Тварь

Машина остановилась у старой хрущёвки. Та же облезлая пятиэтажка, тот же запах сырости в подъезде, те же обшарпанные стены. Ева смотрела на знакомый подъезд и чувствовала, как внутри всё сжимается. Петя заглушил двигатель, вышел, открыл багажник. Оттуда появились пустые брезентовые сумки. — Долго думать будешь? — спросил он, глядя на неё через крышу машины. Она выдохнула и выбралась наружу. В подъезде пахло кошками, сыростью и чужими обедами. Лифта, конечно, не было. Петя пошёл первым, легко, будто эти ступеньки были не ступеньками, а просто ещё одним неприятным делом, которое надо быстро закончить. Ева шла за ним и считала пролёты, потому что считать было проще, чем думать. У двери она достала ключи и повертела их в пальцах. На секунду замерла, вспоминая, как впервые открывала эту дверь несколько месяцев назад. Тогда ей казалось, что здесь начнётся новая жизнь. Смешно. Новая жизнь оказалась комнатой с выцветшими обоями, холодной батареей, соседями за стенкой и дверью, которую братки могли открыть почти без стука. — Ты там заснула? — раздалось сзади. Петя стоял на площадке, облокотившись о перила, и смотрел на неё без всякого выражения. В этой его неподвижности было что-то раздражающее. Будто он уже давно всё решил за них обоих, а она просто мешает процессу своими ключами, памятью и женской привычкой задерживаться у дверей, которые пора закрывать. — Открывай давай. Я не собираюсь тут до вечера торчать. — А кто тебя держит? — огрызнулась Ева, копаясь в связке. — Ты меня держишь, — лениво ответил он. — Твой должок. Помнишь? Я тебя с Жигалиным познакомил, квартиру выбил. Так что открывай. Не задерживай моё рабочее время. — Какое ценное рабочее время. Прямо жалко тратить. — Вот и не трать. Открывай. Она фыркнула, но ключ всё-таки повернула в замке. Дверь поддалась не сразу, с привычным тупым сопротивлением, будто тоже не хотела отпускать. Внутри было холодно. Окна, которые Ева забыла закрыть, когда уходила в прошлый раз, стояли настежь, впуская в комнату сырой апрельский воздух. Занавеска на кухне шевелилась, как грязный бинт на сквозняке. Петя вошёл следом и оглядел квартиру. Взгляд скользнул по обшарпанным стенам, по продавленному дивану, по столу с пятнами от воска, по полке с книгами и баночками, где сушёные травы стояли рядом с солью, спичками и старой чашкой с отколотым краем. — Ну давай, собирай свои причиндалы. Не век же тут стоять. — А ты не стой столбом, помоги, — бросила Ева, с силой пихая книги в сумку. Несколько томов тут же вывалились обратно, как будто даже бумага решила показать характер. Ева выругалась, присела на корточки и начала собирать их с пола. Пальцы дрожали от усталости, от злости, от всего этого дня, который не заканчивался, а только менял декорации. Петя сжал губы, явно подавляя улыбку. С места не сдвинулся. Просто стоял в дверях и наблюдал, как она чертыхается, пытается утрамбовать книги, карты, восковые слепки, банки с травами и старую лампадку в коробку, которая уже давно трещала от её желания взять с собой всё, что могло пригодиться. — Я помогаю, — протянул он. — Морально. Создаю рабочую атмосферу. Без меня ты бы уже уснула над этими коробками. — Без тебя я бы уже всё собрала и ушла. — И пропустила бы моё очаровательное общество? Нечестно. — Твоё очаровательное общество мешает мне складывать книги, свечи и трусы. Особенно трусы. — Трусы я пока не видел. — Поэтому ты ещё жив. Петя коротко хмыкнул. Через час всё было собрано. Три большие сумки и коробка с магическим инвентарём. Карты, свечи, воск, соль, бабкина тетрадь, лампадка, нож, какие-то тряпки, старые чашки, книги, документы, одежда. Вещи, которые в прежней жизни казались почти бытом, теперь лежали кучей, как улики. Ева в последний