Тварь

Ровно в полдень Петя стоял на её пороге. Ева не спала с той минуты, как он ушёл. Адреналин схлынул ещё ночью, оставив после себя липкую, тягучую тревогу, въевшуюся под кожу, как запах дешёвых сигарет в занавески. Тело гудело от усталости, голова раскалывалась, во рту стояла сухость, будто она всю ночь жевала бумагу. Перед глазами всё ещё всплывали лица женщин, которым она звонила. Сухие губы. Испуганные паузы. Деньги в тумбочках, в старых кошельках, под бельём, в банках из-под чая. Где-то после трёх часов ночи её перестало трясти. Но не потому, что стало легче, а просто потому, что кончились силы. Она лежала на диване, смотрела в потолок и чувствовала странную, почти эйфорическую пустоту. Страх остался, но он был где-то далеко, за стеклом, как в аквариуме. Когда Петя появился, Ева даже не спросила куда. Было поздно для вопросов. В таких историях вопросы обычно задают до того, как сама открываешь дверь. — Готова? — спросил он без предисловий. Ева кивнула, схватила с вешалки куртку. Внутри всё дрожало, но она старалась не подавать виду. Петя шагнул в прихожую и достал из кармана пластиковую стяжку. — Руки. Ева посмотрела на стяжку с неподдельным интересом. — А это ещё зачем? — спросила она. — Мог бы хоть в кино сначала сводить. Или в кафе. А то сразу руки за спину. Я, знаешь, девушка старомодная. Люблю ухаживания. Петя не улыбнулся. Только подбородком показал: поворачивайся. — Чтобы в машине не выкинула ничего. — Какое доверие. — Поворачивайся. Она повернулась и завела руки за спину. Стяжка щёлкнула и сразу впилась в кожу. Туго, но терпимо. Пальцы сразу начали неметь. — Повязка. Серьёзно? — спросила она, когда он достал из другого кармана чёрную тряпку. — А ты как думала? Не положено. — Конечно, — усмехнулась она. — Регламент, протокол, всё дела. Прямо как в Генштабе. Он накинул повязку ей на глаза и завязал узел на затылке. Ткань была грубая, пахла машинным маслом, пылью и чем-то мужским, застарелым, как воротник куртки, которую носят годами и ни разу нормально не стирают. Висок сразу заныл. — Язык бы тебе тоже завязать, — буркнул Петя. — А язык за что? Язык — единственное моё оружие. Если его завязать, я вообще бесполезна стану. Буду просто красивым приложением к стяжкам. — Пошли давай. Больно борзая ты сегодня. Он взял её под локоть. Не грубо, но крепко. Ева шагнула и тут же споткнулась о порог. — Осторожно, — буркнул Петя и подхватил её сразу, без слов, будто ждал. — А ты сам попробуй, — прошипела Ева, вцепившись в его рукав. — С завязанными глазами, по лестнице и под конвоем. Потом расскажешь, как оно — осторожно. — Я бы не ныл. — Конечно. Ты бы героически молчал, пока летел мордой вниз. Петя коротко хмыкнул, но руку не убрал. Наоборот, придержал крепче. Они пошли вниз. Ступенька. Ещё одна. Ещё. Ева ставила ногу вслепую, каждый раз ожидая пустоты. Колено подламывалось раньше, чем подошва находила бетон. Тело дёргалось мелко и унизительно, как у старухи на гололёде. Петя держал крепко. Не тащил, но и не отпускал. Его плечо шло рядом. Слишком близко. От куртки пахло бензином, табаком, дешёвым одеколоном и холодной улицей. На каждом пролёте он чуть притормаживал, и она понимала: сейчас поворот. Странное чувство. Бояться человека и одновременно знать, что без него ты сейчас разобьёшь лицо о бетон. — Ногу ниже, — сказал он. Она послушалась. Вот же дрянь. — Идём, — буркнул Петя и потянул её вперёд. И она пошла. Куда деваться. На улице воздух ударил в лицо сыростью и бензином. Под ногами хрустнул мелкий мусор. Где-то хлопнула дверь подъезда, закашлял мужик, проехала машина. Мир продолжал заниматься своими делами, будто женщину со связанными руками выводили из хрущёвки каждую среду, между выносом помойного ведра и покупкой хлеба. Её усадили на заднее сиденье. Макушкой она чуть ударилась о край двери, прикусила губу и почувствовала во рту медь. — Спасибо, очень нежно, — процедила Ева. — Нежно у нас за отдельную плату. