перед собой. И на виски снова странно, мучительно сладко давит.♤ ♤ ♤
Берег озера, заросшего кувшинками. Она разулась, опустила ноги в воду, болтает ими, как девчонка, и смеётся. — Знаешь, о чём я мечтаю? — спрашивает она, не оборачиваясь. — О чём же? — Чтобы мы всегда были вместе. Чтобы ты собирал для меня камни, а я для тебя, чтобы мы сидели вот так и смотрели на воду. Чтобы никто не умирал. Он молчит. Потом берет её за руку. — Я сделаю всё ради того, чтобы так и было. Она поворачивается к нему, и в глазах её слезы, но она улыбается. — Ты ведь не можешь этого обещать. Никто не может. — Я могу. — Глупый... Она прижимается к нему, кладёт голову на плечо, и они сидят так долго, пока солнце не садится за озеро. — Я буду ждать тебя, — шепчет она. — Сколько бы ни прошло времени. Я буду ждать. — Я вернусь, — отвечает он. — Я всегда буду возвращаться к тебе.♤ ♤ ♤
Флинс вновь приходит в себя рывком. Камешек всё так же лежит на столе, а руки дрожат. На ресницах влага, которой он не замечал, пока не моргнул, и солёная капля падает на камень, блеснув в свете очага. Снова? Что с ним происходит? Болен ли? Альвы не болеют. Он смотрит на камешек, на свои руки, на огонь в очаге, и вновь не понимает, что случилось. Что сейчас произошло? Было что-то... Что-то важное. Что-то, от чего внутри всё еще ноет, как застарелая рана к перемене погоды. Но что? Но... кто? Картинка ускользает, тает, рассыпается, как пепел от сгоревшей бумаги, как далёкий сон. Остаётся только чувство, опять. Опять это тепло, смех, и чьи-то руки, перебирающие камни, чей-то голос, шепчущий что-то важное. И чьи-то светлые, тёплые глаза, смотрящие прямо в душу. Но... чьи? Флинс смотрит на дверь, за которую ушёл Иллуги. И вдруг ловит себя на мысли, что этот взгляд, из обрывчатого воспоминания, был похож на взгляд Иллуги, когда тот протягивал камешек. Потому что он смотрел с той же надеждой, с тем же ожиданием. Флинс тут же отмахивается от этой мысли. Какая глупость. Мало ли кто на него смотрит определённым образом и с какой эмоцией. Иллуги просто славный мальчишка, просто заботливый командир, просто... просто Иллуги. Флинс сжимает камешек в ладони, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Лёгкая боль возвращает его в реальность, вытаскивает из того зыбкого состояния, в которое он вновь провалился. И смотрит на камень. И правда красивый, с этими прожилками, как звёздное небо. И откуда-то из глубины, из-за всех заслонов, которые он выстроил за столетия, поднимается странное, щемящее чувство. Он ведь уже видел такие камни. Кто-то уже дарил их ему, кто-то собирал, приносил. Кто-то смотрел с надеждой. Кто? Кто? Кто же? Память молчит. Есть только эхо, далёкое, и почти не слышное. Флинс сидит у очага, вертит этот камешек в руках, и размышляет отстранённо. Этот мальчишка... Иллуги... Излучает тепло. Даже хочется, чтобы тот приходил снова. А его смущение... даже можно назвать милым, по меркам Флинса. Он отгоняет эти мысли. Одиночество даёт о себе знать. Сотни лет пустоты и забытья. Любой живой человек, что тянется, кажется близким, если ты слишком долго один. Флинс кладёт камешек на подоконник, рядом с другими камнями, теми, что собирал когда-то сам, и которые сейчас собирает всё реже. Он привычно проверяет маяк, уже ни о чём не думая. А затем ложится спать. И долго смотрит в потолок, прислушиваясь к тому, как за стеной шумит море, как ветер бьётся в стекла, и как внутри, там, где всегда была только тишина, теперь будто бы что-то чуть слышно пульсирует. Так слабо, что можно принять за биение собственного сердца, если не вслушиваться. Он и не вслушивается. Мысли ворочаются тяжело, нехотя, подобные старым камням на кладбище. О чём он думает перед сном? О камешке на подоконнике, о том, что надо завтра проверить могилы. О мальчишке, который привёз припасы и краснел от каждой шутки. Смешной. Флинс ловит себя на этой мысли и тут же теряет её в шуме волн. Просто отметил и забыл, никакого значения это не имеет. Просто славный мальчишка, помнящий о нём, и просто ещё один день, который прошёл и не вернётся. Он закрывает глаза. За стеной неустанно шумит море, ветер столь же неустанно завывает, ведая свои истории. Внутри Флинса нет ничего, кроме привычной усталости и смутного, едва уловимого ощущения, что сегодня тоже что-то было иначе. Но вот что именно — он уже и не помнит. Да и не важно. Завтра будет новый день. Маяк, могилы, тишина... без визитов. Флинс засыпает, так и не позволив себе додумать мысль, которая мелькнула где-то на границе сознания и тут же погасла, не успев зажечься.