раз прошлась по комнатам. Тапки уже были упакованы, и холодный пол неприятно пощипывал босые пятки. В пустой комнате стало видно всё: пятно на обоях у дивана, царапину на полу, жёлтый круг от чашки на подоконнике, пыльный прямоугольник там, где стояла стопка книг. — Готова? — спросил Петя из прихожей. — Да, — ответила Ева, но продолжала стоять на пороге комнаты. Он проследил за её взглядом. — Ностальгия? Здесь сыро, холодно и пахнет кошками. По чему скучать? — Не твоё дело. — Моё, — усмехнулся он. — Ты моя должница. А должники не должны грустить. Это снижает их работоспособность. — Снижает? Откуда такие познания? — Читал где-то. В умной книжке. — Ты читаешь книжки? — Иногда. Там бывают картинки. Он подхватил самые тяжёлые сумки, будто они почти ничего не весили. Ева взяла коробку и остатки мелочей. У самого порога задержалась, вытащила из кармана ключи. — Хозяйке надо оставить. — Конечно, — кивнул Петя, придерживая дверь. — Не забудь письмо написать. «Прощай, берлога, ты была дерьмовой, но тёплой». Ева фыркнула и нашла нужный почтовый ящик. Ключ с лязгом упал внутрь. Звук вышел слишком окончательным. На улице моросил дождь. Холодный, мелкий, апрельский. Такой дождь не моет, а только размазывает грязь тонким слоем по асфальту, лицам и настроению. Петя загрузил сумки в багажник. Ева села на переднее сиденье. Он устроился за рулём, завёл мотор, и старая хрущёвка поползла назад за стеклом, будто сама отступала, не желая признавать, что её бросили. Город менялся постепенно. Облезлые пятиэтажки, серые спальные районы, ларьки, мокрые остановки, женщины с пакетами, мужики в кожаных куртках у киоска, грязные маршрутки. Потом показались сталинки с высокими окнами, старой лепниной и дворами, где хотя бы мусор лежал не посреди дороги. Наконец машина остановилась у одного из таких домов. Не новый, не богатый, но приличный. Ева выбралась наружу и вдохнула влажный вечерний воздух. И вдруг поняла, что привычной тяжести в груди нет. Странно. Она даже не сразу поняла, что это. Облегчение? Онемение? Или организм просто решил больше не тратить силы на ужас и временно отключил лишнее, как свет в подъезде после полуночи. В новом подъезде пахло краской и свежестью. Видимо, недавно делали ремонт. Стены были чистые, без матерных надписей, без окурков на ступенях, без плевков у батареи. Ева шла и чувствовала почти неприличное недоверие. Чистый подъезд казался ловушкой сильнее грязного. Грязный хотя бы честный: сразу показывает, где ты живёшь и что о тебе думает мир. Чистый обещает, а потом выставляет счёт. На третьем этаже Петя открыл дверь и пропустил её вперёд. Ева переступила порог и замерла. Новая квартира встретила её запахом краски, вымытого пола и чужой жизни. Светло. Слишком светло. На полу был паркет. Настоящий, дубовый, местами поскрипывающий, но чистый. Стены выкрашены в спокойный бежевый, без дурацких обоев в цветочек, без пятен над батареей, без старой грязи по углам. — Ничего себе, — выдохнула она. Ева прошла в комнату. Шаг, ещё шаг. Паркет ответил лёгким скрипом. Она провела пальцем по подоконнику: гладкий, холодный, широкий. На него можно было поставить цветы. Или свечи. Или просто сесть и смотреть во двор, если вдруг у неё когда-нибудь появится роскошь сидеть и смотреть, не ожидая, что кто-то войдёт без стука. Она прошла в спальню. Большая комната. Двуспальная кровать со свежим бельём. Шкаф. Трюмо с зеркалом. Всё слишком правильное, слишком подготовленное, слишком не её. Как номер в гостинице, где простыни чистые не потому, что о тебе заботятся, а потому, что за это заплачено. — Спальня для клиентов? — хмыкнула она. — Для тебя, — серьёзно ответил Петя. — Клиенты в гостиной принимаются. — А ты где спать будешь? — Там. На диване. — А