«Шелк и тайна». Когда Пенелопа ушла

Париж встретил Бенедикта запахом гари, крепкого табака и типографской краски. Это не был стерильный мир лондонских гостиных; здесь воздух вибрировал от споров и стука печатных станков. Бенедикт, одетый в простой сюртук, который уже успел пропитаться парижской пылью, стоял в дверях редакции «L’Aurore», чувствуя себя чужаком в этом хаосе. Он увидел её почти сразу. Пенелопа стояла у высокого конторского стола, заваленного гранками и исписанными листами. Она изменилась настолько, что на мгновение у него перехватило дыхание. Её некогда пышные рыжие локоны были безжалостно обрезаны в дерзкую короткую стрижку, которая обнажала тонкую шею и подчеркивала новую, острую линию подбородка. Поверх простого серого платья на ней был накинут поношенный мужской пиджак с закатанными рукавами — жест практичности, а не моды. Она что-то яростно доказывала пожилому мужчине, её походка стала уверенной, почти хищной. Но когда она случайно подняла глаза и увидела Бенедикта, её лицо на миг стало мертвенно-бледным. Прежняя Пенелопа, привыкшая прятаться в складках лимонного шелка, рванулась было к черному ходу, её плечи дрогнули в инстинктивном желании сбежать, исчезнуть, раствориться в парижской толпе. — Пенелопа! — его голос прозвучал тише, чем он хотел, но она замерла. Она не обернулась сразу. Бенедикт видел, как она сделала глубокий вдох, как выпрямилась её спина под грубой тканью мужского пиджака. Когда она наконец повернулась, на её лице была маска ледяного спокойствия Элен Ривьер. — Мистер Бриджертон, — произнесла она на безупречном французском, и в её голосе не было ни капли прежнего тепла. — Если вы пришли за интервью, боюсь, вы выбрали неподходящее время. Если же вы пришли как курьер от своих братьев — дверь за вашей спиной открыта в обе стороны. – Быстро бросила она и скрылась за дверью кабинета, куда не пускали обычных посетителей. Бенедикт неспеша повернулся и дал себе еще один шанс достучаться до ее сердца.

***

Пока Бенедикт искал искупления в Париже, в Ричмонде тишина коттеджа стала для Колина удушающей. Отъезд Энтони и Бенедикта оставил после себя вакуум, который быстро заполнили сомнения. Он всё чаще смотрел на Софи и видел в ней не «серебряную леди», а незнакомку, из-за которой он потерял расположение семьи и уважение единственного друга — Пенелопы. Софи чувствовала это похолодание кожей. Она видела, как Колин подолгу сидит в библиотеке, глядя на пустую дорогу, и понимала: её власть ускользает. Если он вернется в Лондон, если он помирится с братьями, для неё всё кончено. Ей нужно было не просто обещание защиты — ей нужно было связать его узами, которые невозможно разорвать. В тот вечер дождь неистово барабанил по крыше. Софи вошла в его комнату, когда Колин уже собирался тушить свечи. На ней была лишь тонкая шелковая сорочка, которая казалась прозрачной в неверном свете камина. — Колин, — прошептала она, и в её голосе была та самая хрупкая беззащитность, на которую он когда-то купился. — Мне страшно. Мне кажется, что весь мир ополчился против меня. Энтони ненавидит меня, Бенедикт... — она притворно всхлипнула, — он смотрел на меня так, будто я грязь. Скажи, что ты не оставишь меня. Скажи, что я для тебя важнее всех. Колин обернулся. Сомнения в его голове боролись с жаром, который охватил его тело при виде её красоты. Софи подошла вплотную, её руки, нежные и прохладные, скользнули по его шее. Она поцеловала его — сначала робко, а затем с той исступленной страстью, в которой не было любви, но был расчет хищника. — Я твоя, Колин. Твоя единственная, — шептала она, увлекая его к постели. — В этом мире есть только мы. Забудь их всех. Забудь Пенелопу, она никогда не любила тебя так, как я. В ту ночь Колин сдался. Он искал в её объятиях спасения от чувства вины, не понимая, что Софи только что затянула петлю на его шее, превратив его из «рыцаря-спасителя» в заложника её амбиций.

***

Два дня спустя после неистовых преследований и анонимных записок,Пенелопа всё же согласилась на встречу. Записка от Бенедикта, переданная через посыльного, была краткой: «Я не прошу прощения. Я прошу лишь минуту твоего времени, чтобы показать тебе то, что я увидел». Они встретились в маленьком кафе, где обычно собирались журналисты и студенты. Пенелопа сидела у окна, сложив руки на столе. Она выглядела усталой, но её взгляд был пронзительным и сухим. — У вас пять минут, Бенедикт, — сказала она, не притрагиваясь к остывшему кофе. Бенедикт ничего не сказал. Он достал из-под стола небольшой холст, обернутый в мешковину, и развернул его. Пенелопа приготовилась увидеть карикатуру, или, что еще хуже, портрет той жалкой «Пен», которую она так ненавидела. Но на холсте была не она. И в то же время — только она. На картине не было желтых платьев, бальных залов или унизительных стен. Там была женщина, чьи волосы казались сотканными из огня, а глаза светились яростным, неземным светом. Она стояла на фоне грозового неба, и её фигура не прижималась к стене — она сама была этой стеной, о которую разбивались молнии. Это не был портрет «стенного цветка». Это был портрет пламени, которое наконец-то вырвалось на свободу, чтобы испепелить всё старое и построить новое. Бенедикт писал её не как ослепленный Бриджертон. Он писал её как художник, который впервые увидел божество там, где другие видели пустое место. Пенелопа смотрела на картину, и её губы задрожали. Броня Элен Ривьер — жесткая, колючая, выкованная из боли — дала первую трещину. Она увидела в этом портрете то, что сама боялась признать: свою силу, свою ценность и то, что кто-то, по крайней мере один из них, действительно увидел её. — Почему? — прошептала она, коснувшись пальцем края холста. — Почему только сейчас? — Потому что я был слеп, Пенелопа, — тихо ответил Бенедикт. — Мы все были. Но я приехал сюда не для того, чтобы заставить тебя вернуться. Я приехал, чтобы сказать: ты имеешь право на этот огонь. Но не дай ему сжечь тебя дотла. Пенелопа подняла на него взгляд. В нем больше не было льда, только горькая, бесконечная печаль. — Хорошо, — она кивнула, вытирая непрошеную слезу. — Перемирие, Бенедикт. Но не ждите, что я перестану писать. Ваши братья... они должны узнать цену своих иллюзий. — Я и не прошу тебя останавливаться, — Бенедикт накрыл её руку своей. — Я лишь прошу позволить мне быть рядом, когда наступит пепел. В этот момент в Париже зародился союз, который был гораздо опаснее и крепче любого светского брака. А в Ричмонде Колин Бриджертон проснулся в объятиях Софи, чувствуя себя самым одиноким человеком на свете.