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Вот и всё. Машина тронулась. В салоне повисло тяжёлое молчание. Ева сидела, вцепившись онемевшими пальцами в край сиденья, и пыталась считать повороты. Направо, налево, снова налево. Потом, кажется, снова направо. Или нет. Машина качнулась, где-то снаружи глухо просигналили, колёса въехали в яму, и счёт рассыпался, как сахар из порванного пакета. — Не дёргайся, — раздался голос Пети. — Всё равно не запомнишь. Она промолчала. Только сжала зубы. Больше он ничего не сказал до конца поездки. Когда машина остановилась, её вывели и повели куда-то, толкая в спину. Под ногами сначала был асфальт, потом гладкий камень или плитка. Шаги гулко отдавались от стен. Холл. Лестница. Ещё лестница. Снова холл. Повязка въелась в кожу. Узел давил на затылок. Голова начинала раскалываться. — Стой, — сказал чей-то грубый голос. Не Петя. Ева замерла. Чьи-то руки полезли по её телу. Липкие, бесцеремонные, с короткими пальцами и неприятно цепкими ногтями. Рванули ворот куртки, прошлись по спине, пояснице, груди, бёдрам, ногам, будто она была не человеком, а мебелью. Пальцы задержались у живота. Потом выше. У груди. Ева втянула воздух через зубы. — Да чистая вроде, — лениво протянул один из голосов, закончив выворачивать карманы куртки наизнанку. На пол посыпались мелочь, пуговица, скомканный билет из трамвая. — А ты проверь лучше, — усмехнулся другой. — Мало ли, где она там свои штуки прячет. Ведьма всё-таки. Еву дёрнули за волосы, запрокидывая голову. Чьи-то пальцы проверили уши, за воротником, под мышками. От чужого прикосновения кожа захотела вылезть из тела и уйти отдельно. — Ничего, — констатировал тот же голос. — Хоть бы перо где припрятала, а то скучно. — Отвалите, — выдохнула Ева. — Всё уже обшарили. Может, ещё зубы проверите? Там золота нет, только пломбы. — Цыц, сука! — рявкнули в ответ. Но Ева не замолчала. Внутри всё кипело. Злость была лучше страха. Злость держала позвоночник. — А что, боитесь, я вам порчу наведу через трусы? Так я и без трусов могу. Только потом не жалуйтесь, что у вас там всё отсохнет. На секунду повисла тишина. Потом кто-то хрипло заржал. — Ладно, ладно, свободна, ведите её уже. Её грубо развернули и подтолкнули в спину. Она чудом переступила небольшой порожек и не споткнулась, а потом тяжёлая дверь за ней захлопнулась. Повязку сдёрнули резко, вместе с несколькими выдранными волосками. Она не вскрикнула, только часто заморгала, привыкая к яркому свету. Кабинет Жигалина был окружён с нескольких сторон окнами и ощущался аквариумом с затхлой, спёртой тишиной. Воздух не циркулировал, а тяжело лежал, насыщенный запахом дорогого дерева, сигарного дыма и чего-то ещё, едва уловимого, сладковато-гнилостного, будто забытый в вазе фрукт начал портиться за тяжёлой портьерой. Ева стояла на ковре, в трёх метрах от массивного стола. За спиной, у двери, стоял Петя. Расстояние до выхода измерялось не шагами, а долями секунды, за которые его пуля могла догнать её дважды. Она держала спину прямо, но внутри всё было сжато в ледяной, болезненный комок. Запах снова ударил в нос, и мозг, сволочь, автоматически начал работать. Ацетон. Камфара. Сигарный дым сверху, дорогой парфюм сбоку, а под ними сладкая, больная нота тела, которое прячет собственную поломку. Жигалин сидел в массивном кожаном кресле и даже не думал предлагать гостье сесть. Изучал её, как бракованную деталь, которую принесли на возврат. Пальцы мяли незажжённую сигару. — Ну, Евдокея ты моя Анатольевна... — начал Жигалин с ленивой, смакующей усмешки. — Откуда такая явилась и где ж ты, родимая, наукам-то таким обучалась? Ева облизала пересохшие губы. Голос не слушался, пришлось выдавливать слова: — Можно просто Ева. Я из… Но не успела она закончить, как Жигалин перебил её смешком: — Какая ж ты Ева, Дуня... Ева из ребра Адамова вышла. А ты, Дуська, из хрущёвки вонючей выползла, свечами обложилась и давай людей травками-муравками