если я клиентов ночью захочу принять? Он посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом. — Не захочешь. — Это угроза? — Это совет. И ещё: пока мы в расчёте не до конца, ты делаешь то, что я скажу. Идёт? — Слушаюсь, товарищ начальник. Она ушла в гостиную и села на диван. Мягкий. Удобный. Слишком удобный для человека, который привык к продавленным креслам и дивану, где пружина упиралась в бедро, как чужой палец. Ева провела ладонью по обивке. Чистая ткань. Без пятен. Без крошек. Без прожжённых дырок. Петя стоял в дверях, прислонившись к косяку. — У тебя всё? — спросила Ева. — Будешь стоять и смотреть? — А что, мешаю? — Раздражаешь. Он задержался на мгновение, будто хотел что-то добавить, но передумал. Развернулся и вышел в прихожую. Ева услышала, как он обувается, как звякнули ключи. — Ты уходишь? — крикнула она. — А ты скучать будешь? — Как по головной боли. — Тогда жди, вернусь. Щёлкнул замок. Но дверь не хлопнула. Вместо этого Ева снова услышала его шаги. Петя появился в проёме уже без усмешки. Лицо стало серьёзным, закрытым, будто кто-то внутри него быстро задёрнул занавеску. — Забыл сказать. Насчёт сущности. Вечером чтобы была готова. Ева уже набрала воздух, чтобы возразить, но Петя смотрел прямо, и где-то под этой привычной грубостью была глухая, тёмная усталость. Не просьба. Не приказ даже. Нужда. Чёрт. Она помолчала. Слова застряли в горле. — Хорошо. Петя задержался на секунду, будто проверял, не врёт ли она. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась плотно, без лишнего шума. Шаги затихли на лестнице. — Твою ж мать, — сказала Ева пустой квартире. Она провела ладонями по лицу. Мысли сразу полезли к Сущи, к зеркалу, к цирковому представлению, которое ей предстояло разыграть вечером. Но сейчас, в этой светлой комнате, среди чистого паркета и свежего белья, думать об этом не хотелось. Сначала нужно было освоиться. Сначала нужно было сделать это место своим, хотя бы на сантиметр, хотя бы одним предметом. Она начала разбирать вещи. Бабкины иконы поставила на комод. Книги — на полку. Карты, свечи, воск и соль — в ящик стола. Потом в углу обнаружился старенький телевизор. Ева щёлкнула кнопкой, экран вспыхнул мутным голубоватым светом, зашипел, дёрнулся, и из динамиков вдруг грянуло: — Yo, I’ll tell you what I want, what I really, really want! Ева замерла с бабкиной иконой в руках. По MTV крутили новый клип Spice Girls. Пять девчонок в безумных нарядах скакали по экрану с таким энтузиазмом, будто от их прыжков действительно зависела судьба человечества. Ева поморщилась. — Серьёзно? Но рука уже сама потянула звук чуть громче. Пусть играет. Хоть что-то живое в этой чужой тишине. Она продолжила раскладывать вещи, а из телевизора неслось: — If you wanna be my lover, you gotta get with my friends! Ева поймала себя на том, что напевает. Сначала тихо, почти сквозь зубы, потом громче. Дурацкая, заливистая, абсолютно бессмысленная мелодия лезла в голову и почему-то разжимала что-то под рёбрами. Может, тело устало бояться и хваталось за любую дрянь, где есть ритм, девчонки, английские слова и обещание, что friendship never ends, хотя всё в её жизни доказывало обратное. — Make it last forever, friendship never ends! — пропела она, расставляя книги на полке. Потом даже сделала пару нелепых движений у зеркала в прихожей. Взмахнула руками, покрутилась, изображая то ли бэк-вокалистку, то ли сумасшедшую на новом месте жительства. Получилось глупо. Почти весело. — I'll tell you what I want, what I really, really want! — пропела она, глядя на своё отражение. Отражение улыбнулось. Ева замерла. Потому что она ещё не улыбнулась в ответ. Секунда. Может, меньше. Может, просто блик от телевизора, люстра, усталость, зрачок