«Шелк и тайна». Когда Пенелопа ушла

Грохот залпов фейерверка расколол ночное небо над поместьем Фезеррингтонов, рассыпавшись мириадами изумрудных и золотых искр. Толпа аристократов синхронно вскинула головы, и в этом коллективном оцепенении Софи увидела свой шанс. Она была не просто «дамой в серебре» — она была хищницей, внезапно осознавшей, что в ее руках оказались сразу два козырных туза из колоды Бриджертонов. Колин, разгоряченный собственным остроумием и шампанким, все еще победно улыбался, оглядывая друзей. Софи плавно, словно змея, скользнула ближе к нему, игнорируя застывшего рядом Бенедикта. Ее пальцы в тонкой перчатке коснулись локтя Колина — легкое, почти невесомое движение, которое, однако, заставило его мгновенно обернуться. — Мистер Бриджертон, — прошептала она, и ее голос, низкий и вибрирующий, утонул в очередном взрыве пиротехники. — Эти огни прекрасны, но этот шум... он мешает мне расслышать и узнать о ваших удивительных историях, свидетелем которых вы стали в путешествии. Неужели в вашем распоряжении нет более... спокойного места, где мы могли бы продолжить наш разговор без свидетелей? Колин, польщенный тем, что эта неземная красавица выделила именно его из круга обожателей (и, что важнее, предпочла его брату), просиял. Его эго, подпитанное легкой победой над «недалекой» Пенелопой, требовало триумфального завершения вечера. — Вы читаете мои мысли, леди, — ответил он, накрывая ее ладонь своей. — Сад Фезеррингтонов полон потайных троп, которые ведут прочь от этой суеты. Позвольте мне стать вашим проводником в более уединенные края. Она бросила мимолетный, почти торжествующий взгляд на Бенедикта. Тот стоял неподвижно, его лицо в свете вспышек казалось бледной маской. Софи видела, что он очарован ее образом, но Колин был легче, понятнее и, как ей казалось в тот момент, перспективнее для ее дерзкого плана. Она не искала любви — она искала спасения от нищеты, и азарт в глазах Колина сулил ей куда более быструю выгоду.

***

Пока небо окрашивалось в кроваво-красный и сапфировый, Софи и Колин, словно два призрака, отступили в густую тень живой изгороди. Они двигались быстро и слаженно, проскальзывая между завороженными гостями, чьи лица были обращены к зениту. Бенедикт очнулся лишь тогда, когда в небе расцвел гигантский «золотой дождь». Ослепительный свет на мгновение залил террасу, и он лихорадочно огляделся. — Колин? — позвал он, но его голос утонул в восторженных криках толпы. Там, где секунду назад стоял его брат и таинственная гостья, теперь была лишь пустота и брошенный кем-то бокал, в котором еще пенилось вино. Бенедикт рванулся вперед, к краю балюстрады, пытаясь рассмотреть серебристое мерцание платья среди темных аллей, но сад превратился в лабиринт чернильных пятен. Он чувствовал странную, давящую тревогу. С одной стороны, его сердце все еще ныло от того всхлипа за статуей — звука, который он узнал бы из тысячи, звука разбитой души Пенелопы. С другой — необъяснимое влечение к незнакомке в маске жгло его изнутри, а осознание того, что Колин ведет ее в темноту, вызывало приступ глухой ярости. Бенедикт метался между двумя порывами: броситься на поиски Пен или преследовать брата. Но толпа, хлынувшая к перилам ради финального залпа, оттеснила его. Он оказался зажат между смеющимися лордами и дамами, которые и понятия не имели, что в этот самый момент рушатся судьбы. Вспышка! Небо озарилось ослепительно-белым. Бенедикт зажмурился, а когда открыл глаза, перед ним была лишь тьма и дымные хвосты угасающих огней. Он окончательно потерял их след. Колин и Софи исчезли в глубине лабиринта, Пенелопа бежала прочь из дома, который стал для нее клеткой, а Элоиза в это время сжимала в руках доказательство величайшего предательства. Бриджертоны, всегда такие сплоченные, в эту ночь разлетались в разные стороны, как осколки того самого фейерверка, оставляя за собой лишь пепел и тишину.

