Тварь

Комната встретила новую клиентку запахом ладана. Но не церковным, не чистым, а тем дешёвым, сладковатым дымом, который висит под потолком, липнет к обоям и забивается в занавески, как чужая просьба, от которой не отмахнуться. Женщина, представившаяся Маргаритой, была одета дорого, но с отчаянной попыткой казаться моложе: туго стянутый в узел шёлковый шарф, юбка, укороченная ровно настолько, чтобы обнажить ещё ухоженные, но уже не юные колени. — Он не смотрит на меня, — выпалила она, не садясь. Глаза её были сухими, выжженными. — Спит в кабинете. На звонки не отвечает. К ней ездит. Я знаю. Нужен отворот. Самый сильный. Я заплачу. — Садитесь, — сказала Ева и указала на стул перед столом. Маргарита села осторожно. Сумочку она не выпускала, держала на коленях двумя руками. Пальцы сжимали лакированную кожу так крепко, что костяшки побелели. Хорошая сумочка. Дорогая. Наверняка подарок мужа. Наверняка уже ненавистная. Ева взяла в левую ладонь воск и нож. Правая чиркнула зажигалкой. Огонь пискнул газом, дёрнулся, потом выровнялся. Свеча загорелась лениво, с чёрной точкой у фитиля. Она встала за спиной Маргариты и положила ладонь ей между лопаток. Тонкая спина. Дорогая ткань. Наверное, Франция. Или Италия. Еве такое даже не снилось. Она носила вещи до катышков, мазала колготки лаком для ногтей и знала цену каждой купюре так хорошо, будто та была вырезана из её кожи. Ева сделала последний глубокий вдох и тихо, на одной ноте, как читают инструкцию к дешёвым таблеткам, начала приговаривать: — Стань-ко, беда, на виду, не таись за лопаткою, не хоронись за печкою. Я тебя высмотрю. Я тебя выслежу. Слова шли сами. Не из веры. Из памяти. Из бабкиной тетради, из деревенской кухни, из копоти над печкой, из воска, который бабка Фёкла когда-то выливала над головами коров, младенцев, пьяных мужиков и женщин, которым никто больше не хотел объяснять, почему их жизнь пошла не туда. Ева взяла нож и начала водить им над головой Маргариты. Круг, другой, третий. — Обведу кругом булатным, остриём стальным, — продолжила Ева. — Чтоб ни леший в душу, ни лихой в мысли, ни завистник в окошко не глядел. Булатным. Стальным. Господи. Нож был куплен на рынке у мужика с красной шеей и грязными ногтями. Чёрная рукоятка облезала у основания. Лезвие тупилось быстрее, чем бабкины проклятия. Никакого булата. Никакой стали, которой стоило бы верить. Просто железка для дешёвого спектакля. Но Маргарита сидела неподвижно. Значит, годилось. Ева положила нож под стул, как требовали того правила деревенских обрядов, и пошла к плите. Плита была старая, с жёлтыми конфорками и засаленной решёткой. Газ щёлкнул, вспыхнул с синим хлопком. Воск в турке плавился медленно, нехотя, будто тоже понимал, что участвует в дешёвом обмане, и не собирался делать вид, что ему приятно. Ева смотрела, как белёсый кусок теряет форму. Сначала край, потом середина. Нормальная физика. Температура. Вода. Скорость литья. Жирность. Угол руки. Никакой порчи. Никаких лярв. Никаких бесов за плечом. Просто воск, вода и человеческая готовность платить за объяснение, если оно звучит достаточно страшно. Она вернулась к Маргарите с миской и туркой. Встала над ней. Вдохнула. Выдохнула. — Первая вода наговорная. Что на душе твоей сидело, на плечах твоих висело — в воск уходит, в воде тонет. Тонкая струя расплавленного воска вошла в воду. И тут телефон в коридоре зазвонил. Резко. Громко. Маргарита вздрогнула всем телом. Магия рассыпалась сразу. Не красиво. Не мистически. Просто под напором старого стационарного звонка, висевшего в коридоре на пожелтевшей стене. — Не двигайтесь, — выпалила Ева, срываясь с места. — Это земное эхо. Может быть важным. Бред. Но Маргарита замерла. Ева уже шла к телефону. Нет, не