Свет – в твоих глазах

      После той странной поездки в руины Флинсу совсем тяжело даётся сон.       Он в который раз ложится в постель, глядя в потолок, и слушает, как за стеной неизменно шумит море. Шторма нет, и ветер слабый, но волны бьются о скалы с таким глухим и ровным ритмом, что он отдаёт в висках, мешая думать. Впрочем, думать Флинс и не хочет вовсе. В его голове множество обрывков. Её глаза, её губы, её шёпот. С каждым разом, будто бы насильно, он запоминает всё больше и лучше. Он начинает вспоминать.       Только теперь не знает, к добру ли это.       Потому что он помнит и глаза Иллуги. Те же самые, точно такие же.       Флинс удручённо вздыхает, и, перевернувшись на бок, накрывается одеялом с головой. А память продолжает настырно лезть наружу, сочится, как вода сквозь трещины, и он чувствует неизбежное шевеление в груди, опять и опять. Запечатанное и позабытое, оно упорно ищет выхода, и теперь Флинс совсем не знает, должно ли так быть. Он снова не знает, чем это обернётся для них.       И засыпает лишь под утро, тяжёлым и липким сном, абсолютно точно зная лишь то, что его там ждёт.

♤ ♤ ♤

      ...она зовёт его.       Тихим и далёким, но таким родным голосом. Он оглядывается, но вокруг только белая пелена, ничего не видно, в этот раз совсем ничего. Слышен только голос.       — Флинс...       Он рефлекторно идёт на этот звук, но голос то отдаляется, то затихает, то вновь приближается, оставаясь неуловимым.       — Вернись... Вернись ко мне.       — Где же ты? — кричит он в ответ, срываясь на хрип. — Я не вижу тебя.       — Я здесь, — шепчет она. — Всегда здесь. Ты только... посмотри.       Он отчаянно пытается разглядеть хоть что-то в этой белой пустоте, но перед глазами только пятна. Ему приходится оглядываться, щуриться, но он не видит ничего по-прежнему. Он не способен увидеть её.       — Помнишь, ты обещал, — её шёпот проникает под кожу. — Ты клялся, что найдёшь.       — Я ищу, — хрипит он, и отвечать становится всё труднее. — Всё это время ищу... Десятки, сотни лет.       Пространство вокруг темнеет, подёрнувшись столь неуместной здесь бордовой рябью. Становится холоднее, становится почти жутко.       — Нет. Ты прячешься. Ты боишься.       Её голос искажается, теряя все родные ему нотки. Словно она злится, словно обижена. Словно ей ещё больнее, чем ему. Он вновь озирается, бежит в полной темноте, через хрип выдавливая слова из горла:       — Нет, я не боюсь. Я...       — Боишься, Флинс. Боишься вспомнить, боишься увидеть. Боишься признать.       На последнем слове её голос становится громким до боли, и Флинсу приходится замереть, зажать уши. Но он упрямо хмурится, продираясь сквозь тьму, и в ней же увязая.       Вокруг остаётся только звенящая тишина. И там, где-то вдали, за недостижимым горизонтом, он слышит вдруг смех. Тёплый и звонкий, и знакомый до новой хрипоты. Это не её смех. Это смех Иллуги.

