последний ход

      В комнате царила тишина, если не считать тихого потрескивания дров в камине — единственном источнике тепла в доме.              Дом Люмьера, заросший плющом особняк в центре Ромуса, полузаброшенный, с пыльными коридорами и заколоченными окнами, наконец получил несколько островков обжитого пространства.              В гостиной, просторной, с высоким потолком, Люмьер свел на нет следы запустения. Стены были заново выкрашены в глубокий синий цвет, пол застлан толстыми коврами, а у камина стояли новые кресла и низкий столик между ними. На столике — почти полная бутылка красного вина и два бокала.              Гедеон сидел в одном из кресел, откинув голову на спинку, и смотрел на пламя. Вино оставило в груди тепло, а в голове легкую, приятную тяжесть. Щеки горели, глаза слегка щурились в полумраке, расфокусированным взглядом следя за огненными всполохами. Он слышал, как Люмьер беспокойно ходит по комнате — тихие шаги были приглушены ковром, но можно было угадать движение на фоне.              — Ты вечно мерзнешь, — сказал Гедеон, не поворачивая головы. — Как ты вообще выжил в Септентрионе? Там же постоянный холод.              Люмьер остановился у камина, протянул к огню руки. На нем, несмотря на прохладу, были лишь темные штаны и свободная рубашка с высоким воротом; рукава, закатанные до локтей, обнажали предплечья, трогательно покрытые мурашками.              — Привык, — ответил Люмьер просто. Голос его звучал расслабленно, чуть глубже обычного. — Там нельзя было позволять себе мелочные слабости. А здесь…              Он обернулся, и в его глазах мелькнула искорка.              — Здесь я слегка расслабился. Или, может, просто дал себе право.              — Право мерзнуть?              — Право чувствовать. Холод, тепло… Всякое.              Гедеон усмехнулся, наконец повернув к нему голову. Люмьер стоял, освещенный с одной стороны отсветами огня, и выглядел… непривычно обыденно. Без формы, без того ореола нарочитой небрежности, который он обычно носил как доспехи. Волосы его были чуть влажными от недавнего душа, обычно зачесанные назад пряди падали на лоб свободно, делая его похожим не на главу семьи Уолдин, а на Люмьера-мальчишку, которого Гедеон знал в той далекой, прошлой жизни.              — Ты привел в порядок только эту комнату? — спросил Гедеон, переводя взгляд на окна, прикрытые тяжелыми шторами.              — И спальню на втором этаже. И ванную. Остальное… пока не имеет смысла, — Люмьер подошел к столу, долил вина в свой бокал, потом протянул бутылку Гедеону. Тот молча подставил бокал, гипнотизируя жидкость, которая наполнила его наполовину. — Я сейчас сфокусирован на другом. Мне хватает нескольких комнат в доме, пока большую часть времени мы проводим в полисе.              Это его мимолетное «мы» на секунду согрело сердце Гедеона. Слишком часто в последнее время не было «их», а были только «наш принц», «долг» и «честь». Гедеон позволил себе расслабленную улыбку — Люмьера следовало вознаградить, — и Люмьер уловил ее.              — Скромно.              — Практично, — Люмьер сел в кресло напротив, отпил вина. Его щеки тоже слегка порозовели, глаза блестели ярче обычного. Он посмотрел на Гедеона через край бокала. — Тебе нравится?              Гедеон почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок. Вопрос был не про комнату, точнее, не только про нее.              — Неплохо, — ответил он уклончиво. — На удивление уютно. Не похоже на тебя. И… цвет красивый.              — А что похоже на меня? Ждал, что после Пажеского я здесь казарму устрою? Я же обещал, что тебе не придется дышать пылью и пробираться через баррикады из сломанной мебели, и вот, смотри, какую красоту здесь устроили.              — Обычно мне приходится пробираться через баррикады из сарказма и твоих пустых обещаний, — парировал Гедеон. — Но да, удивил. И правда, вполне симпатично.              Люмьер рассмеялся негромко:              — Обещания я выполняю, просто не всегда так, как ожидается.              — Твой неизменный стиль.              Они помолчали, слушая треск огня. Напряжение в воздухе было иным, нежели в тренировочном зале. Не нужно было бороться за главенство, не нужно было скрывать желание под маской злости — оно растеклось между ними, теплое и ожидающее своего часа.              Оба знали, что Гедеон пришел не просто так, что он останется до утра вне зависимости от того, будет ли между ними что-то, и это невысказанное намерение грело обоих.              — Наша игра в доверие мне очень понравилась, — вдруг тихо сказал Люмьер. Голос его был задумчивым, без обычной насмешки и непривычно нежный.              