«Шелк и тайна». Когда Пенелопа ушла

Глубокая синева парижской ночи просачивалась сквозь высокие окна, окрашивая комнату в призрачные тона сепии и кобальта. Бенедикт Бриджертон сидел у массивного секретера, освещенный лишь дрожащим пламенем догорающей свечи. Сон не шел к нему уже несколько часов — мысли, подобно беспокойным мазкам на незавершенном полотне, хаотично сменяли друг друга, не давая покоя. Он смотрел на чистый лист гербовой бумаги, и перед его внутренним взором раз за разом всплывал образ, совершенно не вписывающийся в привычный ландшафт лондонских гостиных. Пенелопа Фезерингтон в Париже. Пенелопа, сбросившая с себя кокон из лимонно-желтого шелка и скованности, ставшая здесь, среди богемного блеска и интеллектуальной свободы, кем-то совершенно иным. Остроумной, загадочной, опасно притягательной. Пытаясь придумать, что написать родным, ведь открывать секрет, что он нашел настолько родную и в тоже время незнакомую Пенелопу – совершенно не хотелось. Нужна была какая-то правдоподобная история, которая в тоже время успокоила бы его родных и не дала поводов для очередных разбирательств внутри семьи. Он не хотел бы их разочаровывать. Обмакнув перо в чернильницу, Бенедикт начал писать. Его рука двигалась уверенно, хотя каждое слово было тщательно взвешено, чтобы не выдать того лихорадочного блеска в глазах, который он видел в зеркале. «Мои дорогие мама и Энтони, Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии, а Лондон — в его обычном, предсказуемом великолепии. Мое путешествие, которое начиналось как простое желание исправить ошибку, приняло обороты куда более захватывающие, чем я мог предположить. Париж в это время года не просто прекрасен — он ошеломляет. Я провожу дни, затерявшись в залах Лувра, и вечера, споря о симметрии и цвете в мастерских Монпарнаса. Однако самым удивительным открытием этого вояжа стала встреча, которую я никак не ожидал здесь совершить. Недавно, на одном из званых вечеров в доме графини де Водри, я столкнулся с невероятным провидением…». Бенедикт замер, глядя туда, где чернилами собирался написать имя «Пенелопа». Он представил лицо матери, если бы она знала, как именно он смотрит на эту девушку сейчас. Как он любуется её новым платьем цвета ночного неба, которое так выгодно подчеркивает её фарфоровую кожу, и как его забавляет её легкость, с которой она парирует шутками французских философов. «Должен признать, Париж невероятен. Здесь я будто на своем месте, окруженная обществом, которое, кажется, впервые по достоинству оценило мое виденье жизни, творчество, увидело мой гений без лондонского подхалимства. Мы провели несколько вечеров в обсуждении искусства и литературы, и я нахожу эту компанию художников весьма освежающей в этой чужой стране». Он усмехнулся про себя. «Освежающей» — какое нелепое, пресное слово для того пожара интереса, что разгорался в его груди. Он представил реакцию Колина, если бы тот узнал, что его тихая подруга детства превратилась в самую интригующую женщину французской столицы. «Необходимая задержка». Переходя к главной цели письма, Бенедикт стал чуть более официальным, скрывая за вежливыми фразами свое нежелание прерывать это парижское наваждение. «В связи с открывшимися обстоятельствами и новыми знакомствами, которые могут быть крайне полезны для моей дальнейшей работы, я вынужден сообщить, что мое возвращение в Англию задерживается. Я чувствую, что еще не исчерпал весь потенциал этого места. Есть некие... проекты, которые требуют моего непосредственного присутствия и завершения. Прошу не беспокоиться о моем благополучии. Я нахожусь в превосходном расположении духа и полон творческих сил. Передайте мой привет всем домашним и скажите Элоизе, что я нашел для неё пару изданий, которые заставят её пересмотреть свои взгляды на французскую прозу. Ваш преданный сын и брат, Бенедикт». Отложив перо, Бенедикт прислонился к спинке стула. Он знал, что правда не уместится ни на одном листе бумаги. Как объяснить семье, что он не может уехать просто потому, что не готов оставить Пенелопу здесь одну — или, что еще вернее, не готов оставить её в окружении восторженных парижских поклонников? Его забавляла мысль о том, какой переполох поднялся бы в Бриджертон-хаусе, узнай они, что Бенедикт, вечный искатель красоты, наконец-то нашел свой идеал там, где меньше всего ожидал его встретить — в девушке, которую они все считали лишь «тенью у стены».