♤ ♤ ♤

      Просыпается Флинс с тем же хрипом, хватаясь за горло. Подобные пробуждения и без того утомили его, но сегодня воспоминание решило обрести форму странного кошмара.       Он хватает ртом воздух, весь мокрый от пота, и сердце колотится где-то в горле. Пальцы его противно, мелко потряхивает, будто после долгой болезни.       — Что за... — кое-как выдыхает он, восстанавливая способность дышать через силу. — Что это было?       Но ответов по-прежнему нет, а в его памяти лишь мельтешит знакомое лицо. Не её лицо, но лицо мальчишки.       Иллуги приезжает уже через пару дней.       Он попросту вновь не выдерживает. Знает и чувствует, что больше ждать не может. Не может спокойно заниматься делами и делать вид, что всё нормально, что ничего не было, и что его не разрывает изнутри от этих зудящих бесконечных вопросов, на которые нет ответов.       Флинс открывает ему почти сразу, будто бы ждал. Стоит на пороге бледнее обычного, с тенями под глазами, и смотрит слишком внимательно, со странным подозрением, заставляя Иллуги поёжиться. Впрочем, это не умаляет его уверенности. Если он сейчас не решится, то они оба бесконечно будут бегать от... чего бы то ни было.       — Господин Иллуги, — вроде привычно вежливо произносит Флинс, но Иллуги замечает эти странные хриплые нотки в голосе.       — Я не мог больше, — выдыхает он в ответ, проскальзывая внутрь без приглашения и лишних слов в принципе. Если тянуть время и дальше, то он вновь струсит, не решится, и это никогда не кончится. — Вы... Вы выглядите ужасно. Не спали?       Флинс только криво усмехается, медленно проходя следом, и занимает своё место в кресле. Иллуги садится напротив, внимательно его осматривая. Но Флинс не поднимает глаз, задумчиво глядя в пол, будто там, на потрескавшихся досках, могут быть ответы на все вопросы, что мучат их обоих.       — Что с Вами? — обеспокоенно продолжает Иллуги. И на выдохе всё же решается: — В тот раз, в руинах... что случилось на самом деле?       Флинс не отвечает, только поднимает прищуренные внимательно глаза.       — Я ведь не дурак, — Иллуги с волнением сглатывает, но упорно продолжает: — Я видел, что Вы... Вы были не здесь. Вы смотрели на меня, но видели кого-то другого. И я хочу знать, кого. Я хочу...       — Это неважно, — глухо отрезает Флинс, покачав головой, и Иллуги покрывается мурашками.       — Но мне важно, — настойчиво выдавливает он из себя, еле перебарывая желание в очередной раз отступить и промолчать.       Флинс выдыхает, глядя совсем уж долго и внимательно. Без привычной отстранённости и иронии, за которые Иллуги, наверное, сейчас отдал бы всё. Но Флинс смотрит с чем-то тяжёлым, чёрным, почти болезненным, словно молча прося не нырять в это глубже.       — Не нужно Вам этого знать, юный господин, — говорит он. — Вам лучше... держаться от меня подальше.       Флинс поджимает тонкие губы. Ему самому не нравятся собственные слова. Но всё зашло слишком далеко. Так далеко, что ещё чуть-чуть, и им обоим будет не выбраться, не выплыть из этого. Он этого не хочет. Он боится, она была права.       — ...что? — еле выдавливает из себя Иллуги, не веря собственным ушам. — Да с чего вдруг? Мы же... Я думал...       Ему никак не удаётся подобрать верных слов. Да какой бы странной ни была последняя встреча, она не отменяет факта того, что они давно знакомы, давно... близки. Вот только взгляд Флинса, теперь непоколебимый и до боли холодный, стремится Иллуги убедить в обратном.       — Значит, Вы ошиблись, — отрезает Флинс, заставив Иллуги почти отпрянуть. — Я не тот, за кого Вы меня принимаете. И не надо... Послушайте, не надо приезжать так часто. У Вас есть свои дела, свой отряд, свои важные обязанности. Забудьте про маяк.       