шла. Бежала. Потому что в такое время могли звонить только по одному поводу. Она выхватила телефон, шагнула в тёмный коридор и прижала трубку к уху. — Ева? Это Лёша. Голос в трубке был сдавленным, натянутым, как струна, которую вот-вот порвёт. Алексей. Друг из медицинского, и по совместительству сын заведующей московской клиники, где лежала её сестра Катя. Тот самый Лёша, который помог устроить Катю по знакомству, который выбил палату подороже, который делал вид, что не замечает, откуда у Евы деньги на дорогущее лечение. — Лёш, что там? — её собственный голос прозвучал хрипло. — Ев, слушай, мне тут бумажку из бухгалтерии подсунули. По Кате, — он понизил голос, словно боялся, что его услышат в коридоре больницы. — У них сроки горят. Если до конца недели не поступит предоплата, они отменят импортную терапию и переведут в общую. Я бился, как рыба об лёд, но… понимаешь, система. Система. Ева закрыла глаза. Конечно. Система — это когда у твоей сестры редкое заболевание, а лекарства стоят как квартира в областном центре. Система — это когда врач говорит: «Есть шанс», а бухгалтерия говорит: «После оплаты». Система — это когда ты должна выбрать: магия или реальная жизнь. И ты выбираешь магию, потому что реальная жизнь не даёт денег. — Я внесу, — сказала Ева. — Послезавтра. Всю сумму. Скажи им… скажи, что деньги уже в пути. Она посмотрела в потолок. В трещины. В серую паутину у плафона. Паук там давно высох, но паутина держалась. Очень поучительно. — Ты уверена? — спросил Лёша. Он знал её положение. Знал, что она уехала по делам и зарабатывает консультациями. Подозревал ли он, во что это вылилось? Слышал ли он на фоне странную тишину её квартиры, не похожую на шум больницы или офиса? Догадывался ли, что она занимается тем, что так отчаянно презирала? Еве хотелось верить, что нет. Хотелось верить, что он не знает ни про воск, ни про нож, ни про засаленную тетрадь заговоров, исписанную рукой бабки Фёклы, которая уже пять лет лежала в земле, но всё равно кормила Еву своими знаниями, как дохлая курица кормит червей. — Абсолютно, — сказала Ева и заставила свой голос звучать твёрдо, почти бодро. — Всё под контролем. Фальшь резанула ей собственное ухо, как нож, которым она только что водила над головой Маргариты. Наступила пауза. Неловкая. Такая пауза, когда оба знают, что говорят неправду, но оба делают вид, что верят. — Как ты? — спросил он наконец. И в этом вопросе была вся их прошлая дружба, все ночные разговоры в больничном кафетерии, все чашки растворимого кофе в пластиковых стаканчиках, все сигареты на пожарной лестнице. — Держусь, — коротко бросила Ева. Её взгляд упал на щель в двери, за которой сидела Маргарита. Платёжеспособная. Несчастная. Готовая. — Спасибо, что позвонил. Я… я потом перезвоню. Надо бежать. — Ладно. Береги себя. И… будь осторожна. Она положила трубку и на секунду она закрыла глаза, пытаясь сглотнуть ком тошноты, подступивший к горлу. Потом глубоко вдохнула и выдохнула, стряхнув с себя образ больничного коридора, запах антисептика и лицо Алексея, у которого были чистые руки, собственный кабинет с кушеткой и будущее, в котором никто не водил ножом над чужими головами за наличку. — Простите, — сказала Ева уже другим голосом. Глубже. Медленнее. Тем самым голосом, который нарабатывала месяцами перед мутным зеркалом, пока сама себе не начала казаться неприятной. — Духи иногда посылают знаки о земных заботах. Но теперь всё в порядке. Продолжим. Она достала нож из-под стула, снова сделала несколько безмолвных пассов над головой Маргариты. Её движения вновь стали медленными и ритуальными. Но внутри всё сжалось в холодный, твёрдый узел. Деньги. Слово висело в воздухе, более реальное, чем все призраки, лярвы