exitium.
15 июня 2026 г., 00:01
Иллуги формулирует предложение всю дорогу от причала до двери, перебирает варианты, отбрасывает, начинает заново. Волнуется всё утро, как самый глупый влюблённый мальчишка. Что, впрочем, недалеко от правды. А к моменту, когда Флинс открывает дверь, в голове не остаётся ни единого готового слова.
— Доброе утро, юный господин.
Флинс вежливо улыбается, склонив голову, и пропуская Иллуги внутрь. Тот, нервно теребя плащ, так же нервно улыбается.
— Здравствуйте, господин Флинс.
Иллуги переступает порог, привычно проходя к очагу. Руки его сами тянутся к огню, хотя сегодня не холодно: весна наконец вступает в свои права, и даже в Нод-Крае это заметно. В щелях между камнями уже пробивается молодая трава, чайки орут громче обычного, и солнце, хоть и не греет по-настоящему, но хотя бы появляется на небе чаще, чем раньше.
— Похоже, Вас мучает какой-то вопрос, я почти слышу, как он вертится в Вашей голове, — буднично протягивает Флинс, неспешно ставя чайник на огонь.
Иллуги вздрагивает. Проницательность Флинса иногда очень раздражает и смущает. Смущает всё же больше. Но сегодня Иллуги быстро берёт себя в руки, и старается ответить в том же будничном тоне:
— А с чего Вы решили, что сразу мучает?
— Вы мнёте край плаща уже полминуты... И совсем не смотрите на меня.
Иллуги опускает руку, разжимает пальцы, едва слышно фыркнув, будто его поймали с поличным на чём-то постыдном. Он собирается с духом, делает глоток уже налитого чая, но в горле по-прежнему сохнет.
— Есть одно место, — начинает он издалека, как бы невзначай. — Старые руины, к северу отсюда. Я уже был там пару раз, находил интересные вещи. Подумал, что... что Вам могло бы понравиться. Для коллекции.
Флинс смотрит на него поверх чашки, не отпивает, просто смотрит невыносимо внимательно. Иллуги чувствует, как под этим взглядом щёки начинают гореть. Он делает ещё глоток, неосторожно обжигаясь, но не подаёт вида.
— Для коллекции, значит, — повторяет Флинс, с мягким, едва уловимым удивлением, которое Иллуги слышит каждый раз, когда говорит что-то, что Флинс считает забавным. Он не может понять, можно ли считывать это за насмешку. — То есть, Вы предлагаете мне составить Вам компанию в походе по развалинам, где Вы уже бывали. В качестве гида. Я верно понимаю?
— ...в качестве сопровождения, — поправляет Иллуги и тут же неловко закашливается, потому что чай пошёл не в то горло. Делая вид, что так и задумано, он поспешно договаривает: — Чтобы было не скучно.
— Ах, вот оно что... Вы боитесь, что развалины будут скучными, и зовёте меня с собой ради развлечения.
Флинс произносит это так иронично, что Иллуги опять совсем не может понять, шутит тот или издевается. Но уголки губ Флинса слегка приподняты в доброжелательной улыбке, и это позволяет Иллуги выдохнуть. Похоже, Флинс просто в хорошем расположении духа сегодня.
— Ну нет, не ради развлечения, — отвечает Иллуги уже более расслабленно. — Просто подумал, что Вам тоже может быть это интересно. Если не хотите, то... я не настаиваю.
Флинс тихо хмыкает, делает глоток чая, отставляя чашку, и смотрит в окно, где за мутным стеклом качаются верхушки сосен. Опять долго молчит, ровно столько, что Иллуги успевает пожалеть о своём предложении раз десять. И ещё он успевает придумать три разных отступления, два оправдания и одну убедительную причину, почему они всё-таки не поедут. Он уже открывает рот, чтобы сказать «забудьте», когда Флинс возвращает взгляд к нему.
— Когда выдвигаемся? — спрашивает он наконец.
И если бы Флинс не продолжал смотреть с таким внимательным ожиданием, Иллуги бы уже запрыгал от счастья.