Это звучит настолько холодно, что Иллуги первые несколько секунд вообще не в состоянии рассуждать здраво. Он только распахивает глаза и пытается вдохнуть, но воздух до боли застревает в горле, и то начинает першить. И Иллуги себя убеждает, что глаза начинают слезиться именно поэтому.       — Забыть? — переборов себя и проморгавшись, он резко вскакивает, теперь глядя на Флинса сверху вниз. Иллуги пытается злиться, но вся боль лезет наружу с надломленным голосом: — Вы сейчас серьёзно? После всего? Мы...       — И после чего же? — Флинс медленно поднимается следом, и теперь Иллуги приходится задрать голову, и сжать зубы крепче, потому что голос Флинса становится жёстче. — После того, как я чуть не поцеловал Вас в какой-то глупой сентиментальности? Это ничего не значит.       Иллуги шатко отступает назад, с трудом глотая этот противный колючий ком в горле. Он отчаянно хочет заявить, что речь вообще не об этом. Что их объединяет многим больше, что... Но, вслед за Флинсом, он цепляется за последнюю ситуацию, потому что боль под рёбрами нарастает сильнее, потому что думать спокойно уже сложнее.       — Неправда, — выдыхает Иллуги с неверием и обидой, сжимая кулаки. — Я же видел Ваши глаза. И я чувствую... — он замолкает, собираясь с духом, назад пути уже нет. — Я ведь чувствую, что между нами происходит что-то. Не только это. Не только... попытка поцелуя. Что-то большее. И я очень, очень хочу знать, что именно.       Он жмурится на миг, голова идёт кругом, и под закрытыми веками мельтешат пятна. От переизбытка этих эмоций, от странности и неправильности происходящего, от всего разом, случившегося в последнее время. Сильнее всего на свете Иллуги сейчас хочет, чтобы Флинс его просто обнял, как тогда. Чтобы успокоил, чтобы заверил, что всё в порядке. И уж лучше пускай будет как раньше, когда Иллуги молчал годами, пряча чувства. Уж лучше так, чем никак вовсе.       Но Флинс отворачивается. Отходит к окну, устремляя тяжёлый взгляд на водную гладь. Его спина напряжена, и плечи опущены, будто он несёт на себе непосильную тяжесть. Ему и впрямь тяжело. Но лучше так, чему позволить этому зайти дальше, чем позволить этому стать ещё тяжелее и больнее.       — Иллуги, — зовёт он уже тише, совсем не желая продолжать споры. — Пожалуйста, уезжай. Не усложняй.       Иллуги готов задохнуться, провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать это вновь. И, возможно, раньше он бы послушался Флинса. Опустил бы глаза, пряча слёзы, ушёл бы, не договорив. Но то было раньше.       — Не усложнять? — вместо этого Иллуги делает шаг вперёд. И в груди так пылает, что голос дрожит сильнее, и ногти впиваются в ладонь уже до боли. — Ты с ума сошёл? Да ты для меня... Вы...       Он сбивается в словах и мыслях, путается, глотая подступающие слёзы, и замолкает. Горло сдавливает, в глазах щиплет всё сильнее. Но он не позволяет себе разреветься. Не сейчас. Иначе это не кончится и не начнётся, чем бы оно ни было.       — Вы ведь важны для меня, — выдавливает он из себя наконец. — Очень важны. И я хочу помочь, хочу быть рядом. Но Вы не позволяете. Вы отталкиваете, закрываетесь, уходите в себя. И я совсем не знаю, что делать.       Иллуги сжимает зубы, игнорируя это подлое желание разрыдаться. Но боль сильна, и она хуже чем от ран, полученных в битвах. Боль от ран резкая, но проходящая, лечимая известными методами. Эту же боль, царапающую нутро острыми крылышками, Иллуги не знает как лечить. Он вообще не знает, проходящая ли она, он сталкивается с ней впервые. Но отступать, как и в битве, теперь не намерен.       — Я думаю, что я Вас...       