дёрнулся, мозг дорисовал. Она моргнула. В зеркале было её лицо. Серьёзное, бледное, с тёмными кругами под глазами. Никакой улыбки. — Нервы, — сказала она вслух. Голос прозвучал слишком громко. Ева отошла от зеркала и пошла на кухню. Надо было чем-то занять руки. Руки вообще спасали чаще головы: резать, мыть, переставлять, открывать шкафчики, ставить воду, проверять газ. Она щёлкнула конфоркой, поставила кастрюлю, полезла в сумки за продуктами. Ева уже хотела положить фарш на сковородку, когда в прихожей что-то скрипнуло. Она обернулась. Никого. Только тёмное зеркало в коридоре смотрело на неё из полумрака. — Показалось, — сказала она. Рука сама потянулась к кнопке телевизора. Щёлк. Тишина стала ватной и плотной. Теперь слышно было всё: как закипает вода, как где-то в стене шевелится труба, как её собственное сердце стучит в горле. Ева постояла пару секунд, прислушиваясь, потом вернулась к плите и помешала макароны в кастрюле. Странное чувство, что за ней наблюдают, не уходило. Не прямо. Не как человек за спиной. Хуже. Как будто сама квартира, ещё чужая, ещё пахнущая краской, уже знала о ней больше, чем должна. — Дура, — сказала Ева себе. Она встряхнулась и всё-таки вывалила фарш на сковородку. Масло зашипело, мясо начало сереть и пахнуть горячим жиром. Запах оказался таким земным, таким простым и надёжным, что Ева почти успокоилась. Никаких сущностей. Никаких улыбающихся отражений. Просто фарш, макароны, соль, грязная ложка, голодный мужик, который вечером, скорее всего, вернётся. Ева подошла к окну. За стеклом уже стемнело. Фонарь во дворе мигал. То ли перегорал, то ли просто дурил. Качели скрипели на ветру. Где-то далеко лаяла собака. Она снова почувствовала холод в руках. Растёрла ладони, подышала на пальцы. Бесполезно. Холод шёл изнутри, откуда-то из живота. Вспомнилась бабка Фёкла. Та вечно ворчала: «С сущностями шутки плохи, Дуня. Если лезешь к ним, то лезь с головой, но знай, когда назад бежать. Если зеркало запотеет — уходи сразу. Не оглядывайся. Просто уходи». Ева тогда смеялась. Какие сущности, когда у людей давление, нервы, пьющие мужья, мёртвые дети, опухоли, кредиты и страх сдохнуть в одиночестве. Но бабка только качала головой: «Смейся-смейся. Когда само в зеркале улыбнётся, поздно смеяться будет». Ева посмотрела на зеркало в коридоре. Оно висело спокойно. Отражало пустой угол. — Сказки, — сказала она. — Старые бабкины сказки. Оставшееся время до прихода она провела за столом, гипнотизируя пустую тарелку напротив. В половине одиннадцатого на лестнице послышались шаги. Потом щёлкнул замок. Петя вошёл взъерошенный, с красными глазами, в куртке с чёрными разводами. То ли грязь. То ли масло. То ли что-то ещё, о чём лучше не спрашивать перед ужином. — Есть будешь? — спросила Ева вместо приветствия. Петя замер. Посмотрел на неё, потом на стол, потом снова на неё. — Ты готовила? — Ага. Макароны по-флотски. Высокая кухня, пальчики оближешь. Он не улыбнулся, но что-то в его лице дрогнуло. — Буду. Они ели молча. Ева смотрела, как он уминает макароны, и чувствовала странное удовлетворение. Кормить кого-то было почти интимно. Глупо, конечно. Унизительно даже. Особенно если этот кто-то вчера держал её за горло, сегодня возил к Жигалину, а завтра, по приказу того же Жигалина, может пристрелить где-нибудь между кухней и прихожей. — Спасибо, — сказал он, доев. — На здоровье. Петя отодвинул тарелку и посмотрел на неё. В его глазах было то, чего Ева боялась больше всего. Надежда. Не грубость. Не угроза. Не подозрение. А надежда. Липкая, голая, почти детская. С такой надеждой люди приносят последние деньги в конвертах, звонят ведьмам и верят в защиту от проклятий. — Готова? — спросил он. Ева выдохнула и кивнула. Внутри уже начинало