Тварь

С раннего утра ломбард на Баумана был забит битком. Очередь тянулась от окошка с толстым стеклом до самой двери. Пахло потом, дешёвым табаком и отчаянием, то есть универсальным запахом мест, где люди расстаются с последним и делают вид, что это временно. В углу гудела лампа, за мутным стеклом окошка шуршали бумажки, звякала мелочь, кто-то кашлял в кулак так мокро и долго, будто хотел выкашлять не лёгкие, а всю свою жизнь до сегодняшнего утра. Ева вжалась в стену, стараясь не касаться мужика впереди. У него были мутные глаза, золотой зуб и воротник, засаленный до блеска, как ручка на двери общественного туалета. Он то и дело переминался с ноги на ногу, и от него тянуло старым потом и перегаром. Ева прижимала к груди платок с бабкиными сокровищами: серебряный образок с позеленевшей окантовкой, пару старинных монет и золотое колечко с крошечным рубином. Единственное, что бабка Фёкла носила, не снимая, даже когда руки у неё уже стали сухие, узловатые, как корни у старой моркови. Теперь всё это лежало в платке. В очереди было время думать. Слишком много времени. До вечера оставалось часов восемь. Может, девять. Катя ждала деньги уже сегодня. Но где их достать? Ева перебирала в голове имена, номера телефонов и ту чепуху, которую она так уверенно внушала клиенткам. Чтобы добрать нужную сумму, придётся звонить практически каждой из них. А потом по старой схеме: напугать, дать надежду, заставить приехать. И всё это за несколько часов. Ломбард не покроет и половины. Клиентки могут не взять трубку. Могут не поверить. Могут начать торговаться. Могут просто не прийти. А что, если денег не хватит? А если Катю переведут в общую, где пахнет хлоркой и чужой безнадёжностью, и импортная терапия станет просто словом из бумажки? Очередь двинулась на шаг. Мужик с золотым зубом плюнул на пол и выругался. Плевок лёг серым комком возле её ботинка. Ева стиснула платок с бабкиными вещами и заставила себя дышать ровно. Внутри при этом засвербело мерзкое, липкое чувство. А если не получится? Если пошлют? Если денег не хватит? От размышлений её оторвал толчок в спину. Ева даже не заметила, как оказалась перед окошком. За толстым стеклом на неё смотрели равнодушные глаза оценщика. Такие глаза бывают у людей, которые каждый день принимают чужие кольца, крестики, серьги, часы, бабкины ложки, мужнины запонки и уже давно перестали видеть в вещах что-нибудь, кроме веса, пробы и трещин. — Чего принесла? Ева развернула платок и выложила на прилавок образок, кольцо и монеты. Оценщик взял кольцо, повертел, поднёс к глазам, поцарапал ногтем. Ноготь был короткий, жёлтый, с чёрной каймой у края. — Золото, пятьсот восемьдесят четвёртая проба. Рубин, но мелкий, царапины. Пятнадцать тысяч. — Пятнадцать? — Ева даже растерялась. Это было больше, чем она рассчитывала, и от этого стало не легче, а страшнее. Значит, бабкина вещь стоила денег. Не памяти, не семейной истории, а конкретных больших денег. Тех самых, которые сейчас были важнее всего остального. — Червонцы, по восемь за штуку. За образок могу дать двадцать. Антикварный. — Согласна, — сказала она, перебивая собственные мысли. Оценщик кивнул и начал выписывать квитанцию. Его ручка скребла по бумаге. Медленно. Невыносимо медленно. Ева смотрела, как он выводит цифры, и думала только об одном: «Быстрее. Пожалуйста, быстрее». Когда ей протянули пачку купюр, небрежно перетянутую резинкой, Ева схватила её, сунула во внутренний карман куртки и вылетела на улицу. Она огляделась, увидела на углу синий уличный таксофон. Старая будка стояла криво, вся в царапинах, с облезлой краской и мутным пластиковым козырьком. Внутри пахло железом, пылью, чужим дыханием и монетами. Ева забралась туда, сунула пальцы в карман, вытащила мелочь и смятый тетрадный лист, где аккуратным почерком