Голос Иллуги обрывается, и слова, пылкие и безрассудные, с языка так и не срываются. Проглотив их вместе со слезами, он тише и сбивчивее продолжает:       — Я переживаю о Вас, потому что Вы мне очень важны. Понимаете? Уже очень давно. И я не понимаю, что мне с этим делать. Но я знаю, что не могу просто уехать и забыть, как Вы просите.       Он замолкает, вновь прикрывая глаза и тяжело дыша. Сердце колотится так неправильно и болезненно, что Иллуги кажется, будто оно сломанное. Или разбитое совсем, он слышал, так бывает.       Флинс медленно оборачивается, и смотрит на Иллуги долго, будто видит в первый раз. Он ведь знает, точно знает, о чём молчит Иллуги, о чём тот пытается сказать, и на что не решается. И глаза его темнеют сильнее, становясь почти чёрными, словно их целиком поглощает вся его древняя боль. И в них всё та же борьба. Между тем, что он хочет сказать, и тем, что должен. Ведь он знает, чем подобное кончается. А вот Иллуги пока не знает, и Флинс совсем не хочет для него той же боли.       — Иллуги, — вновь повторяет он тихо. — Ты совсем не знаешь, о чём говоришь.       Словно пытается до последнего переубедить, хоть и знает, что не выходит. Но всё же Флинс продолжает верить, что это кончится, так и не начавшись, и вместе с тем игнорирует собственный же порыв поддаться этому искушению коснуться новой боли.       — ...знаю, — упрямо отвечает ему Иллуги, шмыгнув носом. И в любой другой ситуации такая упёртость юного господина умилила бы Флинса, но сейчас заставляет тяжко вздохнуть. А Иллуги добавляет ещё увереннее: — И я не отступлюсь теперь.       Он делает медленный шаг к Флинсу, потом ещё один, уже более уверенный. И вот они почти вплотную, как тогда, в руинах. Иллуги сглатывает, поднимая взгляд.       — Не отталкивайте меня, — шепчет он сдавленно. — Пожалуйста.       Такой стойкости и упрямости позавидовали бы многие, по мнению Флинса. А такое желание добиться своего, даже без понимания, чего именно, так сильно напоминает Флинсу о...       Он тянет Иллуги к себе. Резко и рывком, как тогда, в злосчастных руинах. Но теперь всё иначе. Теперь желание утолить собственную боль пересиливает в нём желание не причинять этой боли другому. Теперь, глядя в глаза Иллуги, он не может не помнить то, что столь усердно забывал. Это неверный, болезненный импульс, это совсем не вписывается в его установки, в его принятые решения. Но после всего сказанного и услышанного вряд ли есть что-то важнее. И Флинс поддаётся этому, без новых осознаний или новых решений, а потому что иначе уже не может.       Не в этот момент, когда Иллуги смотрит так прямо и открыто, и когда собственное дыхание Флинса касается его губ, забирая все выстраданные и все несказанные слова.       Иллуги замирает лишь на миг, от неожиданности и неверия. От всех эмоций, нахлынувших разом, и там уже тяжело копаться, что сильнее, боль или выстраданная радость. Он закрывает глаза и отвечает на поцелуй со всем возможным рвением.       Да он ведь вообще не целовался ни разу, а сейчас целует Флинса так, будто ждал этого полжизни, что от правды не так далеко. Будто каждое утро просыпался с мыслью, что сегодня случится чудо. Будто все эти месяцы молчания, взглядов, смущённых улыбок, всё это неизбежно вело сюда.       Ладонь Флинса соскальзывает с плеча Иллуги, ложится ему на талию, прижимая к себе ближе, и он углубляет поцелуй, целиком ведя его, чтобы продлить, чтобы дыхание не кончилось раньше желаемого. Чтобы вложить в этот поцелуй всю горечь и полноту боли, которую они оба носят в себе, и оба по разным причинам. Чтобы, возможно, ощутить надежду, столь же невыносимую, как сама эта близость.       