Гедеон почувствовал, как по телу разливается жар — не от вина, от воспоминаний. Он не ответил, только прикрыл глаза. В воображении вспыхнула четкая картинка — он на коленях в тренировочном зале Академии, открытый Люмьеру.              О чем он думал тогда — вопрос хороший. После, вспоминая, как выгибался под Люмьером на матах, Гедеон чувствовал, как горят уши, но одновременно воспоминание отзывалось сладостно-тянущим чувством внизу живота.              — До сих пор поражаюсь, что ты позволил мне коснуться тебя материей, — продолжил Люмьер, — хоть и рассердился после.              — Я не рассердился, — признался Гедеон. — Ты меня смутил.              — Что ждет меня после такого признания? — Люмьер добавил в тон театрального трагизма и придыхания. — Смерть? Забвение?              Гедеон открыл глаза, встретился с его взглядом. Люмьер смотрел на него с легкой усмешкой, но во взгляде его не было желания уязвить и поддеть, скорее стремление прощупать границы.              — Ты сейчас ходишь по грани, Люмьер, — ответил Гедеон, стараясь, чтобы голос звучал сухо, но получилось не очень.              Тот отставил опустевший бокал на столик и расположился в кресле более расслабленно, вытянул ноги. Его босая ступня коснулась щиколотки Гедеона, скользнула под ткань. Она была совсем ледяная, словно Люмьер не у камина сидел, а ходил только что по снегу.              — Твой дядя правда выставлял тебя на мороз? — внезапно спросил Гедеон, вспоминая письмо из Септентриона, которое получил в двенадцать от Люмьера в канун Рождества.              Люмьер смешливо вздохнул.              — Ты слишком серьезно относишься к детской драме, — он покачал головой. — Я просто тогда страшно обиделся на него и видел все в мрачном свете. Он вышвырнул меня на улицу на пять минут, чтобы проучить, но тут же разорался, когда понял, что я не собираюсь извиняться, и затащил обратно в дом.              — А Макс что? — с интересом спросил Гедеон. Детали этой истории он слышал впервые, только вскользь из письма вспоминая, что дело было в какой-то ссоре.              — Дядя его выпорол. Меня потом тоже, — Люмьер криво усмехнулся. — Знаешь, я никогда не обижался, когда меня порол отец. Он… словно всегда делал это справедливо?              В его голосе было не сомнение, скорее попытка вспомнить что-то, что могло пойти вразрез с его словами, но тут же лицо озарилось мягкой улыбкой. Гедеон этого понять не мог — их с Готье отец не тронул ни разу, и в картине мира Гедеона порка должна была остаться в средневековье, но Люмьер, очевидно, так не считал.              — Даже за шалости, которые сваливал на тебя я? — тихо спросил Гедеон.              Он вдруг вспомнил, сколько раз слышал от мистера Уолдина спокойное: «Обсудим это дома, Люмьер», когда отцы заставали их за какой-то проделкой, и вся вина ложилась на люмьеровы плечи. Внутри кольнуло легкое чувство вины, но Гедеон отогнал его.              — Мы же проказничали вместе, — Люмьер снова погладил его ногу своей. Его пальцы начали отогреваться от контакта с Гедеоном, и тот расслабился, позволяя Люмьеру эту мелочь. — Нет большого значения, что кто-то считал зачинщиком шалости меня, если мы могли разделить ее на двоих.              — Скажешь еще, что никогда на меня не обижался? — спросил Гедеон, оставляя бокал с недопитым вином в сторону.              Люмьер посмотрел на него пристально. Пламя отразилось у него в зрачках дьявольским всполохом, когда он тихо ответил:              — Мне обидно только тогда, когда ты мне не доверяешь. Когда думаешь, что я лгу тебе и что собираюсь причинить вред Киллиану.              Гедеон помолчал, потом попросил, словно через силу:              — Мы можем не говорить о нем хотя бы один вечер?              — Ревнуешь? — Люмьер протянул это слово с такой неприятной интонацией, что Гедеон весь подобрался, вскочил с кресла.              Тема Киллиана — Готье — давила на каждую больную точку в его сознании, и ему казалось, что от нее невозможно сбежать. Она висела над ним, как дамоклов меч, ожидая своего часа, чтобы напомнить о себе болезненным пониманием того, что принц никогда больше не будет принадлежать ему, как его младший, в полной мере.              Воздух в комнате словно сгустился. Гедеон замер, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он смотрел на Люмьера, пытаясь прочитать в его глазах игру или насмешку, но увидел в них только уязвимую серьезность.              — Что ты задумал? — спросил Гедеон тихо.              — Ничего особенного, — Люмьер улыбнулся, разгоняя эту серьезность вмиг. — Просто хочу сменить тему. Ты прав, нам не обязательно разговаривать о принце.              Он тоже встал. Подойдя к Гедеону, он остановился перед ним и протянул руку, чтобы коснуться его запястья осторожным жестом.              — Ну же, — протянул он. Рука его скользнула выше, прошлась по предплечью, локтю поверх рубашки, заставляя кожу под ней покрыться мурашками. — Я готов сегодня тебе уступить. Все, что пожелаешь.              — Почему твои предложения всегда звучат, как плохая идея? — выдохнул Гедеон ему в губы, когда Люмьер приблизился к его лицу. — Авантюрист чертов.              — Ты не можешь винить меня за любовь к авантюрам, — дыхание Люмьера было теплым, отдавало винными нотками и заставляло все внутри сжиматься от предвкушения. — И к тебе.              — Время сомнительных признаний? Или… — Гедеон попытался съязвить, но губы Люмьера прервали его, увлекая в поцелуй, сделавший вмиг все конечности ватными.              Гедеон вцепился Люмьеру в плечи, а тот понятливо придержал его, устроив руку у Гедеона между лопаток. Прикосновение обожгло, захотелось лопатки свести, выгнуться, будто из спины прорезались наружу крылья.              Люмьер держал его уверенно и не менее уверенно целовал, вынуждая Гедеона невольно расслабиться в его руках, поддаваясь ему и позволяя себе эту минуту безумия.              Когда Люмьер оторвался от его губ, чтобы перевести дыхание, Гедеон почувствовал, как потемнело в глазах — то ли от нехватки воздуха, то ли от того, как жадно Люмьер на него смотрел.              — Ты сегодня сам не свой, — выдохнул Гедеон, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Вино развязало тебе язык или…              — Или, — согласился Люмьер, не отводя взгляда. Его пальцы скользнули по щеке Гедеона, заправили выбившуюся прядь за ухо. Жест до абсурда нежный, совершенно не вписывающийся в их привычные перепалки. — Ты же знаешь, я обычно пьянею не от вина.              — А от чего? От собственного красноречия? — Гедеон говорил, а сам не мог оторвать взгляд от его лица, освещенного огнем. Люмьер сейчас выглядел… доступным. Не из-за расстегнутых пуговиц рубашки или блестящих после поцелуя губ, но из-за треснувшей скорлупы из сарказма и наигранности.              — От тебя, — просто ответил Люмьер.              Внутри вскипело раздражение пополам с чем-то жгучим.              — Ты невозможен, — прошептал Гедеон, вцепившись в ворот рубашки Люмьера. — Не знаю, кто тебя учил флиртовать, но твой учитель не справился. Дешевые подкаты на мне не работают.              — Я знаю, поэтому предпочитаю более надежный метод, — Люмьер снова потянулся к его губам, но на этот раз Гедеон не позволил себя поймать в эту ловушку. Он перехватил инициативу, резко толкая Люмьера в грудь. Тот послушно отступил на шаг, другой, пока не наткнулся на кресло.              — Ты сказал, что готов уступить, — голос Гедеона прозвучал ниже обычного, с несвойственной ему хрипотцой. — Не пустые слова?              Люмьер опустился в кресло, положил руки на подлокотники. Была бы идеальная картина расслабленного превосходства, если бы не быстро вздымающаяся грудь и расширенные зрачки.              — А ты проверь.              Темная материя потянулась к лицу Люмьера от ладони Гедеона. Нежно она обвила его шею, не сдавливая, просто касаясь. Потом поднялась выше, скользнула по губам и осталась там, зажимая ему рот.              Люмьер глухо застонал, прикрытая глаза и полностью отдаваясь ощущению контроля. Пальцы его впились в подлокотники, а сам он подался вперед, как будто ища большего давления материи.              Гедеон почувствовал, как по его собственному телу разливается волна жара. Он столкнул одну руку Люмьера и присел на подлокотник, склонился и поцеловал Люмьера в шею, оставляя на коже влажный след. Свободная рука его опустилась ниже, сперва сжимая уже возбужденный член Люмьера через штаны, а после освобождая его.              Люмьер задрожал, толкаясь в его руку. Звук, который он издал, был приглушен материей, но от этого еще более волнующим. Гедеон ускорил движения рукой, чувствуя, как нарастает собственное возбуждение.              Когда он остановился, Люмьер издал стон разочарования.              — Хочешь большего? — спросил Гедеон тихо.              Люмьер кивнул. Материя ослабила давление, отступила, освобождая влажные, приоткрытые губы Люмьера. Гедеон наклонился, снова целуя его, и медленно скользнул на пол перед ним, устраиваясь на коленях меж люмьеровых раздвинутых ног. Ковер был мягким — не чета жестким матам тренировочного зала.              — Знаешь, — протянул Люмьер, глядя на него сверху вниз, — в Пажеском я представлял этот момент, и не раз.              — Заткнись, — автоматически огрызнулся Гедеон. Слишком уязвимой была поза, чтобы позволить пройтись по себе любым неподходящим его внутреннему достоинству словом. — Не хочу ничего знать о твоих пубертатных фантазиях.              Но Люмьера было невозможно остановить.              — Представлял, как ты будешь смотреть снизу вверх, — на скулах его выступил заметный даже в темноте легкий румянец. — Ты очень красивый сейчас, знаешь?              — Ты закончил? — Гедеон положил ладони ему на бедра. Мышцы под тонкой тканью штанов были напряжены, и Гедеон не отказал себе в удовольствии чуть сжать их, вызывая пока еще не стон, но судорожный вздох над собой.              — Нет. Но можешь меня прервать любым способом, — протянул Люмьер медовым голосом, справляясь с собой, и поймал взгляд Гедеона, лукаво улыбаясь.              Гедеон выдохнул, стараясь унять дрожь в пальцах и не дать Люмьеру и шанса заметить его легкую неуверенность. Он облизнул губы и склонился ниже.              Первое касание было пробным — он провел языком по головке, собирая выступившую каплю смазки, услышал, как Люмьер резко втянул воздух. Это придало уверенности.              — Не спеши, — прошептал Люмьер. Его пальцы вплелись в волосы Гедеона, но не тянули, только гладили, перебирали пряди. — Ты…              — Уолдин, — перебил его Гедеон, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить. — Я надеялся, что ты замолчишь и позволишь мне делать то, что я хочу. Останови меня, если будет неприятно, но если нет… Молчи, ради всего святого!              Люмьер послушно замолчал. Только смотрел — неотрывно, с раздражающе оценивающим прищуром, и грудь его вздымалась все чаще.              Гедеон снова наклонился. На этот раз он взял глубже, стараясь расслабить горло и дышать носом. Это было странное ощущение, к которому невозможно было привыкнуть — тяжесть на языке, пульсация. Не в первый раз, но каждый раз как в первый: смесь неловкости и удовольствия от того, что он мог это делать. Что Люмьер позволял ему, стонал тихо, то и дело сжимая цепкие пальцы у него в волосах и порываясь толкнуться глубже, но все же показывая воистину пажескую выдержку, в последний момент удерживая себя от этого.              Гедеон не торопился, пробуя менять угол и помогая себе рукой. Он не удержался, поднял глаза на Люмьера и встретился с его потемневшим, совершенно расплавленным взглядом. Зрачки его растеклись на всю радужку, свободной рукой он зажимал себе рот, то ли пытаясь сохранить лицо, то ли сдерживая себя от неуместных комментариев.              Гедеон прикрыл глаза и позволил себе раствориться в процессе. Сосредоточиться на ощущениях: на солоноватом вкусе, на дрожи бедер под его пальцами, когда он положил на них руки и чуть сжал, мешая Люмьеру рефлекторно свести их.              Он никогда не был в этом особенно искусен — не было ни большого опыта, ни особого желания совершенствоваться, но сейчас ему хотелось, чтобы Люмьеру было хорошо, чтобы он забыл про все свои чертовы политические игры, и просто сходил с ума.              Материя покалывала кончики пальцев, которыми Гедеон сжимал бедра Люмьера. Темные, почти невидимые в полумраке нити поползли вверх, проникая под рубашку.              Люмьер дернулся, как от удара током. Член у Гедеона во рту моментально стал тверже.              — Ты… — выдохнул Люмьер, — мстительный…              Гедеон отстранился. Губы у него блестели, дыхание сбилось, но он смотрел на Люмьера с вызовом.              — Это тебе за тот раз в зале, чтобы не думал, что только ты можешь пользоваться материей в постели.              — Но мы не в постели, — Люмьер посмотрел на него с явным желанием поспорить.              — О, так мне уйти? — Гедеон вскинул бровь в притворном недовольстве.              Люмьер посмотрел на него пристально и вдруг рассмеялся. Смех его был напряженным, но в нем не было обиды — только восторг и предвкушение.              — Ты решил меня наказать? — спросил он. — Отплатить той же монетой?              — А что, плоха моя месть? — Гедеон двинулся материей выше, прошелся по его соскам, сожалея, что не может ощутить под пальцами то, насколько они, должно быть, затвердели.              Люмьер откинул голову на спинку кресла, открывая шею, и застонал низко, протяжно, без стыда.              — Хороша, — выдохнул он. — Чертовски хороша. Только ты просчитался.              — В чем?              — Я не против, — Люмьер посмотрел на него из-под полуопущенных век. — Я вообще ничего не имею против, когда речь о тебе. Ты можешь делать со мной что угодно. Связывать, падать на колени, брать, отдаваться. Хоть всю ночь.              Гедеон замер.              — Ты серьезно?              — Абсолютно. — Люмьер улыбнулся расслабленно. — У меня нет предрассудков, когда рядом ты.              Гедеон молчал, переваривая. Материя его ослабла, почти растаяла.              — Хочешь сказать, — начал он медленно, — что все эти годы, когда я думал, что ты ведешь себя, как придурок, потому что тебе больше всего на свете нравится доминировать и утверждать свои права…              — Мне нравится, — перебил Люмьер, — очень. Но не потому, что мне нужно чувствовать над тобой власть, а потому что мне нравится видеть, как ты сдаешься, отпускаешь контроль. Как доверяешь мне настолько, чтобы быть уязвимым и расслабиться.              Он выдержал паузу.              — И если ты захочешь поменяться ролями, я не против, серьезно. Даже хочу этого. Как можно вообще не желать… тебя.              Гедеон почувствовал, как во рту пересохло.              — Ты… предлагаешь мне себя?              — Я уже давно это предлагал. Просто ты не слышал, — Люмьер потянулся к нему и коснулся его щеки, провел большим пальцем по скуле. — В тот раз, в зале, когда ты попросил убрать материю… Это же не была слабость. Ты доверился мне настолько, чтобы о чем-то попросить, показать мне свои границы. Это было самое эротичное, что ты только мог сделать. И мне хочется отплатить тебе тем же.              Гедеон закрыл глаза.              — Ты невыносим, — вздохнул он.              — Я знаю.              — И ты специально меня провоцируешь.              — Нет, — Люмьер тоже вздохнул. — Я просто говорю правду. Я же говорил — тебе я не лгу.              Гедеон помнил его: «Ты всегда говорил, что хочешь честности. Так вот она».              — И что ты хочешь сейчас? — спросил он, открывая глаза.              Люмьер посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.              — Я хочу, чтобы ты взял меня, — он сказал это на удивление спокойно. — Я готовился.              Гедеон замер.              — Что?              — Я готовился, — повторил Люмьер. Уголок его губ дернулся в усмешке. — Сразу, как пригласил тебя на ужин. Знал, что, скорее всего, ты останешься на ночь.              — Ты… — Гедеон едва не потерял дар речи. — Ты сидел тут, пил вино, болтал о своем детстве, и все это время…              — Был готов, чтобы ты меня трахнул? — закончил Люмьер, не стесняясь в выражениях. — Да.              У Гедеона перехватило дыхание.              — Ты ненормальный.              — Это мы уже выяснили.              — Нет, ты правда… — Гедеон провел рукой по лицу. — Ты все спланировал. Опять.              — Я создал подходящие условия, — поправил Люмьер. — А решение принимаешь ты. Так что?              Гедеон смотрел на него, сидящего в кресле а полном беспорядке и говорящего об этом так буднично, будто рассуждал о теме лекции. И вместе с этим, в глазах его не было игры, только ожидание и надежда.              — Ты уверен? — спросил Гедеон тихо.              — Да.              — Ты… — он запнулся. — Ты вообще когда-нибудь был…              — Снизу? — Люмьер улыбнулся. — Нет, где бы? В Пажеском мне было не до того, а в Ромусе… Неужели ты думаешь, что я по приезде первым делом осчастливил кого-нибудь? Вот какого ты обо мне мнения!              — Уолдин! — прикрикнул на него Гедеон, чувствуя, как его лицо заливается краской.              Люмьер смешливо фыркнул.              — Я очень хочу попробовать с тобой. Уверен, ты разберешься, куда вставлять, вариантов не так много.              Гедеон молчал долго. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на стены, делающие их разговор еще более нереальным.              — Если я сделаю тебе больно, — сказал наконец Гедеон, — я себе этого не прощу.              — Откуда столько драмы… Ты не сделаешь. — Люмьер коснулся его руки. — Я тебе доверяю. Это же игра в доверие, помнишь? Только теперь я — тот, кто отдает контроль. Тем более, ты меня на спаррингах только и делаешь, что бьешь.              — Это не игра, — возразил Гедеон. — И не спарринг.              — Правда, — согласился Люмьер. — Это не игра. Но доверяю я тебе от этого не меньше.              Гедеон поднялся с колен. Его ноги затекли, в голове шумело. Он протянул руку Люмьеру, и тот принял ее, позволив поднять себя из кресла.              — Идем, — сказал Гедеон. — Не здесь.              — Боишься испачкать этот восхитительный ковер?              — Я не хочу спать с тобой на полу, это слишком по-варварски, — отрезал Гедеон. — И ничего не говори мне про тот раз!              