зудеть что-то нехорошее. Но отступать было поздно. Она сама продала ему эту надежду. Теперь надо было обслуживать. В зале на столе уже стояла свеча и ждало старое бабкино зеркало. Тяжёлая деревянная рама потемнела от времени, покрылась сетью мелких трещин и напоминала потрескавшуюся кожу на руках старухи. На углах, там, где её десятилетиями касались пальцы, проступали тёмные маслянистые пятна. По стеклу, особенно внизу, застыли капли воска: старые, жёлтые, как засохший гной, и свежие, белые, от недавних ритуалов. Ева поставила свечу сбоку, чтобы свет падал на стекло, но не слепил. Комната сразу стала другой. Не темнее даже. Уже. Будто стены подались ближе, а воздух между ними сгустился, пропах воском, краской и старым деревом. — Смотри туда, — сказала она. — Но не на себя. Внутрь. Петя сел перед зеркалом. В полумраке его лицо казалось чужим: скулы резче, глаза темнее, тени под ними глубже. Он выглядел не опасным. Уставшим. Ева встала рядом, за его спиной, положила ладонь ему на плечо. Под пальцами мышцы были твёрдые, напряжённые, как доска. — Сейчас я позову её, — тихо сказала она. — Она придёт. Но говорить будет только с тобой. Она замолчала. Свеча потрескивала. Пламя металось, отбрасывая тени на стены. Ева набрала воздух и заговорила негромко, но внятно: — Из-за лесов, из-за болот, из тёмных урочищ, где месяц не встаёт, где ветер не свищет, выйди, явись, покажись. Из тех мест, где трава не растёт, где вода не течёт, где камень лежит без следа, где птица не вьёт гнезда, приди, кто за плечом стоит. Петя сидел неподвижно. Слишком неподвижно. Спина у него была прямая, но в этой прямоте уже было не напряжение, а что-то другое. Замирание. Как у человека, который услышал за спиной шаги и понял, что убежать не успеет. Ева смотрела на его затылок и судорожно просчитывала: сенсорная депривация, минимум света, минимум звуков. Мозг начнёт искать сигналы там, где их нет. В теории должно было сработать. В теории. Она чуть сильнее сжала пальцы на его плече. — Не таись, не хоронись, не прячься за углами, не засти глаз туманами. Выйди к свету, покажи своё лицо, скажи своё имя, открой свою силу. Ева наклонилась ближе. — Спроси Сущь, она здесь? Петя чуть заметно кивнул. Прайминг. Если всё пройдёт гладко, в памяти активируется категория «Сущь» и любые всплывающие мысли будут подводиться под её воздействие. В ситуациях неопределённости мозг чаще всего хватается за простые объяснения. Сам достроит. Сам поверит. Сам принесёт нужную картинку. — Спроси у неё, чего она хочет, — велела Ева. — Первое, что придёт в голову. Не думай. Просто слушай. Петя молчал. Минута. Другая. Пламя свечи качнулось, хотя окна были закрыты. Ева почувствовала, как по спине прошёл холодок, и тут же разозлилась на себя. Не хватало ещё самой поверить в собственный балаган. Воздух в комнате будто сгустился. — Она говорит, — выдохнул Петя. — Говорит, что я… что я должен… Голос оборвался. Он резко дёрнулся всем телом, будто его ударило током. — Петя? Он вскочил. Табурет опрокинулся с грохотом. Свеча дрогнула, воск потёк по подсвечнику. Ева не сразу поняла, что произошло, потому что Петя не смотрел на неё. Он смотрел в зеркало. Лицо стало белым, как мокрая простыня в больнице. — Она… — выдохнул он. — Она… Он попятился, споткнулся и ударился спиной о стену. Зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Две чёрные дыры вместо глаз. Он смотрел куда-то мимо Евы, туда, где в зеркале плясали тени. — Петя, посмотри на меня, — твёрдо сказала Ева, вставая. — Только на меня. Он не слышал. И вдруг его дыхание сбилось. Петя схватился за горло, будто почувствовал невидимую удавку. Пальцы впились в кожу, костяшки побелели. Он начал сползать по стене. Ноги подкосились. Руки