Пальцы Иллуги ответно вцепляются в плащ Флинса, в плечо, в предплечье, куда угодно, лишь бы не дать отстраниться. Лишь бы это не кончалось, лишь бы этот желанный момент, ожидаемый годами, длился так долго, насколько хватит дыхания. Лишь бы не было больше страха, что всё исчезнет, растворится, как утренний туман, и Иллуги снова останется один со своими снами и вопросами.       И он готов задохнуться, лишь бы это продолжалось, и напрочь игнорирует лёгкое головокружение, с нетерпением сталкиваясь своим языком с языком Флинса, но... Но Флинс отстраняется первым.       Лишь на миг между ними повисает шумное, сбитое дыхание, и оба друг на друга смотрят с новой эмоцией.       Но затем Флинс вновь делает шаг назад, и ещё один, шатко, будто болезненно. Он смотрит на Иллуги, и в его глазах нет больше ни желания, ни раздумий. Там ужас. Настоящий, неприкрытый ужас, будто он только что совершил нечто непоправимое. И Иллуги совсем не знает, стоило ли оно того, ведь сейчас его кровь, пару мгновений назад ставшая почти раскалённой, теперь стремительно леденеет. Ему хочется отмотать время назад, только бы не ощущать на себе этот взгляд. Лишь бы не слышать следующих слов.       — Я... — Флинсу тяжелее чем обычно взять себя в руки. — Я не должен был этого делать.       Ему не нравится, очень не нравится, что в груди что-то щекочуще трепещет, не нравится, что он этому поддался. Не нравится и то, что он продолжает об этом думать, и то, что иначе попросту уже не может. Не должно так быть, и не будет, он не позволит.       Иллуги протягивает к нему ладонь, неверяще мотая головой, и явно желая доказать обратное.       — Флинс...       Он зовёт его так, зовёт с этой интонацией, с мольбой и болью, так...       — Нет. — Флинс с трудом выдыхает, отводя взгляд, лишь бы этого жеста не видеть, и сам сжимает кулаки. — Не нужно. Это... это была ошибка.       Он готов скривиться от собственных слов, повернуть время вспять, лишь бы не приходилось их сейчас говорить. Готов наказать сам себя за подобные импульсы, какие веками искоренял. Готов... на что угодно, лишь бы вновь похоронить то, чему и так суждено покоиться на недостижимых тёмных глубинах.       — Неправда, — но голос Иллуги врезается в сознание, и тот делает ещё шаг навстречу. Но Флинс отступает на этот же шаг, возвращая непроницаемость собственному лицу. Голос Иллуги продолжает звучать с ещё большим надрывом: — Вы ведь это чувствуете. Я знаю... Я видел Ваши глаза. Вы...       Вот сейчас Иллуги уже не может сдержать горькую слезу, что скатывается по щеке, проскальзывает между губ, теперь с привкусом соли обжигая, отбирая ощущение недавнего поцелуя. Он не хочет больше плакать, не хочет больше этого ощущать.       И никак не хочет, совсем не может слышать такого тона Флинса, от которого и сам воздух вокруг леденеет.       — Я ничего не чувствую, — отрезает тот. — Я просто... устал. А Вы... Вы сказали то, что сказали. И я сорвался.       — ...сорвались? — Иллуги еле выдавливает из себя это слово, и с неверием смотрит на Флинса, пока внутри у него всё переворачивается, разрывается и тянет от боли. — Вы так это называете?       Флинс лишь едва заметно поджимает губы. Он не хотел бы это так называть. Он, пожалуй, вообще ничего не хотел бы больше.       — Иллуги, — произносит он глухо, — Пожалуйста, уходи.       Только вот Иллуги отчаянно хочет спорить, хочет откровенно кричать, что это неправда. Что это ложь, обоим очевидная. Он хочет заявить, что не бывает столько разных чувств в одном лишь поцелуе у бесчувственных людей. Иллуги хочет... вероятно, он хочет слишком многого. Вероятно, сколько бы общей боли у них ни было, отдельной боли, совсем разной, обоим непонятной, у них ещё больше.       