♤ ♤ ♤
Выдвигаются они следующим утром, серым, но не дождливым. Ветер сегодня слабый, и море спокойное, насколько оно вообще может быть спокойным в этих краях. Иллуги проснулся затемно, и не спал почти, всю ночь представляя сегодняшний день. О чем лучше говорить, как будет лучше себя вести, чтобы Флинс не заметил, что для него это не просто поход за древними безделушками? Ничего путного в голову не приходит, и он решает вести себя как обычно. Одевается как обычно, берёт тот же мешок для припасов... Всё должно выглядеть как всегда. Как любой другой его визит на маяк. В конце концов, это не свидание, к его сожалению и облегчению одновременно. Плывут они в тишине, наслаждаясь такой же тишиной утра. Иллуги очень старается лишний раз ничем не выдать свою внутреннюю дрожь и несуразную радость, граничащую с полным счастьем. И ещё он очень старается перенять безмятежное спокойствие Флинса, который сегодня вновь по-особенному задумчив. Иллуги по-прежнему знает, что это глупо. И он звал Флинса вовсе не на свидание. Просто в старые интересные руины, просто посмотреть. Просто провести время вместе. Ничего здесь особенного, они, вообще-то, давно знакомы. Просто выбираются куда-то вдвоём не так уж часто. И поэтому сердце Иллуги колотится так сильно, что отдаёт до боли в висках, и он несколько раз глубоко вдыхает солёный воздух, пытаясь успокоиться. Снова не помогает. Дорога до руин занимает около часа: сначала на лодке до небольшой бухты, потом пешком вдоль скал, где тропинка едва угадывается под прошлогодней травой и щебнем. Иллуги идёт первым, показывая дорогу, что-то щебеча без умолку, и всё время чувствует на затылке взгляд Флинса. Это нервирует. Потому что при всём при этом, Флинс, к которому обычно самому за словом в карман не полезешь, сейчас лишь слушает молча, на все монологи Иллуги только задумчиво хмыкая и кивая. Словно идёт он рядом, но пребывает где-то в себе, при этом сохраняя свой проницательный взгляд, от которого у Иллуги беспрерывно бегут мурашки. Выдохшись, Иллуги решает умолкнуть. Флинс по-прежнему не настроен на беседу, но теперь он смотрит по сторонам, и не так, как человек, который видит эти места впервые и старается запомнить. Скорее как тот, кто сверяет уже существующую память с реальностью. — Вы, похоже, здесь бывали? — аккуратно интересуется Иллуги, не оборачиваясь. — Когда-то давно, — протягивает Флинс, и добавляет с оттенком привычной иронии: — В другой жизни. Вообще-то, Иллуги очень уж хочет спросить, что это значит, но нутром чувствует, что ответ ему не понравится. Или Флинс снова уйдёт в свою обычную уклончивость, и тогда вопросы повиснут в воздухе, а между ними снова станет больше тишины, чем нужно. Руины появляются неожиданно, за очередным поворотом тропы, когда скалы расступаются, открывая широкую седловину. Стены из тёмного камня, местами обрушившиеся, местами ещё держащие своды. Колонны, увитые плющом, пол, выложенный растрескавшимися плитами, меж которых пробивается тёмная трава. Воздух здесь сырой и холодный, пахнет гнилью и пылью, давно минувшими днями и тысячами нерассказанных историй. Иллуги останавливается у входа, пропуская Флинса вперёд. — Здесь я и видел много интересных вещиц и камешков, — говорит он. — И тот, с красивыми прожилками, который Вам понравился, тоже здесь нашёл. Флинс ему не отвечает, проходя внутрь медленно, почти неслышно, и теперь на лице его нет привычной отстранённости или задумчивости. Иллуги никак не может прочитать это выражение, хотя очень пытается. Словно оно мелькает и исчезает, сменяясь ровной, ничего не выражающей маской, но на секунду, всего на секунду, ему кажется, что Флинс смотрит на эти руины так, будто это не просто «был здесь когда-то давно». Это что-то другое, непонятное, и совсем недоступное Иллуги, который и без того уже устал нервничать. Они продвигаются по центральному проходу. Солнце пробивается сквозь разрушенный свод, пятнами ложится на пол, подсвечивая трещины. Где-то капает вода, и в тишине этот звук ощущается слишком громким. Тогда Иллуги вновь открывает рот и принимается рассказывать о том, что удалось найти здесь в прошлые разы: керамику, сохранившуюся почти идеально, осколки витражного стекла, камни странной формы, больше похожие на руны... Он показывает на остатки фресок на стенах, узоры, почти стёртые временем. Флинс кивает, иногда поясняя про эти узоры, про материалы, и даже про то, как далеко тянутся руины. Иллуги слушает внимательно и заинтересованно, постепенно успокаиваясь, наконец. И это почти как на маяке, только воздух совсем другой, и над головой вместо потолка серое небо, и тишина не домашняя, а чужая, древняя, которая помнит и знает слишком много, и этих тайн Иллуги никогда не узнает. — ...