и порчи, которых она никогда не видела, но о которых всегда говорила клиентам. Деньги. Это слово было тяжелее воска. Оно пахло больницей, лекарствами, бухгалтерской бумагой, чужой жалостью и страхом, от которого рот становится сухим. — А теперь корень вынимаю, — сказала Ева. — Где приросло, где въелось — от косточки отдираю, от жилочки отрываю. Второй воск она вылила ровно. На выдохе. — Вторая вода — проточная. Уноси, вода, чужую думу, чужую порчу, чужую тоску. Пускай поплывёт, как щепка вниз по реке. Слепок вышел удачный. Уродливый, с длинным тонким отростком и комом на конце. Почти кривой гвоздь. Почти коготь. То, что надо. Ева подняла его к свече и повернула так, чтобы тень легла на стену страшнее. Маргарита перестала дышать. — Глядите-ка, — сказала Ева, и в голосе её появился интерес. Фальшивый, но качественный. — Это не ваше. Маргарита вцепилась в сумочку. — Что? — Подсадное. Лихом вам подброшенное. Маргарита замерла, её дыхание спёрло. Она как завороженная смотрела на застывший воск. Ева видела, как расширились зрачки, как напряглись пальцы, сжимающие сумочку. Готова. Можно брать любые деньги. Третий, финальный воск Ева плавила дольше, давая этой новой, удобной правде укорениться в клиентке. Последнее выливание сопровождалось коротким, отрывистым приговором, словно она заколачивала последний гвоздь в крышу гроба: — Третья вода — отпорная. Закольцовываю, запечатываю. Ни назад ходу, ни вбок тропки. Чур тебя, чур, не моё дело. С лихого человека да на лес, на воду, на камень булыжный. Третий слепок вышел компактным, с несколькими острыми иглами. Красиво. Почти слишком. — Можно встать. Маргарита поднялась, её лицо было бледным, но глаза горели. Горели тем самым нездоровым огнём, который Ева уже научилась распознавать. Она жадно смотрела на восковые комки, как будто те могли назвать имя женщины, которая украла у неё мужа, тело, молодость и право спать спокойно. Ева видела, как у неё внутри начинают шевелиться варианты: сестра, соседка, коллега, молодая секретарша. Любая женщина рядом с мужем может стать ведьмой, если жене достаточно страшно. — Значит... на мне? Не на нём? — На вас, — сказала Ева и отломила кусочек воска с когтем. — Его не ворожили. Его ваша порча оттолкнула. Кто вам завидует? Сестра? Соседка? Та, что на работе ниже вас по должности? Маргарита сглотнула. Попала. — Нужна большая чистка, — сказала Ева, начиная мыть руки в тазу с холодной водой. Она говорила уже обычным, усталым голосом, смывая с кожи липкий налёт воска. — Дорого. И не за один раз. Три дня на себя не смотрите в зеркало после заката. Хлеб с солью на ночь на порог положите. И приходите через неделю, там глянем, отросло ли что. Маргарита полезла в сумку. Без торга. Без паузы. — Сколько? Ева назвала сумму, втрое превышавшую плату за простой отворот. Маргарита отсчитала купюры, не торгуясь. Даже не глядя на них. Как будто это были не деньги, а фантики. Ева сунула их в карман джинсов, не пересчитывая. Потом пересчитает. Потом, когда останется одна. Наконец дверь закрылась. Щёлкнул замок. Шаги затихли в подъезде. Ева осталась стоять у таза. Вода в нём была мутной, с плавающими восковыми крошками. На поверхности плавало её отражение. Совсем размытое, разбитое кругами от крошек. Тёмные глаза смотрели на неё из водяной глади. В этом лице не было ни клинического психолога Евы Анатольевны, которой бывшие профессора пророчили блестящую исследовательскую карьеру, ни внучки деревенской колдовки, перенявшей мудрости ведического дела от бабки. Однако точно было нечто промежуточное, стёртое, как монета, долго бывшая в обороте. Что-то невнятное и что-то отталкивающее. Ева усмехнулась, из-за чего отражение в воде исказилось гримасой, и ехидно проговорила, вкладывая