были выписаны номера клиенток. Она пробежала взглядом по именам, прикидывая, кто клюнет быстрее. Первый номер. Лариса Михайловна. Пенсионерка, вдова, детей нет. Живёт одна. Сестра умерла полгода назад от рака. Больше деньги у неё явно не водились, но накопления на чёрный день точно могли быть. Одиночество, страх смерти и вера в проклятия делали её отличным претендентом на то, чтобы отдать последнее. Ева набрала её номер. Гудки тянулись долго. Один. Второй. Третий. В будке было тесно и душно, трубка пахла железом и чужой слюной. Наконец на том конце щёлкнуло. — Алло? Слушаю. Голос был сонный. Встревоженный. Уже готовый испугаться, даже не зная чего. — Лариса Михайловна? Здравствуйте, это Ева. Помните? — Ой, Ева, милая, конечно помню. Что случилось? Ева заговорила тихо, с лёгкой дрожью в голосе: — Я сегодня ночь не спала, Лариса Михайловна. Ваша сестра приходила. Стояла в углу, смотрела на меня и плакала. Говорит, не может уйти. Тянется к вам, Лариса Михайловна. Если ничего не сделать, она может забрать вас с собой. В трубке повисла тишина. Потом всхлип. Короткий, мокрый, старушечий. — Ой, батюшки... Что же делать? — Я могу поставить защиту, Лариса Михайловна. Сильную. Семь тысяч. Но приехать надо сегодня, до заката. — Семь... — старушка замялась, но тут же испуганно зачастила: — Я найду. Найду, милая. У меня есть. В тумбочке отложено. Я приеду. Ева положила трубку, выдохнула. Одна есть. Она выпрямилась, набрала следующий номер. Длинные гудки. Пять, десять, пятнадцать. Пластиковая трубка становилась влажной от её ладони. — Чёрт, — выдохнула Ева и яростно ткнула кнопку сброса. Следующий. — Ну давай же, возьми трубку. Гудки. Опять длинные. Ева уже хотела сбрасывать, когда на том конце щёлкнуло и раздался сонный, недовольный женский голос: — Алло? Кого там в такую рань? — Валерия? Это Ева. Простите, что бужу, но... — Я занята, — перебили её. — Перезвоните позже. Короткие гудки. Ева замерла с трубкой в руке. — Сука, — прошипела она. Она прижалась лбом к холодному козырьку таксофона, пережидая приступ бешенства. Потом выдохнула, продолжила шерстить список, прикладывая трубку то к одному, то к другому уху. Кому-то Ева напророчила сглаз от завистливой соседки. Кому-то предсказала пробудившееся родовое проклятие, тянущееся от прабабки. Одной бизнес-леди пообещала защиту от конкурентов. Другой, вечно жалующейся на мужа-алкоголика, продала целый пакет: снятие порчи на пьянство, оберег от увольнения и привязку к дому, чтобы после работы шёл не в рюмочную, а к кастрюле с супом, как положено хорошему дрессированному животному. Работа кипела. В ушах звенело от собственного голоса, чужих всхлипов и обещаний приехать. Но не все были сговорчивы. Одна бросила трубку, едва услышав про порчу. Другая сказала, что уехала в деревню и вернётся через неделю, а когда Ева попыталась впарить ей срочный обряд, просто отключилась. Третья долго слушала, а потом спросила: «А вы сами-то в это верите?» Ева что-то невнятно промямлила, но женщина уже не слушала. Последний номер в списке принадлежал Зинаиде Павловне. Ева смотрела на номер в списке, но не нажимала. Палец завис над кнопками. Мать наркомана, безуспешно старающаяся спасти своё чадо. Наживаться на горе матери, теряющей ребёнка, — это дно. Но это и самые лёгкие деньги. Выбора не было. Ева пересилила себя, набрала нужные цифры и закрыла глаза. — Зинаида Павловна? Да, здравствуйте. Звоню вас предупредить, мне ночью видение пришло… тень на вашем сыне, Зинаида Павловна. Чёрная, липкая. Она в него въелась. Если сейчас не поставить защиту, она его заберёт. Совсем. Я могу сделать, но материалы дорогие... травы особые… На том конце долго молчали. — Сколько? — спросила женщина. Голос был мёртвый. Даже не усталый. Такой, будто всё живое в нём уже давно вынесли из квартиры, а