Люмьер усмехнулся, но послушно молча пошел за ним.              Спальня на втором этаже оказалась такой же обжитой, как и гостиная. Большая кровать, мягкий свет от светильника на тумбе, еще один ковер на полу. И запах — свежего постельного белья, древесины, и едва уловимый, горьковатый аромат любимого парфюма Люмьера.              Гедеон остановился у кровати, не зная, что делать дальше. Люмьер ждал.              — Раздевайся, — сказал Гедеон. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал.              Люмьер послушно стянул рубашку, отбросил ее в сторону. За ней последовали и штаны с бельем. Он остался полностью обнаженным, стоя в полумраке спальни, и даже не думал прикрыться.              Гедеон позволил себе жадно окинуть взглядом широкие плечи, узкие бедра, светлую дорожку волос, уходящую вниз, и член, который снова затвердел, прижимаясь к животу. На старый шрам смотреть не хотелось, и Гедеон спешно отвел глаза.              — Красивый, — сказал он таким тоном, что это едва ли тянуло на комплимент.              Люмьер дернул уголком губ.              — Только сейчас заметил?              — Заткнись.              — А ты? — Люмьер кивнул на его одежду. — Будешь раздеваться или у тебя фетиш оставаться собранным, пока я так уязвим?              На уязвимого Люмьер похож не был, но Гедеон все же разделся, медленнее, чем хотел, потому что пальцы предательски дрожали. Люмьер умел его взволновать и заставить растеряться так, как никто.              — Ложись, — велел Гедеон, пытаясь удержать контроль над собой и происходящим.              Люмьер лег на спину, запрокинул руки за голову. Поза была расслабленной, ленивой, но Гедеон видел, как напряглись мышцы его живота, когда Гедеон опустился рядом.              — Боишься? — спросил он, проводя по его ребрам кончиками пальцев.              — Немного, — признался Люмьер со внезапной откровенностью.              — Ты можешь передумать и остановить меня в любой момент.              — Я не хочу передумывать, — Люмьер посмотрел на него. — Я хочу тебя. Внутри. Прямо сейчас.              От этих слов у Гедеона потемнело в глазах. Он наклонился, накрыл губы Люмьера поцелуем. Пальцы его спустились ниже, к животу, к бедрам.              — У тебя есть смазка? — прошептал он Люмьеру в губы.              — В тумбочке, — Люмьер мотнул головой в сторону, — там же презервативы.              Гедеон потянулся к ящику, нащупал флакон и знакомые квадратики фольги. Когда он повернулся обратно, Люмьер смотрел на него с выражением, которого Гедеон никогда раньше не видел — абсолютного доверия.              — Я все же проверю, насколько ты подготовился, — сказал Гедеон тихо, скорее себе, чем Люмьеру. — Это бывает очень неприятно в первый раз или после перерыва.              — Делай, как считаешь нужным, — Люмьер согнул одну ногу в колене, отводя ее в сторону.              Гедеон выдавил смазку на пальцы, растер ее между ними, согревая, потом осторожно раздвинул Люмьеру ягодицы, коснулся входа.              — Если будет неприятно — скажи.              — Просто сделай это, — Гедеону или показалось, или в темноте он смог уловить, как у Люмьера загорелись щеки. — А то ты так нежничаешь, словно я не бывший кадет, а какая-то малиновка…       — Ты не кадет, ты дурак! — фыркнул Гедеон. — Расслабься.              Тот послушался. Палец вошел медленно, почти без сопротивления. Люмьер выдохнул, прикрыв глаза, и постарался еще больше расслабиться в его руках.              — Боже, Люмьер. Ты и правда… готовился.              Люмьер открыл глаза, улыбнулся довольно.              — Ну да. Я же сказал: хотел быть готовым, на всякий случай.              — Как давно?              — Дай-ка вспомнить… — протянул Люмьер уже без тени смущения. — За час до твоего прихода, примерно так.              Гедеон уронил голову ему на грудь. Его затрясло от смеха и отчаянной нежности.              — Ты невозможен. Ты совершенно, абсолютно невозможен.              — Я знаю, — Люмьер погладил его по волосам. — И тебе это, кажется, по нраву.              Гедеон поднял голову, посмотрел на Люмьера долгим взглядом.              — Не то слово, — сказал он с придыханием и добавил второй палец, потом, почти сразу, третий. Люмьер принимал его движения с тихими вздохами, иногда задерживая дыхание, когда Гедеон находил особенно чувствительное место. Его член твердо стоял, прижимаясь к животу, на головке выступила прозрачная капля.              — Хочу войти в тебя, — прошептал Гедеон. — Позволишь?              — Да. Пожалуйста, да, — Люмьер выглядел так, будто окончательно растерял способности отшучиваться и паясничать. Он тяжело дышал, глаза его заволокло пеленой возбуждения.              Гедеон натянул презерватив, добавил еще смазки и пристроился между разведенных бедер Люмьера, подхватил одну его ногу под колено, чтобы открыть его еще больше, и толкнулся в Люмьера.              Ощущение было невероятным — тесно, горячо, пульсирующе. Люмьер смотрел на него снизу вверх широко раскрытыми глазами и тяжело дышал.              — Вау, — сдавленно протянул он. — На вид ты меньше.              Он попытался двинуться навстречу, но Гедеон перехватил его за бедра крепко и удержал.              — Тихо, — шепнул он. — Дай себе привыкнуть.              — Я в порядке. Двигайся, — потребовал Люмьер. Последовать его просьбе хотелось сейчас больше всего на свете.              — Ты еще не…              — Двигайся, Хитклиф! — Люмьер зашипел, толкнулся бедрами упрямо и зашипел.              Гедеон начал двигаться плавно, стараясь не торопиться. Люмьер подавался к нему бедрами, пытался поймать ритм, и Гедеон видел к огромному удовольствию, как ему было хорошо, как он отпускает себя окончательно, без остатка.              — Подними ногу, — попросил Гедеон. — Выше.              Люмьер послушно приподнял ногу, закинул ее Гедеону на плечо. Угол проникновения изменился, стал глубже, и Люмьер застонал в голос.              Гедеон наклонился, целуя его в шею. Люмьер запрокинул руки над головой, вцепился пальцами в подушку, открываясь полностью. Он дернулся и сжался вокруг Гедеона так сильно, что у того потемнело в глазах. Ленты материи метнулись вверх и прижали руки Люмьера к кровати.              — Ты… — выдохнул Люмьер. — Снова?              — У меня был хороший учитель, — ответил Гедеон, не переставая двигаться в нем.              Люмьер засмеялся.              — Я же говорил — это только заводит.              — Знаю, — Гедеон сжал его запястья материей сильнее, заставляя Люмьера выгнуться от интенсивных ощущений. — Потому что ты извращенец.              — Твой извращенец.              — Мой, — согласился Гедеон.              Он двигался быстрее, глубже, теряя контроль. Люмьер под ним стонал, выгибался, пытался поймать его губы своими. Гедеон целовал его жадно, беспорядочно, не попадая то и дело в губы, но ничуть этого не смущаясь.              — Я близко, — выдохнул он. — Люмьер, я…              Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в шею Люмьера. Его трясло от спазмов удовольствия, и он чувствовал, как Люмьер кончает следом, оставляя между их телами горячую липкость.              Несколько мгновений они лежали неподвижно, пытаясь отдышаться. Потом Гедеон аккуратно вышел, стянул презерватив и совершенно неряшливо отбросил в сторону. Материя растаяла, освобождая запястья Люмьера.              — Жив? — спросил Гедеон, падая рядом на подушки.              — Не уверен, — ответил Люмьер. Голос его звучал так, будто он пробежал марафон. — Кажется, я умер и попал в рай.              — Поменьше пафоса.              — Это не пафос, это констатация факта.              Они лежали рядом, глядя в потолок.              — Я первый в душ, — сказал наконец Люмьер, делая попытку встать.              — Нет, я.              — Ты даже пошевелиться не можешь.              — Могу.              Гедеон попытался сесть и тут же упал обратно. Люмьер фыркнул.              — Мы могли бы пойти вместе, — сказал он, как будто между прочим. Как будто это не было приглашением.              Гедеон повернул голову. Люмьер лежал на боку, подперев щеку рукой, и смотрел на него с ленивой улыбкой. Волосы его растрепались, падали на глаза, и он выглядел счастливым. Абсолютно, неприлично счастливым.              — Вместе? — переспросил Гедеон.              — Ну да. Экономим воду, заботимся об экологии, спасаем… Кого мы там должны сейчас спасать? В Пажеском у нас не было таких бесполезных предметов, как экология.              — Ты у меня сейчас получишь, — устало, но угрожающе пробормотал Гедеон.              — Опять? — Люмьер приподнял бровь. — Я не против. Но дай хотя бы пять минут отдохнуть. Пощады!              Гедеон закатил глаза и с трудом сел, потом встал, пошатываясь, и протянул Люмьеру руку.              — Пошли уже. А то замерзнешь окончательно.              — Я не замерзну, — Люмьер взял его за руку, позволив поднять себя, — ты же меня греешь.              — Прекрати.              — Не могу. Помнишь? Только правда.              