там дальше большой зал, — Иллуги показывает в конец коридора. — Мозаика на полу, но она осыпалась совсем. И колонны... В прошлый раз я нашёл там осколок с цветным рисунком. Наверное, это была какая-то очень красивая картина... Флинс прищуривается, проходя вперёд, но на самом пороге зала замирает. Иллуги замечает это не сразу. Он уже проходит вперёд, оборачивается, чтобы показать, где именно лежал тот осколок, и, похоже, не один, но видит, что Флинс не двигается, будто оцепенев. Он стоит, глядя на колонны, на осыпавшуюся мозаику, на пролом в потолке. Лицо его напряжено, будто он видит что-то другое, вовсе не эти руины, не древние камни, поросшие травой. — Господин Флинс? — осторожно зовёт Иллуги. Флинс не отвечает, даже не шевельнувшись. Иллуги делает шаг вперёд, потом ещё один, почти бросаясь в его сторону, останавливается подле, осторожно касается плеча Флинса. Заглядывает в его лицо, тревожась всё сильнее. — Флинс?.. Иллуги опускает формальности, до которых сейчас нет дела. Что-то не так. Происходит что-то очень, очень странное. Он ощущает это кожей, и дело не только в тревоге о странном поведении Флинса. Просто это место... Оно слишком странное, и раньше Иллуги этого не замечал, но теперь ему кажется, что чем дольше он будет стоять на месте, тем громче будет слышать неразборчивый шёпот потусторонних древних, незнакомых сил. Флинс никак не реагирует на очередное прикосновение. Он смотрит прямо перед собой, и глаза его, Иллуги видит это чётко, содрогаясь всем телом, — смотрят словно сквозь реальность. Его зрачки расширены, а дыхание почти не заметно. Иллуги кладёт ладони ему на плечи, пытаясь встряхнуть, выдернуть из этого оцепенения. Может, Флинс лучше него слышит шёпот этих незнакомых, и, наверняка, опасных сил? Иллуги совсем не хочет отдавать Флинса им, и вновь трясёт его за плечи, стараясь достучаться, и собственные ладони уже неконтролируемо дрожат. — Флинс!♤ ♤ ♤
— Флинс... Её шёпот звучит прямо на ухо, вызывая мурашки по телу. Он кружит её в танце, в зале, полном людей. Свечи в люстрах отражаются в зеркалах, множатся до бесконечности. Музыка течёт сквозь него, заставляя терять голову и любые мысли, кроме мыслей о ней. Она вся в его руках. Белое платье струится при каждом движении, в волосах цветы, те же самые, но он так и не запомнил какие, только вновь чувствует их тонкий, едва уловимый аромат. Этот аромат преследует его сотни лет, только уловить, ощутить и запомнить его никак не получается. — Ты так смотришь на меня... говорит она. — Всё время так смотришь. — Ты прекрасна. — Флинс... Ты так собьёшься в танце. Он только улыбается. Кружит её медленно, не отпуская, прижимает к себе чуть крепче, чем нужно для вальса. А она смеётся, запрокидывая голову, и свет падает на её лицо, делает его почти прозрачным. И он выдыхает: — Прекраснее не было и не будет. Она поднимает голову, заглядывает в его глаза. Её собственные, светлые, большие, отражают огоньки свечей, искрятся и манят. — Поцелуй меня, — шепчет она, пока время вокруг замирает, и музыка стихает, и все чужие голоса рассеиваются вдали. — Прямо сейчас? Среди всех? — А ты боишься? Она бросает ему вызов. Она дразнит его, проверяет, готов ли он, осмелится ли. И он принимает этот вызов открыто, вовсе не боится, ведь бесчисленное множество раз он уже грезил об этом. И тогда он наклоняется, касается губами её губ, мягко и почти невесомо, лишь пробуя, прося и так давно данного разрешения. Она больше не дразнит, отвечает ему сразу, пальцы сжимают его плечи, губы приоткрываются, и мир окончательно перестаёт существовать. Для него есть только она, её тепло, её дыхание, её губы под его губами, её пальцы в его волосах. Их первый поцелуй. Он длится вечность и лишь миг, и затем она выдыхает ему прямо в губы: — Я так боюсь. Всегда боюсь, когда слишком счастлива. Потому что счастье не длится всегда, и даже просто долго не длится тоже. Он прижимает её к себе, утыкается носом в её волосы, вдыхает запах цветов, чей аромат неизбежно слабеет. — Но наше с тобой счастье навсегда. Я клянусь тебе. Я клянусь.♤ ♤ ♤