оставили только телефон, дырявый халат и привычку ждать плохих новостей. — Четыре тысячи. — У меня есть только две. Всё, что осталось. Ева зажмурилась сильнее. В горле поднялась тошнота. Привычная тошнота человека, который понимает, что сейчас делает мерзость, и всё равно делает. — Хорошо, — сказала она. — Привозите. Она положила трубку и прислонилась к стене будки. Внутри всё горело от стыда. Перед глазами всплывали женщины, которые сейчас открывали тумбочки, развязывали узлы в платках, доставали деньги из банок, из конвертов, из-под белья. Трясущимися руками отсчитывали купюры, чтобы купить у неё чудо, которого у неё отродясь не водилось. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать их. — Катя перевешивает, — сказала она пустоте. — Катя всегда перевешивает. Звучало как оправдание. Плохое. Но другого не было. Она выскочила из телефонной будки и помчалась к остановке. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучали суммы: пятнадцать, шестнадцать, двадцать, семь, девять, шесть, пять, восемь, две. Должно хватить. Если все придут. Если никто не передумает. Если у неё хватит времени и сил принять всех до вечера. Если тело не решит прямо сейчас лечь на грязный асфальт и сказать: всё, хватит, сама дальше. Трамвай пришёл сразу. Ева втиснулась в переполненный вагон, вцепилась в поручень и всю дорогу считала минуты, гипнотизируя циферблат. На своей остановке она вылетела из трамвая, перебежала дорогу и влетела в подъезд, перепрыгивая через две ступеньки. В подъезде пахло кошками, сыростью и жареным луком. Ключи дрожащими руками не попадали в замочную скважину. Наконец замок щёлкнул, дверь распахнулась, и Ева бросила куртку прямо на пол. Дальше всё пошло быстро. Кухня. Стол. Карты. Свеча. Воск. Миска. Нож. Бабкина тетрадь, раскрытая на нужных страницах. Газовая плита щёлкнула, огонь вспыхнул, воск начал плавиться. В комнате снова запахло ладаном, копотью и старой ложью, которая сегодня должна была работать без перебоев. В дверь позвонили. Потом ещё. И ещё. Они приходили одна за другой. Те, кто поверил. Те, кто пришёл отдавать последнее. Лариса Михайловна с красными глазами и аккуратно завязанным платком. Женщина с мужем-алкоголиком, у которой руки пахли стиральным порошком и дешёвым кремом. Бизнес-леди в хорошем пальто, но с таким лицом, будто конкуренты уже стояли у неё за спиной с ножом. Ева работала как автомат. Карты, воск, заговоры, кивки, паузы, строгий голос, мягкий голос, страшный голос, утешающий голос. Она не вслушивалась в истории до конца. Нельзя было. Если вслушаться, начнёшь видеть не клиенток, а людей. А люди мешают считать. Пятнадцать. Шестнадцать. Двадцать. Семь. Девять. Шесть. Пять. Восемь. Две. Деньги ложились в ящик стола. Купюры пахли руками, сумками, табаком, лекарствами, чужими кухнями. На клеёнке оставались пятна от воска и жёлтые полукружья от стаканов. В пепельнице копились слепки, как маленькие уродливые органы. Вода в тазу мутнела, становилась серой, с плавающими крошками воска, будто после стирки чужого горя. Когда за последней клиенткой закрылась дверь, она прижалась лбом к косяку и выдохнула. — Получилось, — шепнула Ева самой себе. — Получилось, чёрт возьми. Радости не было. Только пустота и дрожь в коленях. Так, наверное, чувствует себя человек, который успел вытащить руку из мясорубки, но уже знает, что пальцы всё равно переломаны. Она подскочила к столу, сгребла деньги, на ходу застегнула куртку, сунула в карман заранее приготовленный конверт с чёрной ниткой и выскочила на лестницу. К трём Ева уже стояла у запасного входа железнодорожного вокзала. Вокзал жил своей жирной, гулкой жизнью: пахло мокрым бетоном, пирожками, солярой, дешёвым кофе и людьми, которые куда-то уезжали, чтобы там обнаружить всё то же самое. Громкоговоритель