в слова максимум сарказма: — Водица, водица, смой с рук, с костей, с суставов чужое горе, чужую немочь. С этими словами Ева резко наклонила таз, и отражение разбилось, поплыло к сливу вместе с водой. Крошки воска прилипли к эмали. И она соскребла их коротко остриженным ногтем, чувствуя, как её собственная, невысказанная тошнота поднимается тем же липким, тёмным комом к горлу. Ева подошла к стулу, на котором только что сидела Маргарита, поправила сбившуюся на пол скатерть. Скатерть была белой, но с жёлтым пятном от воска, которое не отстирывалось. Деньги она спрятала в ящик стола, перетянула резинкой и закрыла. Мало. Денег всё равно мало. Через пару минут должна была прийти последняя клиентка. Ева достала новенькую колоду карт. В коробке с золотым тиснением лежали карты, едко пахнущие типографской краской. — Райдер-Уэйт, — прочитала она на инструкции. — Англичанин. Оккультист. Масон. Она покосилась на бабкину тетрадь заговоров. — Бабка Фёкла перевернулась бы в гробу. Её покойная бабка, деревенская ворожея, такими инструментами не пользовалась. А если и гадала, то на воске, воде или обугленных спичках. Таро она называла бы бесовщиной импортной, а потом, скорее всего, всё равно спросила бы, сколько за это платят. Ведь, как известно, на одном воске далеко не уедешь. Спрос рождает предложение. А предложение рождает новые грехи. Ева взяла карты в руки. Колода была новая, тугая, ещё не разработанная. Карты слипались краями, пахли типографской краской и дешёвой импортной важностью. Их оказалось неприлично много. Жезлы, кубки, мечи, пентакли. Старшие арканы. Младшие. Ева прочитала инструкцию один раз. Потом второй. Потом поняла, что быстро всё равно не запомнит. Да и не надо. Главное было очевидно. Карты не предсказывают будущее. Они работают как проективный тест. Как пятна Роршаха, только красивее, дороже и с золотым тиснением на коробке. Человек смотрит на картинку и видит то, что уже лежит у него под кожей: страх, желание, стыд, обиду, какую-нибудь старую дрянь, которую он сам от себя прячет в чулане, как грязное бельё перед гостями. Хороший таролог не обязан помнить каждую книжную формулировку. Хороший таролог смотрит, где у клиента дёрнулась губа, где он задержал дыхание, где пальцы сильнее сжали сумку, и вытаскивает наружу то, что уже полезло само. Потом только называет это. Уверенно. Низко. И желательно с паузой. Ничего мистического. Просто психология. Грязная, но всё ещё психология. Ева перетасовала колоду. Решила попробовать на себе. Простой расклад. Три карты. Прошлое, настоящее, будущее. Она вытянула первую. Пятёрка Пентаклей. Двое хромых, оборванных людей бредут по снегу мимо ярко освещённого витража. Холод, нищета, болезнь. И дверь, которую они не замечают. Ева смотрела на карту и увидела себя несколько месяцев назад. Москва, проваленная защита, пустой счёт в банке и Катя, которой только поставили диагноз. Она положила карту слева. Королева Мечей. Женщина на троне, с поднятым мечом. Лицо суровое и остранённое. Одна рука с оружием, а другая открыта, протянута вперёд. Облака клубятся за спиной, но она сидит выше них. Настоящее. Холодная. Рациональная. Логичная. Для целей способная на всё. Но рука протянута. Приглашение. Или предупреждение? — Хороша, — усмехнулась Ева. Третья. Тройка Мечей. Сердце, пронзённое тремя мечами. Горе, боль, предательство. Разрыв. Будущее. Ева замерла. Секунду смотрела на карту, потом улыбнулась. — А вот тебе и закон больших чисел, — сказала она вслух. — Если тасовать долго, выпадет что угодно. Наконец в дверь позвонили. Пискляво. Долго. Ева поспешила в прихожую, чтобы впустить посетительницу. Однако когда скрипучая дверь распахнулась, на лестничной клетке стояла далеко не миниатюрная