мелко, неконтролируемо затряслись. Пальцы скребли по обоям, цеплялись за пустую стену, искали опору там, где её не было. Ева метнулась к нему, упала на колени и схватила его лицо в ладони. Кожа под пальцами была ледяной, мокрой от пота. — Петя. Смотри на меня. В глаза. Только в глаза. Он дёрнулся, пытаясь снова повернуться к зеркалу, но она резко вернула его лицо к себе. — Нет. Не туда. На меня. Его взгляд метался, не мог сфокусироваться. Белки наливались красным от лопнувших сосудов. Он хватал воздух ртом, судорожно, рвано, как рыба, выброшенная на грязный берег. — Дыши со мной, — приказала Ева. Она схватила его руку и прижала к своей груди. Под его ладонью бешено колотилось её сердце. Ну и пусть. Сейчас не до красоты. — Чувствуешь? Вдох. Выдох. Со мной. Раз. Два. Три. Четыре. Она начала дышать громко, нарочито, почти грубо. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Ещё выдох. Грудная клетка вздымалась под его ладонью, передавая ритм. Петя судорожно втянул воздух. Потом ещё. Рывками. С хрипом. — Хорошо. Ещё. Вдох. Выдох. Его всё ещё трясло. Крупная дрожь шла по плечам, спине, ногам. Зубы выбивали мелкую дробь. Ева держала его лицо в ладонях и заставляла смотреть на себя, хотя самой хотелось оглянуться на чёртово зеркало и проверить, что там. Вот идиотка. Даже сейчас. — Называй, что видишь, — сказала она. — Какого цвета мои глаза? Он моргал, фокус плыл, губы дрожали. — Давай! — приказала она. — Просто называй. — Серые... — голос хриплый, чужой, едва слышный. — Правильно. А волосы? Какого цвета? — Тёмные... Русые... С рыжиной? Не пойму. — Хорошо. А что на мне надето? — Кофта... Белая... И джинсы. — Отлично. Называй всё, что слышишь. Петя прислушался, но взгляд его снова начал уходить в сторону зеркала. — Ну же! — рявкнула Ева. — Смотри на меня! Только на меня! Три звука, давай! — Твой голос... Дождь... Сердце стучит. Она выдохнула и чуть расслабилась. — Два запаха. — Свеча... Краска. Она чуть крепче прижала его ладонь к своей груди, возвращая ритм. Петя смотрел на неё, и постепенно, судорожно, рывками, его дыхание начало подстраиваться. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Ещё выдох. Минута, две, пять, она потеряла счёт времени. Просто сидела на холодном полу, прижимая его руку к себе, и дышала. За них двоих. Когда он наконец выровнялся, когда лицо его перестало быть бледным, а дыхание стало ровным, она откинулась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но паника отступала. И в тот момент, когда адреналин спал, её накрыло ледяное, отрезвляющее осознание. Она поняла, что наделала. Как можно было не заметить чёртову травму? Он видел не просто воображаемую Сущь, которую можно изгнать красивыми словами и свечками. Он видел кого-то реального. У него, мать его, было ПТСР, и, судя по всему, с признаками психотического спектра. Ева вспомнила их первую встречу. Его опухшие веки. Кровавую россыпь капилляров в глазах. Вздутую вену на шее. Слова о танцующей женщине. Признаки удушья. Пазл не сходился, потому что она смотрела не туда. Она искала удобную мистику там, где торчал старый ужас, вбитый в тело так глубоко, что оно каждый раз снова начинало умирать. И она, идиотка, вместо того чтобы разобраться, полезла прямо в сердце его кошмара. С зеркалом. Со свечой. С голосом деревенской ведьмы. Как последняя тварь с гастролями. Её замутило от собственной глупости. Он доверился ей. Пришёл как к последней надежде. А она чуть не угробила его своим цирком. — Прости, — выдохнула Ева. — Я идиотка. Я не должна была. — Не… не надо, — перебил он хрипло. — Я сам не знаю, что это было. Она посмотрела на Петю. Он сидел рядом, такой же обессиленный, бледный и мокрый от пота. — Это была паническая атака, — сказала Ева