хрипел. Тележки грохотали по плитке. Голуби клевали что-то серое возле урны. Ева нетерпеливо высматривала знакомую фигуру проводницы. С Тамарой Ивановной они познакомились пару месяцев назад, когда Ева решила перебраться подальше от Москвы. В тамбуре поезда дальнего следования разговорились случайно: немолодая проводница с усталыми глазами и девушка, которая не знала, с чего начать новую жизнь. Тамара тогда жаловалась на судьбу, на рейсы, на женатых мужиков, на то, что простое женское счастье всё время едет в другом вагоне. Ради практики Ева сделала ей оберег, сняла венец безбрачия и взяла символическую сумму. А когда через месяц у Тамары наладилось с давним знакомым, та прибежала благодарить и обещала век помнить. Век помнить — это, конечно, громко. Но конверты она возила исправно. Проводницы вообще народ надёжный, суеверный и молчаливый, если с ними по-хорошему. Наконец из служебной двери выскользнула женщина в форменной тужурке, огляделась, увидела Еву, махнула рукой. — Бегом, а то поезд через десять минут. Ева подбежала, сунула конверт. — Передайте лично в руки. Пожалуйста. Она вытащила из кармана сложенную вчетверо купюру и протянула отдельно. — А это вам. За труды. Тамара машинально взяла деньги, глядя на конверт с опаской. Чёрная нитка сделала своё дело. — А если спросят, что везу? — Скажите, что от сестры гостинцы, — Ева помялась и добавила: — Только не вскрывайте, Тамара Ивановна. Я там заговор положила. Если чужая рука откроет, то бесов притянет. Себе дороже выйдет. Тамара попятилась, глядя на конверт уже с опаской. — Ты это... не шути так. — Какие шутки. Сами знаете, как оно бывает. Женщина перекрестилась быстро, почти украдкой, сунула конверт во внутренний карман и исчезла за служебной дверью. Ева выдохнула. Деньги были в пути. Теперь оставалось только ждать. Она развернулась и быстро зашагала прочь от вокзала. Ноги несли её почти бегом, хотя внутри всё дрожало от усталости. Добраться бы домой, рухнуть на диван, уткнуться лицом в подушку и хотя бы десять минут не быть никем: ни ведьмой, ни сестрой больной девочки, ни тварью, которая звонит старухам, матерям и одиноким бабам, забирая последнее. Но покой не приходил. Мысли метались между Катей, Петей и Жигалиным. Жигалин. Она знала о нём только то, что слышала от клиенток и из обрывков разговоров в очередях, трамваях, кухнях. Хозяин города. Тот, кому рябой хмырь нёс её деньги. Тот, чьё имя заставляло замолкать даже самых болтливых жён. Ева пыталась представить его, но не могла. В голове возникал только размытый силуэт: тяжёлая рука на столе, пустой взгляд, сигарный дым, дорогой пиджак, который пахнет не тканью, а правом распоряжаться чужими жизнями. Ничего конкретного. Пустота. Это пугало больше, чем любой конкретный страх. Когда дверь квартиры захлопнулась за Евой, отрезая внешний мир, она наконец позволила себе на секунду расслабиться. Сняла куртку, повесила её на крючок, подошла к столу. Карты всё ещё лежали россыпью. После последней клиентки она их так и не убрала. Петя. Она видела, как дрогнул его взгляд, когда она сказала про тварь за плечом. Как сжались пальцы. Как он дёрнулся внутри, хотя лицо осталось каменным. Значит, зацепило. Значит, вернётся. А если не вернётся? Мысль кольнула холодом. Он же пацан с понятиями, что ему её слова? Ну, испугался на секунду. Ну, задумался. А потом сел в машину и забыл. У них там свои дела: долги, крыша, разборки, люди, убийства. В половине девятого Ева поняла, что уже полчаса сидит неподвижно и смотрит на дверь. Спина затекла, между лопаток ныло, шея занемела от напряжения. Она переменила позу, но через минуту снова застыла, вцепившись взглядом в тёмную деревянную створку. В комнате стемнело. Настольная лампа бросала жёлтый круг на стол, выхватывая из темноты блокнот с номерами, огарок