Флинс глубоко выдыхает, и голова моментально идёт кругом, словно он вовсе не дышал всё это время. Слишком ярко, слишком сильно, слишком болезненно. Увиденное не прячется в недра памяти, не ускользает неуловимыми обрывками. Если он захочет, то всё ещё способен видеть это. Видеть её. Ещё раз, ещё немного. Но он стоит посреди разрушенного зала. Вокруг лишь осыпавшаяся штукатурка, пыль, грязная трава, пробивающаяся между плитами. Но его руки чувствует знакомое до дрожи тепло. Его пальцы сжимают плечи Иллуги. Они вцепились так крепко, что наверняка оставят следы даже через ткань куртки. Это больно, наверное. Но Иллуги этого не чувствует, только во все глаза смотрит на Флинса, совершенно растерянный, испуганный. Он не отстраняется и даже не пытается, стоит, позволяет так сильно сжимать свои плечи, смотреть в свои глаза. И смотрит в ответ, с вопросом, ожиданием и тревогой. Флинс никак не может отвести взгляд. Не способен до конца вырваться из дурмана древних воспоминаний. Эти глаза напротив, не из прошлого, без слоя времени и забвения — они такие же. Те же самые. Точно такие же, как тогда. Это её глаза. Светлые и большие. Смотрят прямо в самую глубину, смотрят растерянно, но так, будто знают больше самого Флинса. И Флинсу чудится в этом взгляде вся боль и любовь мироздания, и полное всепрощение. Он знает, ему чудится, и он стремится вырваться из объятий забвения. И никак не может. — Господин Флинс? — голос Иллуги срывается. — С Вами всё в порядке? Флинс хотел бы сказать, что он совсем не в порядке. Но не может, он борется с желанием прижать ближе, с желанием отпустить. В конечном счёте он проигрывает в любом случае, и тянет Иллуги к себе, резко и с силой, которой сам от себя не ожидает. Они оказываются вплотную, и Иллуги издаёт сдавленный звук, не то от испуга, не то от боли. Флинс неотрывно смотрит на него сверху вниз. Иллуги задирает голову, и их лица тоже оказываются слишком близко. — Что... — шепчет Иллуги. И замирает. Потому что он никогда не видел Флинса таким. Сейчас нет отстранённости, нет иронии, нет холода. Есть одна голая, неприкрытая тоска, голодная настолько, что почти злая. Флинс склоняется ближе. Их лбы почти касаются, губы почти встречаются, и между ними остаётся один короткий выдох. Иллуги закрывает глаза, не думая ни мгновения. Веки опускаются сами собой, потому что смотреть в глаза Флинса сейчас невозможно, они сжигают, стирают и уничтожают всё, что Иллуги прятал так долго. И губы тоже начинают гореть от этой трепетной близости, от невыносимой тяги стереть оставшееся расстояние между ними. Иллуги, приоткрывая губы, подаётся навстречу сам, почти невесомо и нерешительно, но достаточно, чтобы наконец ощутить вкус чужих губ. Но нет ни тепла, ни касания. Его горящих от предвкушения губ касается лишь порыв холодного ветра, и собственное, слишком громкое дыхание. Иллуги ошарашенно распахивает глаза. Флинс по-прежнему близко, но похоже, совсем немного подался назад. Но смотрит так же прямо, не отводя взгляда, смотрит, и не целует. Кровь приливает к щекам Иллуги так быстро, что уши начинает жечь. Он нервно сглатывает, хочет сказать хоть что-то, может, извиниться, объяснить, или, всего лучше, сделать вид, что ничего не было, но язык не слушается. Пальцы Флинса мягко разжимаются, он медленно выпрямляется, отступая на шаг назад, и опускает руки. — ...