лечить. Он неторопливо выпустил дым, не сводя с неё глаз. В них не было ни гнева, ни страха. Только бездонная, усталая пустота хищника, который уже принял решение, но откладывает исполнение из чистого любопытства. — Петруччо говорит, ты что-то там видишь. А я думаю, что Шаховские тебе зрение поправили. Чтоб мне тут муть пущать. Шаховские. Слово упало в тишину, как камень в болото. Ева почувствовала, как напрягся Петя у неё за спиной. Ева не знала, кто такие Шаховские. Не знала, надо ли бояться этого имени больше, чем самого Жигалина. Но теперь знала другое: имя важно. Петя на него отреагировал. Значит, здесь есть чужая война. Чужие псы. Чужие хозяева. И она, дура, уже стоит между ними со связанными руками. Её встревоженный взгляд искал, за что зацепиться, и потому скользнул по бутылке «Ессентуки-4» на приставном столике, стоящей здесь явно не для престижа, а для постоянного, привычного питья. Скользнул по едва заметному выступу блистера с таблетками в кармане пиджака Жигалина. Нитроглицерин в постоянном доступе? Значит, сердце. А минералка? Диабет? Или проблемы с желудком? Ева вдохнула глубже, улавливая ту самую сладковатую ноту, которая пробивалась сквозь сигарный дым и дорогой парфюм. Не просто ацетон, а разложение. Гангрена? Диабетическая стопа? Взгляд задержался на его руках: сухая кожа, желтоватые ногти, на указательном пальце маленькая язвочка, прикрытая кусочком пластыря. Ева посмотрела Жигалину прямо в глаза. Не на него даже. Сквозь. Так лучше. Так страшнее. — От вас пахнет смертью, Сергей Михалыч, — сказала она тихо. — Сладкой, приторной. Я знаю этот запах. Так пахнет гниль. Вы уже давно это чувствуете, но боитесь признаться. И сердце. Оно работает с перебоями. Нитроглицерин в кармане — слабая помощь, когда смерть уже стоит за плечом. Жигалин не двинулся. Но цвет сбежал с его костяшек, сжимавших сигару. Они побелели. Его взгляд наконец изменился, и в нём появилась нечеловеческая, ледяная концентрация. Тишина в кабинете стала звенящей. — Кто тебе сказал? — спросил Жигалин. Всего три слова. Но в них было обещание мучительной смерти. Не быстрой. Не чистой. Такой, после которой пол моют долго. Ева заставила себя выдержать его взгляд. Под стяжкой запястья горели. — Мне сказал запах, Сергей Михайлович. Я просто умею складывать два и два. Сахар в крови превращает человека в сладкую падаль заживо. Вы это знаете. Я только называю. Она не отвела глаз. Она видела, как в его зрачках бушует буря: ярость, паника, желание немедленно стереть её с лица земли и страшная, всепоглощающая надежда, что если она это увидела, то, может быть... — Ты... — он начал и замолчал, пересиливая хрип в горле. — Ты можешь это... остановить? Ева медленно, с предельной осторожностью человека, разминирующего бомбу, покачала головой. — Нет. Гниль не остановить. Её можно только... отрезать. Медики вам это скажут. И, видимо, сказали уже. Но вы, вероятно, не слушаете. — Она выдержала паузу. — Но я могу сделать другое. Я могу увидеть того, кому вы не сможете сказать «нет», когда придёт время ложиться под нож. Кто, узнав про вашу слабость, первым поднимет на вас руку. Я могу найти крысу, что уже почуяла этот сладкий запах. И тогда... тогда у вас будет выбор. Кого отправить в небытие раньше: хворь или предателя. Жигалин молчал. Долго. Смотрел на неё, и в этом взгляде уже не было ни насмешки, ни гнева. — И это всё? — спросил он наконец. — Ты пришла пугать меня гнилью? — Нет, — сказала Ева. — Я пришла предложить сделку. Слово прозвучало нагло. Почти смешно. Женщина со связанными руками предлагает сделку человеку, который может приказать закопать её за гаражами и забыть до ужина. Прекрасно. Почти деловая встреча. — Сергей Михайлович, возможно, Петя уже сказал вам, ко мне уже ходят жёны и любовницы, — она заговорила быстро, чеканно, будто зачитывала диссертацию. — Это свалка сплетен. Сливной бачок чужих тайн. Но если дать мне правильную легенду и