свечи, пустую чашку, нож с чёрной рукояткой. За окном моросил дождь. Капли били по стеклу мелко и зло, будто кто-то снаружи перебирал ногтями по мутному зеркалу. Время тянулось резиной. Наконец стук в дверь разорвал тишину. Тихий. Почти робкий. Будто извинялся за то, что вообще существует. Ева подошла к двери и замерла. Последний неожиданный визит ещё стоял в теле: холод под лопатками, рябое лицо со шрамом, грязный плевок на линолеуме, чужие руки в её ящиках. — Кто там? Тишина. Потом хриплое, сдавленное: — Открой. Она узнала голос. Сейчас в нём не было ни стали, ни презрения. Только усталость и что-то отдалённо похожее на мольбу, которую он сам в себе ненавидел до дрожи в затылке. Ева отодвинула щеколду, сняла цепочку. Дверь распахнулась. Петя стоял на пороге и сразу же, переступив, прижался спиной к стене прихожей, будто искал опору. Свет от настольной лампы падал из комнаты, выхватывая всё то, чего ещё не было день назад. Опухшие веки. Кровавая россыпь лопнувших капилляров в уголках глаз. На виске вздулась вена, тонкая, синеватая, будто готовилась лопнуть. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, хотя за окном стоял сухой и холодный апрельский вечер. Он дышал часто, поверхностно, грудью, которая не могла расправиться. Ева судорожно перебирала варианты. Бухал и увидел белку? Это облегчило бы работу. Но перегаром не пахло. А может, не спал несколько дней и на фоне бессонницы мозг сам дорисовал то, чего нет? Она слишком хорошо знала этот механизм, когда усталость стирает границы, и тени оживают. Но пазл в её голове всё-таки не сходился, поэтому она продолжила перебирать. Взгляд упал на его шею. На ней вздулась неестественно напряжённая вена. Петя сглотнул, и кадык его дёрнулся. Это уже было похоже на последствия кислородного голодания. Его душили? Если так, то должны быть следы борьбы. Может, ссадины на руках или синяки от пальцев. Но ничего не было. Ева закусила внутреннюю сторону щеки. Какая-то маленькая деталь, кусочек пазла, способный собрать воедино всю картину, никак не находилась и не давала ей покоя. — Ты снова её видел? — спросила Ева. Ответ и так был между ними. Висел в прихожей, как мокрая куртка на гвозде. Петя не ответил. Только посмотрел на неё так, будто ненавидел не её, а сам факт, что пришёл. — Я могу помочь, — осторожно сказала Ева. — Но для этого ты должен сделать то, что я скажу. — Например? Голос его вышел хриплый. С надрывом. — Для начала сядь, — бросила Ева через плечо и направилась на кухню. Петя двинулся следом, но у порога остановился. Осмотрел стены, углы, стол, плиту, окно. Проверял, нет ли опасности. Смешно. Из опасного в этой кухне были только чугунная сковородка, которой при желании можно было проломить башку, и сахар в банке из-под майонеза. Сахар, конечно, белая смерть, но вряд ли Петя боялся именно её. — Так ты можешь навсегда убрать её? — спросил он, не двигаясь с места. — Попробую. — Это не ответ. Он скрестил руки на груди. Ева вздохнула. — Хочешь гарантий? — спросила она спокойно. — У меня их нет. Только пробовать. Если не хочешь — проваливай. Дверь открыта. Блеф. Чистой воды блеф. Она нуждалась в нём больше, чем он в ней. Но показывать это было нельзя. С такими, как он, работают только с позиции силы. Или хотя бы с её убедительной имитацией. Петя смотрел долго. Сверлил взглядом, проверял на прочность, как проверяют пальцем гнилой бок арбуза. — С чего ты взяла, что вообще можешь? Хороший вопрос. — С того, что ты здесь, — ответила Ева. — Значит, либо совсем припекло, либо где-то внутри знаешь, что я помогу. Одно из двух. Он дёрнул желваками. Несколько секунд стоял неподвижно. Потом медленно опустился на табурет. — Работай, — сказал тихо. Ева села рядом, зажгла тонкую церковную свечу и поставила между ними. Огонёк дрожал, отражался в