задумался, — произносит он вдруг ровным тоном, будто это не он только что смотрел на Иллуги так, словно тот единственный человек на всём свете. — Вы простите, юный господин. Возраст... коварная штука. Иллуги смотрит на него во все глаза и не может вымолвить ни слова. Смущение мешается с возмущением так тесно, что он краснеет ещё сильнее. «Задумался»... Иллуги пытается понять, о чём же можно так задуматься, чтобы вот так схватить человека, прижать к себе, склониться над его лицом и замереть в сантиметре от поцелуя? В секунде... Нет, Иллуги совсем ничего не понимает. — Вам не кажется, — он прочищает горло, пробуя заговорить, и выходит надломлено и нервно, — не кажется, что это место странное? Может, нам лучше... — Так и есть, — перебивает его Флинс. — Давайте возвращаться, юный господин. Странное здесь не только место, по мнению Иллуги. Но на тяжёлом вздохе, растревоженный, нервный, он идёт вслед за Флинсом. Тот уже направляется к выходу, не оглядываясь. Идёт спокойно и размеренно, без намёка на спешку и на какое бы то ни было смущение. Словно вообще ничего не случилось. Словно не было этого невыносимого взгляда, этих крепких касаний рук на плечах, и этого невозможного «почти» между ними. Словно Флинсу не показалось, что Иллуги сам подался вперёд. Но Иллуги знает: Флинс всё заметил, точно заметил. Он не мог такое не заметить, даже пребывая в каких-то своих «мыслях».♤ ♤ ♤
В обратной дороге они оба молчат. Лицо Флинса безмятежное, почти сонное. А вот Иллуги смотрит куда угодно, только не на Флинса. Потому что если посмотрит, то вновь увидит эти глаза. Его глаза, которые смотрели сквозь него... на кого-то другого. Это ощущение никак не даёт покоя. Иллуги прокручивает в голове каждую секунду того, что случилось в руинах. Этот взгляд, касание, близость губ... И ничего, абсолютное ничего между ними, которое повисает очередной тишиной. Иллуги откровенно горько. Он ничего не понимает. Но и спрашивать не станет, нет никакого смысла. А ещё иногда лучше не задавать вопросов, на которые боишься ответов. Иллуги точно боится. И он очень, очень устал бояться. Маяк встречает их теплом очага. Иллуги, наверное, должен был отправиться к себе. Не смог почему-то, а Флинс и вовсе слова не проронил. И теперь они продолжают молчать, сидеть напротив друг друга, и оба смотрят в пляшущий огонь очага. В голове Иллуги сплошная каша, а в груди колотится так тяжело, что он до сих пор не может свободно вдохнуть. — Сегодня... — всё же начинает он и замолкает, так и не поняв какую и к чему вообще попытку предпринимает. Флинс не поднимает головы. — Я просто устал, — отвечает Флинс. — Не обращайте внимания, юный господин. Иллуги хочет сказать, что тоже устал. Устал давно и невыносимо. Но он только кивает, и поднимается, потому что сидеть вот так рядом ещё дольше нет сил. — Мне пора. Флинс так и не поднимает на него взгляда, продолжая рассматривать всполохи пламени. — До следующей недели, юный господин. Иллуги поспешно отворачивается, до боли закусив губу. Невыносимо. — До следующей недели, господин Флинс. Иллуги выходит, игнорируя порывы ветра. Спускается к лодке, гребёт по воде, не глядя вперёд, и перед глазами стоит одно и то же. Опять и опять. Лицо Флинса в тот момент, когда он смотрел на Иллуги. А видел кого-то другого. И он представляет своё собственное, наверняка очень глупое лицо, в тот момент, когда он закрыл глаза и сам подался навстречу, ожидая поцелуя. Иллуги никогда себе этого не простит.♤ ♤ ♤
Флинс закрывает дверь, упирается в неё лбом, чувствуя холод дерева. Внутри всё ещё трясёт, мелко и противно, будто после долгой болезни. Руки его дрожат. Он сжимает их в кулаки, разжимает, но дрожь никак не проходит. Он помнит этот зал. Теперь помнит. Не эти печальные чёрные руины, а тот самый зал, каким он был сотни лет назад. Помнит свет свечей, смех людей, и ту самую мелодию вальса. Он помнит её улыбку, помнит их первый поцелуй. Он помнит её глаза. И теперь помнит, как, глядя в глаза Иллуги, увидел их. Те же самые, до каждого оттенка, до последнего блика. Флинс трёт лицо ладонями, в попытке унять новую волну дрожи. Немыслимо. Судьба издевается над ним с каждым разом всё злее. Он вновь и вновь вспоминает глаза Иллуги. И под рёбрами до боли пульсирует, царапает нечто живое. И страшное. Что-то такое, чему он вовсе не рад, и отчего почти готов взмолиться о возвращении былого забвения, и уютной, звенящей пустоты. Но назад дороги нет. Флинс знает это, и знает, что ему придётся столкнуться с реальностью, с настоящим. Окончательно разобраться в этом, увидеть. И вспомнить. И, похоже, не ему одному.