правильную аудиторию... Ко мне пойдут те, от кого зависит ваше дело. Не ваши люди. Чужие. Из мэрии. Из прокуратуры. Жигалин хмыкнул, но не перебил. — И ты будешь им сливать мои секреты? — усмехнулся он. — Нет, — сказала Ева и посмотрела ему прямо в глаза. — Я буду их секреты сливать вам. Она выдержала паузу. Слова должны были осесть в прокуренном воздухе, прилипнуть к коже, забраться под пиджак, туда, где лежал блистер. — Я буду вашим ухом в спальнях и на кухнях. Хотите знать, чего боится прокурор, что скрывает судья, кто из депутатов берёт взятки, а кто спит с женой конкурента? Хотите знать, кто из ваших людей предаст первым, а кто будет стоять до конца? Я это узнаю. Они сами принесут мне свои страхи, завернув в конверт с деньгами. Часть этих денег будет ваша. А информация — целиком. Тишина в кабинете стала густой, как мёд, в который уронили окурок. Жигалин смотрел на неё долго. Очень долго. Потом медленно откинулся в кресле. — Петя. Петя шагнул вперёд и остановился за её правым плечом. Близко. Слишком близко. Ева почувствовала тепло его тела и сразу разозлилась на себя за то, что почувствовала. — Отвечаешь за неё, — сказал Жигалин. — Новая квартира. Нормальная, не конура. Район приличный, чтоб клиенты не шарахались. Прослушку поставь. И чтоб кроме тебя к этим записям никто не лез. Она работает — ты слушаешь. Кроме тебя и клиентов ни с кем не базарит. Из квартиры без тебя не выходит. Он перевёл взгляд на Еву. В его голосе снова появилась ленивая, опасная насмешка. — И смотри у меня, Ева. Жигалин нарочно выделил её имя. Будто попробовал на вкус, как дорогой коньяк. — Если хоть одно твоё слово окажется пустым. Если я узнаю, что ты кому-то, кроме Петьки, шепнула лишнее… Он не закончил. Не нужно было. Жигалин посмотрел на Петю. — Убьёшь её. Ты меня понял? Петя молча кивнул. Без паузы. Без вопроса. Петя взял её за локоть. Пальцы сжались так, что боль прошла до кости. В этом прикосновении не было злобы. Не было ненависти. Только холодная тяжесть смертного приговора, который пока не привели в исполнение. Он вёл её к выходу. Ева не оборачивалась. И только когда тяжёлая дверь кабинета захлопнулась за ними, она позволила себе выдохнуть. Коридор. Лестница. Ещё одна лестница. Холл. Улица. Апрельский воздух ударил в лицо сыростью, бензином и почти свободой. Почти, потому что стяжка всё ещё жгла запястья, а приказ «убьёшь её» никуда не делся. Просто вышел вместе с ними на улицу. — Больно, — выдохнула Ева, потирая запястье, когда Петя наконец разрезал стяжку. Красная полоса осталась на коже. Ровная. Деловая. Как подпись. Петя посмотрел на след, потом на её лицо. Она знала, как выглядит: бледная, растрёпанная, с красными глазами, но почему-то всё равно живая. И, что хуже всего, с этим дурацким огоньком внутри. — Дура ты, — сказал он устало. Без злости, без презрения. Просто как констатация. — И почему же? Ева вскинула бровь, и в голосе проскользнула едва заметная усмешка. — Дура, что ввязалась, — повторил он, словно объясняя очевидное ребёнку. Она хмыкнула. Вместо того чтобы обидеться, вдруг расправила плечи. — Знаешь, Петя, а я, кажется, только что выиграла. Жива, на свободе, и Жигалин теперь мой самый ценный клиент. Неплохо для начала, правда? Он посмотрел на неё с лёгким недоумением, будто пытался понять, то ли она храбрится, то ли действительно больная на всю голову. Потом открыл заднюю дверь. — Садись. Она села. Дверь захлопнулась. Петя устроился за рулём, завёл мотор, но не тронулся. Смотрел прямо перед собой. В салоне пахло его одеколоном и бензином. — Жигалин сожрёт тебя, — произнёс он вдруг тихо и почти равнодушно. — Я таких видел. Она не ответила. Откинулась на сиденье, закрыла глаза. Уголки губ дрогнули в короткой, почти незаметной улыбке. Сожрёт? Ну-ну. Посмотрим, у кого зубы крепче. Машина тронулась. Город поплыл за стеклом. В груди вместо страха разливалось странное, пьянящее чувство. Она это сделала. Она выжила. Она в игре.