его глазах грязно-жёлтой точкой. Потом она медленно протянула ладонь к его груди, туда, где под рёбрами нервно колотилось сердце. Он напрягся, но не отшатнулся. — Смотри на меня, — сказала она. — Не отводи взгляд. Что бы ни случилось, смотри только на меня. Когда я скажу дышать, делай вдох. Понял? Петя не сразу подчинился. Секунду сопротивлялся просто из принципа. Потом перевёл свой колючий взгляд на её лицо. Ева смотрела на его тяжело вздымающуюся грудь и почувствовала под пальцами частый, сбивчивый пульс. Из курса психофизиологии, который она прослушала ровно настолько, чтобы использовать чужой страх как рычаг, она извлекла одну полезную истину: управляя дыханием, управляешь вегетативной нервной системой. Так что если заставить его сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, парасимпатика начнёт включаться автоматически. А даже временное падение симпатического возбуждения легче лёгкого выдать за магическое исчезновение Сущи. Главное, чтобы он сам хотел верить. А он хотел. — Из нутра выйди, из крови выйди, из жил, из суставов, из грудной клети выходи, Сущь, выходи, не держись. Монотонная речь усиливала транс. По сути своей — это элементарная нейрофизиология. Похожий эффект есть у молитв, но деревенские наговоры действовали иначе. Бабки-шептухи искренне верили, что слова, облечённые в звук, изгоняют хворь. Хотя если разобрать эти заклинания по косточкам, не обращая внимания на суеверный трёп, то оставался просто ритм. Те же повторения. Та же механика, что в дешёвой попсе. Еве порой казалось, что если взять «Белые розы» группы «Ласковый май» и продекламировать их в нужном темпе, не повышая голоса и фиксируя взгляд на зрачке жертвы, то эффект выйдет ровно тем же. А может, даже сильнее. Кто его знает? Она чуть сильнее надавила ладонью на его грудь. — Не тебе здесь сидеть, не тебе кровь гнать, не тебе ум мутить. Выходи на ветер, на дождь, на росу утреннюю, на траву вечернюю. Петя смотрел на неё тяжело, исподлобья. Но дышал. — Вдох, — скомандовала она. Он втянул воздух. Грудь поднялась под её ладонью. — Там тебе место, в болоте зыбком, в колодце тёмном, в воде стоячей. Там тебе жить, там тебе быть, а его оставь. — Выдох. Ещё. Он выдохнул. Плечи чуть опустились. Сердце под ладонью замедлилось на пару ударов. Получилось. Пока. — Тело ему оставь. Кость крепкую, мысль ясную, сердце тёплое. Замыкаю тебя, Пётр, от неё кругом земляным, стеной каменной, водой святой. Она замолчала. Тишина. Только их дыхание. — Всё? — спросил он хрипло. — Пока да. Она убрала руку. Он не пошевелился. Сидел, глядя в стену, и, кажется, прислушивался к себе. Ева читала его по лицу: чуть дрогнули ноздри, ресницы замерли, дыхание стало глубже. Он искал её внутри. Ту самую. И чем меньше находил, тем сильнее верил, что Ева что-то сделала. — Она ушла? — спросил он. — За один раз убрать нельзя. Это не глисты, — сказала Ева. — Мне природу её понять надо. Что она такое. Откуда взялась. Как приходит: во сне или наяву? — Сначала во сне. А потом… когда… Он не договорил, но Ева поняла. Гипоксия запускает галлюцинации. Когда воздуха не хватает. Когда тело решает, что умирает, мозг услужливо подсовывает лицо, которое страшнее смерти. — Так ты видел её пару часов назад? — решила уточнить Ева. Он посмотрел на неё резко. Значит, да. Сегодняшний визит был прямым следствием последнего приступа. Он снова увидел свою Сущь и пришёл к единственному человеку, который, как ему казалось, мог помочь. — Я заплачу, — сказал Петя. — Знаю. Ева помедлила. — Но мне нужно другое. Он чуть прищурился. — Что? — Жигалин, — сказала она. — Ты приведёшь меня к нему. Петя замер. В глазах мелькнуло не удивление. Нет. Удивление было бы мягче. Это была холодная, звериная настороженность, с которой входят в комнату, где может сидеть человек с