женщина средних лет, а несколько здоровых мужчин, одетых в тёмную кожу. Сердце Евы пропустило глухой удар. Потом ещё один. — Евдокия Анатольевна? — сказал первый. Он улыбнулся криво. Не весело. Так улыбаются люди, которые уже знают, что дверь открыли зря. — Говорят, вы судьбу видите. Отчего же свою не увидели? Он вошёл без приглашения. Не вошёл даже, а ввалился. Заполнил прихожую запахом сигарет, мокрой кожи и животной уверенности. За ним протиснулись остальные. Трое. Типичные братки. Косухи поверх спортивных костюмов, тяжёлые ботинки, запах табака и дешёвой злости, лица разной степени битости. Тот, что заговорил первым, был младше остальных. Может, даже младше Евы. Дорогая мятая куртка, быстрые глаза, плечи напряжены так, будто он в любой момент мог или ударить, или уйти. И это почему-то было хуже, чем если бы он сразу орал. Потому что орал второй. Рябой хмырь со шрамом у щеки. — Где бабки, стерва? Ты, сука, с моей мамки, Клавдии Петровны, с пенсионерки, последние кровные за говно-приворот содрала! Страх ударил в виски ледяной иглой. Клавдия. Семидесятилетняя, слезливая, платившая мелочью за «оберег от одиночества». Ева, из глупой жалости, взяла в три раза меньше. А оказалось, у старухи сынок в бригаде. — Я… она сама… — начала врать Ева, но язык заплетался, как старая плёнка в кассетнике. Мозг лихорадочно соображал, пока братки уже рылись в комоде, сбрасывали книги с полок. Ева прижалась к стене. Холодная штукатурка легла под лопатки. Нельзя рыдать. Нельзя просить. Нельзя быть тем, что они ожидают. Если начнёт умолять — раздавят. Если будет понятной — уничтожат. Надо сделать что-то другое. Нелепое. Непредсказуемое. Такое, чтобы они на секунду не поняли, куда смотреть. Она судорожно обвела взглядом каждого из них, чтобы зацепиться хоть за какую-то мелочь в их поведении или внешнем виде. Один шарил в ящике. Другой, с мутными глазами, открыл шкаф. А молодой стоял у стола. Не трогал ничего. Смотрел на карты. На Тройку Мечей. На Королеву. На Пятёрку Пентаклей. Свеча отражалась в его глазах жёлтой грязной точкой. Попался. Ева тихо приблизилась к нему, прожигая взглядом. Пол скрипел под её босыми ногами. — Ты ведь пришёл не за деньгами, — сказала она тихо, но чётко, отдавая все силы на то, чтобы её голос не дрожал. Молодой вынырнул из глубины своих мыслей и слегка приподнял бровь. В его глазах мелькнуло веселье и скепсис. Но не только. Ева видела интерес. Живой. Неловкий. Почти детский. Как у мальчишки, который смотрит на фокусника и ненавидит себя за то, что хочет узнать, где спрятана монета. — А за чем же, по-твоему? — Проверить, — сказала она. — Вижу ли я то же, что видишь ты. Браток, застывший с выпотрошенной сумкой, фыркнул: — Да что она может видеть, Петь? Петя. Имя легло в комнате коротко. Не грозно. Просто. Петя остановил его жестом. Не резко. Одними пальцами. И этого хватило. Значит, не просто мальчик. Значит, его слушают. Ева обошла его по кругу. Медленно. Так, как будто выбирала место для удара, хотя ударить могла только словами. — Ну? — он широко расставил руки, играя на публику. — И что же я скрываю, оракул? Тишина в комнате стала густой, как воск перед застыванием. Ева думала быстро. Что сказать таким, как он? Предательство — скучно. Убийство — опасно. Вина — не факт, что есть. Страх — есть всегда. Она встала напротив, потом резко посмотрела не на него, а за его правое плечо. В пустоту. Шею чуть повело в сторону. Неестественно. — За тобой тварь бесовская, — сказала она низко. — Сущь. Прожорливая. Такую только от покойника да на погосте подцепить можно. Давно с тобой. Лицо Пети стало каменным. Совсем. Ни дрожи. Ни усмешки. Промахнулась? Он медленно улыбнулся. Слишком медленно. — Ну и бред, — беспечно бросил он, оборачиваясь к своим. — Ты ещё скажи, она во снах ко мне голая приходит. Она. Голая. Он сам дал ей слово. Сам. Почему именно она? Почему голая? Почему первое, что пришло ему в голову, было не «оно», не «тварь», не «мёртвый», а она? Братки заржали. Сально. Грязно. Ева их почти не слышала. Она смотрела на его руки. Пальцы сжались. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. Попала. Не туда, куда целилась. Глубже. Но не успела она продолжить свой спектакль, как рябой хмырь за её спиной просвистел, пересчитывая купюры: — Опа! А у калдуньи-то касса припрятана. Нехило так. Ева инстинктивно бросилась вперёд, однако сильный толчок в грудь отбросил её к стене. Перед глазами поплыли зелёные круги. — Теперь это нам, — процедил рябой браток, засовывая деньги в карман. — И с этого дня ты, сука, у нас на крючке. Работаешь и шестьдесят процентов несёшь Сергею Михалычу Жигалину. За крышу. За то, что ноги и руки целы будут. Поняла? Рябой хмырь плюнул на пол. Мокрый плевок лёг на линолеум рядом с ножкой стула. Очень убедительная точка в договоре. Они пошли к двери. Петя задержался на секунду. Посмотрел на неё. Ева не успела прочитать ничего: ни злости, ни жалости, ни страха. Потом он вышел. Дверь осталась распахнутой. Из подъезда потянуло холодом, кошачьей мочой, пылью и чужими шагами. Ева стояла посреди разгрома. Денег у неё больше не было. Совсем. Она медленно опустилась на пол среди воска, карт, разбросанных книг и грязного следа сапога на белой скатерти. В горле поднялся звук. Не плач. Хуже. Что-то животное, рваное, мокрое. То, что выходит, когда внутри наконец ломается перегородка и вся беспомощность, которую человек держал зубами, идёт наружу одним грязным потоком. Ева зажала рот ладонями. Вдавила костяшки в губы. — Нет, — прошептала она. — Нет. Нельзя. У Кати нет другого шанса. Она сидела так какое-то время. Минуту. Пять. Десять. Потом взгляд, остекленевший от шока, начал собираться. Опрокинутый стул. Порванная тетрадь заговоров. Восковые крошки. Сапожный след. Свеча, догоревшая криво. И слепок в углу. Тот самый. Уродливый. С когтем. Обман. Манипуляция. Игра на страхах. Её единственный инструментарий. Её единственное оружие. Просечки в этот раз не будет. Она подготовится. Добудет информацию. И нанесёт ответный удар. Сергей Михайлович Жигалин. Паук в центре паутины. Но чтобы добраться до паука, нужно стать частью паутины. А ещё лучше стать мухой, которую паук сочтёт слишком ценной, чтобы съесть сразу. А потом… Мысли кружились, сталкивались, выстраиваясь в чёткую, безумную схему. Она не просто должна была добраться до него. Она должна была сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Не деньги, нет, их у него было больше, чем у неё когда-либо будет. Знание. Доступ к тому, что было сокрыто ото всех. Напугать, дать надежду, вызвать зависимость. Старая, как мир, схема. Схема, которую Ева уже не раз проворачивала с одинокими пенсионерками, отвергнутыми жёнами и отчаявшимися матерями. Так что мешало ей сделать это снова? Но как ей добраться до него? Как убедить его в том, что она ему действительно нужна? Петя. Имя отозвалось в памяти вспышкой его дрогнувшего взгляда. Он уже проглотил наживку и теперь ей, как терпеливому рыбаку, придётся ждать, пока интерес в нём достигнет той точки, когда он больше не сможет сопротивляться ему и придёт к ней сам. Придёт, потому что захочет узнать. Придёт, потому что испугается. Придёт, потому что все они приходят. Ева медленно поднялась с пола. Ноги дрожали. В разгромленной комнате пахло страхом и чужим потом. Но она уже не чувствовала запаха. Она чувствовала лишь вкус новой, смертельно опасной игры. Игры, в которой ставкой была уже не только жизнь сестры, но и её собственная.