тихо. — Из-за прошлого. Из-за того, что ты когда-то пережил. Я не знаю, что именно за дерьмо там случилось, но мне искренне жаль. И мне жаль, что я полезла туда со своим сраным зеркалом. Прости меня, пожалуйста, ещё раз. Он слушал молча. Смотрел не на неё, а в сторону, на стену. Потом перевёл взгляд на свои руки. — Хватит извиняться, — резко сказал он. — Слышишь? Хватит. Ева замерла. — Ты думаешь, я не знаю, что со мной что-то не так? — продолжил Петя, и голос его дрожал от злости, стыда или усталости. Скорее от всего сразу. — Я каждый день с этим живу. Каждую ночь. Но я не псих, поняла? Не псих. Я просто не могу это остановить. Она смотрела на него и вдруг поняла, что здесь его нельзя трогать грубо. Не сейчас. Для него это было важнее всего. Признать себя психом — значит рухнуть окончательно, стать не бойцом, не человеком Жигалина, не Петей, а поломанной вещью, которую можно списать. — Знаю, — сказала Ева. — Ты не псих. — Тогда что со мной? Почему она приходит? Она замерла, прежде чем ответить. А ведь она знала. Знала, как это называется. Знала техники. Знала, как возвращать человека в реальность, как строить безопасное пространство, как работать с интрузиями, флешбэками, с паникой, с телом, которое раз за разом проживает тот же ужас. Всё, чему её учили годы учёбы и практики, было у неё в голове. Проблема была в другом. Петя никогда не пойдёт лечиться. Никогда не скажет: мне нужна помощь. Для него это клеймо. Приговор. Дыра в броне. Такие, как он, скорее будут душить себя по ночам воспоминаниями, чем признают, что внутри что-то грызёт. Значит, придётся врать. Лечить его по-настоящему, но под прикрытием эзотерики. Ева уже обожглась один раз. Больше так нельзя. — Это твоя память, — сказала она наконец. — Есть воспоминание, которое застряло в тебе, как заноза. И когда что-то его цепляет, тело думает, что всё происходит снова. Поэтому ты видишь её. Поэтому не можешь дышать. Но с этим можно работать. Просто не так. Петя смотрел на неё долго. В его глазах были недоверие, надежда и такая усталость, что у Евы сжалось под рёбрами. — Я знаю, что облажалась, — сказала она. — Но дай мне ещё один шанс. Петя не ответил сразу. Сидел на полу, опершись спиной о диван, и смотрел куда-то мимо неё. Дыхание уже выровнялось, но лицо оставалось серым, злым, будто его только что вытащили из холодной воды и теперь он ненавидел всех, кто видел, как он захлёбывался. — Ладно. Давай попробуем. Только без жалости. — Без жалости. — И без этого взгляда. — Какого? — Будто я псих какой-то. — Я так не смотрю. — Смотри, чтобы не начала. — Не начну. — И никому. Ева поняла не сразу. Потом поняла. Вот оно. Главное. Не страх. Не приступ. Не женщина в зеркале. Позор. — Никому, — повторила она. Петя посмотрел на неё быстро, тяжело, проверяя, врёт или нет. Потом кивнул. Не ей даже. Себе. — Чай будешь? — спросила Ева. — Ага. Она поднялась и пошла на кухню. Руки всё ещё дрожали, фарфор стукнул о полку слишком резко. Вода из крана ударила по эмали раковины, и этот обычный кухонный шум вдруг оказался почти спасительным. Не зеркало. Не свеча. Просто вода, чашки и чайник, который давно пора было отмыть от накипи. Из зала донеслось: — А коньяк в услуги входит? Или за отдельную плату? Ева фыркнула. — Входит. Для особо пострадавших от моей колдовской некомпетентности. — Тогда двойной. — Обойдёшься. Он ничего не ответил, но она услышала короткий выдох. Почти смешок. И пока Ева гремела чашками на кухне, Петя остался сидеть на полу. Ему всё ещё было стыдно. Всё ещё хотелось встать, уйти, хлопнуть дверью и сделать вид, что ничего не было. Но она не сбежала. Не назвала его психом. Не стала смотреть так, будто он сломанный. И от этого, впервые за долгое время, стало чуть менее одиноко.