В ванной было тепло, пар поднимался от горячей воды, застилая зеркало. Они стояли под душем, тесно прижавшись друг к другу, и Гедеон практически повис на Люмьере, лениво водя мальной ладонью по его лопаткам, позвоночнику, ягодицам.              — Ты знаешь, — сказал Люмьер, подставляя лицо воде, — я никогда не думал, что у нас это будет.              — Что именно?              — Если я назову это так, как чувствую сам, ты натолкаешь мне мыла в рот, правда?              Гедеон молчал, продолжая водить руками по его коже.              — Я думал, что максимум, что мне светит с тобой — это случайная связь. Разрядка. И то, если ты будешь в очень плохом настроении и захочешь кому-нибудь навалять, а я просто подвернусь тебе под руку.              — Ты идиот, — устало сказал Гедеон.              — Я знаю.              — Я хотел тебя с того самого момента, как ты вернулся в Ромус. Я просто не знал, как об этом заговорить. И боялся.              Люмьер повернулся к нему. Вода стекала по его лицу, цеплялась каплями за ресницы, и глаза его блестели, то ли от большой влажности, то ли от важности момента.              — Чего ты боялся? — спросил он тихо.              — Что это все испортит. Что мы не справимся, — Гедеон поморщился. — Что твои мстительные амбиции никогда не пустят меня сюда.              Он положил руку ему на грудь. Сердце Люмьера колотилось, как бьющаяся в силках пташка. Люмьер коснулся его щеки.              — Одно другому не помеха, — сказал он. — У нас нет выхода, только быть на одной стороне. Так почему ты так противишься?              Гедеон мотнул головой, чувствуя, как предательски защипало в носу. Он ненавидел каждую попытку Люмьера переманить его на свою сторону, но если бы тот не делал их вовсе, Гедеон бы ненавидел его во сто крат сильнее.              — Иди сюда, — прошептал Люмьер, притягивая его ближе.              Они замерли под душем, обнявшись. Вода смывала с них все: пот, усталость, а заодно и годы разлуки, отдаления, непонимания. Когда они наконец выключили воду, оказалось, что сил на то, чтобы дойти до кровати, почти не осталось.              — Я тебя понесу, — сказал Люмьер.              — Ты меня не поднимешь, Уолдин. Уронишь или сам упадешь.              — Не упаду.              — Упадешь, и мы оба разобьем головы о какой-нибудь антикварный комод.              — У меня нет антикварного комода.              — Значит, о стену.              Люмьер засмеялся и потащил его к кровати, практически волоком. Гедеон упирался для вида, но на самом деле это было приятным — слегка поддаться после всего.              Они рухнули на кровать в обнимку, переплетаясь ногами, руками и дыханием. Простыни были прохладными, и Гедеон придвинулся ближе к Люмьеру, к его неожиданному теплу.              — И все же, у тебя дома уютно, — сказал он в темноту. — Я думал, будет хуже.              — Я старался произвести впечатление на самого строгого критика.              — Получилось.              Люмьер гладил его по спине медленно, успокаивающе. Гедеон поднял голову, чтобы посмотреть на него. В полумраке спальни лицо Люмьера было почти неразличимо, но Гедеон знал, что тот улыбается.              — Я тебе доверяю, — сказал он, — даже когда ты меня бесишь, даже когда я не хочу этого признавать.              Люмьер провел пальцем по его губам.              — Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал. Просто хотелось это услышать от тебя.              — Ты невыносим.              — Повторяешься.              Гедеон вздохнул, пряча лицо у него в плече. Сердце Люмьера билось ровно, и этот звук успокаивал лучше любого антистресса.              — Оставайся, — прошептал Люмьер. — На ночь. На выходные. Навсегда.              — Пытаешься сгорговаться на мое свободное время?              — Предлагаю выбор.              Гедеон помолчал, потом приподнялся на локте, нависая над Люмьером, и посмотрел ему в глаза.              — Хорошо, — сказал он. — Но если ты кому-нибудь расскажешь, что я обнимаю тебя, когда сплю, я тебя убью.              — Твои тайны умрут со мной.              — Обещаешь?              — Обещаю.              Гедеон наклонился и поцеловал его, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Гедеон уткнулся носом в его шею.              — Я останусь, — прошептал он. — Не только сегодня.              Люмьер обнял его крепче, прижимая к себе.              — Это и твой дом, — сказал Люмьер, — если ты хочешь.              Впервые за очень долгое время Гедеон не боялся, что это обещание окажется ложным. Потому что это уже не была игра в доверие, это оно само и было, воплощенное в словах и взглядах.              — Я хочу, — только и ответил он. И это было ответным доверием.