пистолетом. — Чего-о? — протянул он. — Ты слышал. — Ты чего, сука, удумала? Он рванул с табурета и в одно движение прижал её спиной к стене. Ева не успела отшатнуться. Лопатки ударились о старые обои, возле плеча дрогнула полка с кружками. Его рука легла ей на горло. Тяжёлая. Горячая. Не сжимала. Просто лежала. Контролировала пульс. Напоминала, что до смерти иногда хватает одной ладони. — Использовать меня хочешь? — прошипел он почти у самого виска. — Думаешь, стишки сраные мне нашепчешь, руку на сердце положишь, и я как шёлковый тебя к Жигалину потащу? Ева смотрела на него в упор. Не отводила глаз. Пульс бился под его пальцами, быстро, предательски. Он это чувствовал. Конечно, чувствовал. — Услуга за услугу, Петя, — выдохнула она. Голос сел. То ли от страха, то ли от его руки. Он криво усмехнулся. — Услуга. Пальцы на горле чуть шевельнулись, перекрывая воздух совсем немного. Не удушье. Предупреждение. — Я таких, как ты, знаю, — сказал он тихо, почти ласково. И от этой ласковости по спине пополз холод. — Ты хитрая. Всё просчитываешь. — Я не враг тебе. — А кто? Он всматривался в её лицо, искал ложь, как грязь под ногтем. — Что ты ему дашь? Жопу? Сиськи? Ты не в его вкусе. — Информацию, — сказала Ева. Она произнесла это спокойно. Насколько можно спокойно, когда чужая ладонь лежит на сонной артерии. Петя молчал. Рука на горле не ушла. Но чуть ослабла. — Ко мне жёны ходят. Любовницы. Матери. Они говорят. А я слушаю. Всё запоминаю. Кто с кем спит, чего боится, что скрывает, кому должен. Он молчал. Смотрел. Рука на горле чуть ослабла. — Клиенток у меня пока немного, — продолжала она, сглатывая и стараясь говорить ровно, хотя пульс под его пальцами зашкаливал. — Но если будут деньги, то можно рекламу в газете дать. Сарафанное радио пустить. Квартиру посолиднее снять. Тогда ко мне вся верхушка ходить будет. Жёны из мэрии, любовницы из прокуратуры, мамаши при должности. Под ногтем у меня будут. И тогда скажи только, кого он за яйца взять хочет, — я про любого информацию солью. Тишина стала плотной. На кухне гудел холодильник. Свеча тихо трещала. Где-то в раковине капала вода. Петя вдруг спросил почти спокойно: — А про меня кому сливать побежишь? Ментуре? Шаховским? Или прямо сейчас Жигалину настучишь, что я к тебе припёрся? Что я больной? Что у меня баба в голове сидит? Опасный момент. Ева чувствовала это каждой клеткой. Одно неверное слово — и пальцы на её шее сожмутся. Не драматично. Не красиво. Просто хрустнет что-нибудь внутри, потемнеет в глазах, и всё. — Если ты за меня поручишься, — сказала она медленно, чеканя каждое слово, — я до последнего вздоха молчать буду про всё, что касается тебя. Я свою работу знаю. Мне только деньги нужны. — Деньги, — повторил он. — Всем только деньги нужны. — А тебе? Вопрос вышел сам. Слишком тихо. Слишком точно. Петя не ответил. Смотрел на неё долго. Очень долго. Пальцы на её горле всё ещё лежали. Она чувствовала его пульс. Или свой? Уже не разобрать. А потом он убрал руку. Просто убрал. Без объяснений. Она не обрадовалась. Не выдохнула с облегчением. Просто смотрела, как он идёт к двери. Уже на пороге он обернулся. — Если ты меня кинешь, — начал он. Не угрожая. Констатируя. — Я тебя найду. И тогда уже не будет никаких стишков твоих. Поняла? — Поняла, — сказала Ева ему в спину. Дверь закрылась. Она осталась одна. Сначала было тихо. Потом тело вспомнило, что его только что держали за горло. Руки задрожали мелко, противно, неконтролируемо. Ева подняла пальцы к шее. Кожа там горела, как после ожога. Не синяк ещё. След. Обещание следа. За окном моросил дождь. Где-то в Москве Катя ждала денег. Где-то в городе Жигалин ещё не знал, что к нему уже ползёт новая игрушка. А где-то в ночи Петя, наверное, сжимал руль и пытался понять, что только что произошло. И не понимал.