Иллуги приходится столкнуться с этим сейчас, и даже с этим он готов бороться, и собственную боль готов терпеть сколько понадобится, и обо всём об этом он так сильно хочет сказать, но... Он видит, как дрожат руки Флинса, и чувствует, как сам дрожит, всем телом, крупно и болезненно.       Иллуги понимает, предельно ясно понимает, что сейчас лучше уйти. Что сейчас вновь лучше всё это закопать. Хоть это и последнее, чего он хочет. Но его желания... редко сходились с реальностью.       Он бросает на Флинса печальный, прощальный взгляд, полный новых невысказанных слов.       Значит, ошибка.       Иллуги не верит Флинсу, впервые он так сильно ему не верит. Ведь помнит взгляд, помнит вкус губ. Это не могло быть ошибкой. Но это точно было тем, чего Флинс боялся. То, от чего тот бежал. И если вновь придётся терпеть боль, лишь бы ему это доказать, то Иллуги потерпит. Потерпит ещё немного, а там будет виднее. По крайней мере, так ему думать проще, когда он молча уходит.       А губы Флинса всё ещё горят, и пальцы дрожат. Он хмурится, глядя на ладонь, стараясь эту дрожь унять, вернуть себе многовековое самообладание.       Но в голове без конца бьётся мысль, что он совершил непростительный проступок. Своим необдуманным жестом он дал мальчишке ещё больше надежды, которой в нём и без того больше, чем здравого рассудка. Флинс сдавленно выдыхает, потирая лицо.       Он ведь вспомнил, сразу после этого поцелуя на импульсах, вспомнил предельно и чётко, что когда-то пообещал себе никого не подпускать близко. Он обещал, что больше никогда не будет никого терять. Обещал себе, и клялся всем существующим и несуществующим богам, что будет один.       Но этот мальчишка, этот наглый, упрямый, невозможный мальчишка, ломает всё. Снова заставляет чувствовать, заставляет вспоминать. Заставляет, в глубине души, надеяться на невозможное. И Флинс честно не знает, кому он своим поступком дал больше надежды, Иллуги, или себе самому.       Флинс вымученно прикрывает глаза, вновь и вновь возвращаясь мысленно к словам Иллуги, к этим неловким попыткам признания. Таким отчаянным, честным и... живым.       Живее, чем сам Флинс, и, уж тем более, чем его вера в то, что слышать подобное он имеет право.       Но он ведь всё равно сделал то, что сделал. И теперь, напополам с неправильностью, не может не вспоминать и вкус жадного поцелуя. Флинсу хотелось это продолжить.       Он хмурится, закусывая губу. Внутри ведь по-прежнему пустота. Но теперь такая гулкая и болезненная, будто что-то вырвали с корнем.       Или, наоборот, что-то посадили.       Флинс не хочет знать правды. Вновь не хочет, потому что желание закономерной боли всегда сильнее всего остального. И её Флинс не хочет тоже. Да только иначе уже не умеет.       — Ну зачем ты появился в моей жизни? — сипло выдыхает он, опускаясь на постель. — Зачем?       Ведь вместе с Иллуги появилось много сомнений, много совпадений, много... Слишком много для Флинса, желавшего покоя в своих бесконечно текущих днях.       Теперь это в прошлом. Может, как бы Флинсу ни хотелось отрицать, всё уже было предрешено в первую их встречу. Что-то ему неведомое, известное лишь богам, а, может, скрытое даже от них. Флинс сотни раз боролся с судьбой, и столько же раз он эту битву проигрывал. Есть вещи, события, чувства и... люди, предрешённые самой судьбой, и с этим мало что можно поделать. Уж это Флинс понял. И всё же...       Все эти мысли не могут заставить мерно стучавшее веками сердце принять и выбрать иной ритм.       Но даже многовековым сердцам, принявшим и выбравшим отчуждение и холод, порой уж очень хочется ощутить хоть каплю тепла.       И Флинс чувствует, как его сердце, идя вразрез с разумом, всё больше поддаётся и тянется к этому.