***

Это было тихое утро в саду Тюильри. Воздух был наполнен свежестью и запахом цветущих каштанов, а гравий мягко хрустел под ногами прогуливающихся пар. Бенедикт, предложивший Пенелопе руку, вел её не как старую знакомую семьи, а как драгоценность, которую он только что обнаружил и боится выпустить из виду. Он не скрывал своего восхищения. Его взгляд скользил по её профилю, отмечая, как парижское солнце играет в её рыжих локонах, теперь уложенных в изящную, свободную прическу, далекую от тугих кудрей, которые ей навязывала мать. — Вы удивительно молчаливы сегодня, Бенедикт, — заметила Пенелопа, слегка наклонив кружевной зонтик, чтобы взглянуть ему в глаза. — Обычно у вас в запасе есть шутка или наблюдение об окружающих. — Я занят другим наблюдением, — мягко ответил он, чуть сжимая её пальцы, лежащие на его предплечье. — Пытаюсь понять, как я мог быть настолько слеп все эти годы. Вы здесь, мисс Феззерингтон, словно ожившая картина, в которой наконец-то правильно выставили свет. Вы сияете. Пенелопа остановилась. Тень старой боли пробежала по её лицу, и она на мгновение отняла руку, делая шаг к каменной ограде фонтана. — Как странно слышать это от вас, — горько усмехнулась она, не глядя на него. — В Лондоне я была невидимой. Частью обоев в бальных залах, вечным дополнением к стене. Для вас и ваших братьев я была просто «Пенелопой», удобной мебелью, фоном для чьих-то более ярких жизней. А теперь, стоит мне сменить платье и уехать за пролив, как я вдруг становлюсь «сияющей»? Бенедикт подошел к ней вплотную, заставляя её поднять взгляд. В его глазах не было жалости или оправданий, только искренняя, обезоруживающая серьезность. — Ты никогда не была невидимкой, Пенелопа. Никогда, — твердо произнес он, впервые назвав её по имени без всяких титулов. — Но ты была... неприкосновенной. Запретной территорией, если угодно. — Запретной? — она удивленно вскинула брови. — Ты была лучшей подругой Элоизы. Ты была той, с кем Колин танцевал и смеялся, кого он искал глазами в толпе. Я знал тебя с детства, и эта близость сыграла со мной злую шутку. Я смотрел на тебя сквозь призму их привязанности, сквозь привычку, — он сделал паузу, подбирая слова. — Я всегда думал, что твое сердце уже занято, или что Колин однажды проснется и увидит то, что должен был увидеть. Я стоял в стороне, потому что не хотел мешать истории, которая, как мне казалось, была предназначена не мне. Бенедикт мысленно вернулся к новостям из дома. Колин, его дорогой, но порой такой слепой брат, теперь был увлечен Софи. Этот поворот судьбы развязал Бенедикту руки. Он больше не чувствовал себя обязанным хранить верность невысказанным чувствам брата, который сам не знал, чего хочет. — Но теперь все изменилось, — продолжил Бенедикт, понизив голос до интимного шепота. — Я больше не буду стоять в стороне, Пенелопа. Я не буду ждать, пока кто-то другой оценит тебя по достоинству. Я вижу тебя. Здесь и сейчас. И ты для меня интереснее всех, кого я когда-либо встречал. Пенелопа смотрела на него широко раскрытыми глазами. Её сердце колотилось где-то у горла. Признание Бенедикта было пьянящим, оно было тем, о чем она мечтала годами... но мечтала услышать от другого. Или нет? В этом новом мире, в её новой жизни, Бенедикт казался таким надежным, таким взрослым и понимающим, в отличие от юношеской неопределенности Колина. Но старые раны заживают медленно. — Бенедикт, — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Это... это слишком много и слишком внезапно. Вы говорите красивые слова, и часть меня отчаянно хочет им верить. Но я столько лет жила надеждами, которые разбивались вдребезги. Она снова взяла его под руку, но на этот раз её прикосновение было осторожным, сдерживающим. — Я не могу ничего вам обещать. Не сейчас. Моя душа все еще ищет равновесие. Мне нужно время, чтобы понять, кто я такая здесь, в Париже, без тени моей семьи и... без теней прошлого. Бенедикт накрыл её ладонь своей, принимая этот ответ с благородством, присущим джентльмену, который знает цену ожиданию. — Возьми столько времени, сколько тебе нужно, Пенелопа, — сказал он, и уголок его губ дрогнул в теплой улыбке. — Я никуда не спешу. И я никуда не уйду. Они продолжили прогулку по аллее, и хотя между ними повисла тишина, она была наполнена не неловкостью, а новым, хрупким электричеством. Бенедикт знал: игра началась, и на этот раз он не намерен уступать.