***

Беседка в глубине сада Фезеррингтонов утопала в тенях, укрытая от любопытных глаз густыми зарослями рододендронов. Сюда почти не долетал свет факелов, лишь бледные отблески луны пробивались сквозь резную крышу, создавая иллюзию интимности, граничащей с тайной. Воздух здесь был влажным и тяжелым, напоенным ароматом ночных цветов и едва уловимым запахом пороховой гари от догорающих фейерверков. Колин ввел Софи внутрь, его движения были полны той уверенной небрежности, которая свойственна людям, привыкшим получать желаемое. Он был пьян не столько вином, сколько ощущением собственной неотразимости и той авантюрой, в которую превратился этот вечер. — Здесь нас никто не найдет, — прошептал он, поворачиваясь к ней. Его глаза блестели в темноте. — Весь этот шум, этот блеск... они ничто по сравнению с загадкой, которую скрывает этот кусочек серебряного шелка. Софи стояла перед ним, чувствуя, как сердце колотится о корсет. Игра зашла слишком далеко, но отступать было поздно. Когда Колин протянул руку к завязкам её маски, она не отстранилась. Она знала: это момент истины. Либо он отвергнет её с презрением, либо... либо её судьба изменится навсегда. Шелковая маска скользнула вниз, упав на деревянный пол беседки. Колин замер. Он ожидал увидеть лицо знатной иностранки или, возможно, дочери какого-нибудь провинциального баронета. Но перед ним стояла девушка с красотой настолько простой и земной, что она выбивала воздух из легких. В её глазах читался страх, смешанный с вызовом, а на коже не было того слоя белил, которым злоупотребляли дебютантки. — Ты... — начал он, и его взгляд скользнул ниже, к её рукам. В полумраке он заметил то, что скрывали перчатки: мозоль на пальце от иглы, легкую грубость кожи, которую не скроешь кремами. Он понял. Перед ним была не леди. Возможно, горничная, возможно, швея, укравшая ночь у судьбы. Но вместо того, чтобы отпрянуть, Колин шагнул ближе. Адреналин ударил ему в голову. Это было даже лучше. Это было скандально, это было... доступно. — Ты прекрасна, — выдохнул он, касаясь её щеки. — Настоящая. Живая. Не такая, как эти фарфоровые куклы в бальном зале. Софи, ожидавшая изгнания, замерла под его прикосновением. — Я не та, кем вы меня считаете, мистер Бриджертон, — её голос окреп. — У меня нет титула. Мои руки знают тяжелый труд, а моё платье — лишь заемный блеск. Я... я ничья. Колин замер, вглядываясь в её черты. Его воображение, подстегнутое вином и желанием выделиться на фоне «правильного» Бенедикта, тут же нарисовало героическую картину. — И это делает вас еще более пленительной, — горячо произнес он, делая шаг ближе. — К черту происхождение. Вы — редкость. Вы — пламя среди ледяных статуй Мэйфэйра. Он начал рассуждать вслух, его слова лились быстро, выдавая в нем человека, который привык получать желаемое. — Общество... оно жестоко. Оно не примет вас как мою жену, пока нет. Мы должны быть реалистами. Но я не могу вас отпустить. Я создам для вас целый мир, скрытый от их глаз. Уютный дом, лучшие ткани, книги... Вы будете моей тайной, моей истинной страстью, пока я не найду способ заставить их склониться перед вами. Вы станете моей любовницей, Софи, и это будет союз более честный, чем любой брак по расчету. Бенедикт Бриджертон стоял за густым кустом сирени всего в нескольких футах от входа в беседку. Он видел всё. Он видел, как Софи сняла маску, и его сердце, готовое было запеть от восторга перед красотой «лунного цветка», внезапно превратилось в кусок льда. Дело было не в ее происхождении. Бенедикт, как художник, поклонялся истине в любой форме. Но сейчас он видел перед собой не ту чистую душу, которую вообразил в танце. Он видел женщину, которая внимательно, почти оценивающе слушала предложение Колина о «золотой клетке». В ее позе не было протеста против роли любовницы — была лишь холодная примерка новой судьбы. Но еще больше его ранил брат. Колин, который всегда казался ему воплощением доброты, сейчас говорил слова, полные эгоистичного покровительства. Он предлагал Софи не свободу, а комфортный плен. Он унижал ее саму мыслью о том, что ее нельзя представить свету. «Очередная подделка», — горько подумал Бенедикт, отступая в темноту. — «И платье, и чувства, и даже этот момент — всё фальшь. Колин играет в спасителя, а она — в жертву, ожидая выгодной сделки». Он вспомнил Пенелопу. Вспомнил тот искренний, надрывный всхлип, который слышал у статуи. Там была настоящая боль. Настоящая жизнь. Там была душа, которая любила Колина десятилетиями, ничего не требуя взамен. А здесь... здесь была лишь рыночная торговля в декорациях лунной ночи. — Жаль, что мисс Уислдаун этого не видит, — прошептал Бенедикт сам себе, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается. — Она бы нашла слова, чтобы описать это падение Бриджертонов. Острое перо — вот чего заслуживает этот фарс. Он развернулся и пошел прочь от беседки, не желая больше слышать, как его брат торгуется за право обладать красотой, лишенной внутреннего света. В эту ночь Бенедикт Бриджертон потерял веру в чудеса, а Колин Бриджертон — даже не подозревая об этом — потерял себя.