Жизнь, полная глупостей

Он ненавидит вечеринки. По крайней мере, именно эту. Или же предыдущую — ту, последнюю, на прошлой неделе, когда Мэттью упился так сильно, что утром ректорка университета нашла его в своем кабинете. Говоря начистоту, у него были крайне добрые намерения, потому что среди всех своих пьяных чувств он хотел поблагодарить ее за работу и за всякие плюшки для студентов. Но обрывать для этого самую красивую клумбу студгородка стоило вряд ли. Ровно как и вламываться в чужой кабинет. Марсиль бы, правда, его мысль поправила, — не обрывать, а выкапывать цветы с корнем, — но прямо сейчас Марсиль рядом не было. Где-то там, далеко-далеко впереди, мимо всей кухонной зоны, мимо арки, ведущей в общую гостиную, и спрятавшейся за ее углом лестницы, мимо группки студентов и аспирантов, танцующих в наушниках, мимо, вдоль и поперек всей этой вечеринки, очередной, столь обыденной… Где-то там точно есть Марсиль. За головами столпившихся рядом с ней девчонок и ребят, Бретт видит разве что ее макушку, а еще точно слышит смех — сегодня она с Майклом. Майкл лучше Трэвиса, потому что знает, почему девушкам так важно количество капелек, а ещё потому что не пытается понтоваться отцовской машиной. Ещё у него приятный голос. Последнее, правда, отнюдь не мнение Марсиль, но Бретт, успевший ещё три часа назад пожать Майклу руку при знакомстве, считает, что голос и правда хороший. Не то чтобы это так уж важно для Марсиль, но у Трэвиса он был скрипучий, будто просевшая дверца платяного шкафа. А у Майкла мягкий. И пахнет теплом. Где-то там, вдалеке, вновь звучит смех Марсиль. Качнув кружкой с немного отколотой ручкой, Бретт отпивает что-то, название чему не помнит. Оно, это самое название, смешивается с кучей других, уже выпитых им сегодня или просто попробованных… Сколько промилле уже пройдено? Марсиль смеётся. Пьяное сознание вычленяет этот звук само собой, потому что Мэттью уже точно вырубился где-то на полу, за одним из диванов. Он проспит так, в пьяном угаре, пару часов, а потом проснется и опять что-нибудь накуралесит. Марсиль будет смеяться до момента, пока не утащит Майкла следом за собой, в пустую спальню или любое другое, пустое, помещение. У нее будет секс. Завтра о Майкле никто уже и не вспомнит. Разговор о нем не придется ни к завтраку, ни к слову, а ещё… Задница затекла. Это ощущение не должно бы быть настолько внезапным и отчетливым, но оно врезается Бретту в сознание, что тот же угол столешницы, упершийся поперек ягодиц. Вся тусовка опять происходит в общей гостиной домика лингвистов. Да-да, вся тусовка переезжает в гостиную ещё час назад или даже полтора. Марсиль точно зовёт его следом. Бретт говорит, что подойдет через минуту. Бретт не идет. Бретт просто остается стоять, и смотреть, и пить… Вначале ведь было весело? Он мог бы спать сейчас в своей постели. Спасибо той самой, глубоко уважаемой Мэттью, ректорке, студенческие кровати достаточно удобные не только в жилых домиках, но и в больших корпусах общежитий. Да и сам университет, говоря откровенно, жутко крутой. Атмосфера, обстановка и все такое… Нелепость. У него затекла задница, он хочет вернуться в постель и он уже точно слишком пьян для каких-то одиннадцати часов вечера. В них, в этих самых вечерах, нет никакого смысла. На самом деле он ненавидит вечеринки. По крайней мере именно теперь… В этом году всё как-то совсем не складывается. Возможно, свое слово вносит год прошлый — великий год всех оторв, всех алкогольных отравлений и всех случайных постельных сцен. Ни ко вторым, ни к третьим Бретт себя причислить, правда, не может, но в этом году все ощущается как-то иначе. Дело в возрасте, верно? Двадцатипятилетние старики любят высокомерно и задумчиво разглагольствовать о том, что после двадцати приходит много мудрости и всяких разных переосмыслений. Бретт не знает, правы ли они, ему всего лишь двадцать один, да и тот исполнился месяца два назад. Но с вечеринками в этом учебном году не складывается от слова совсем. В этом можно обвинить ту Марсиль, которая опять его якобы бросила. Можно обвинить уснувшего на полу за диваном Мэттью, или алкоголь, или невкусный плейлист, негромко звучащий из гостиной, или даже — себя самого. Но с обвинениями у Бретта, в общем и целом, не складывается так же, как с этой вечеринкой. Он пьет. Он наблюдает, как из общей гостиной в кухню перетекают отзвуки веселья, дразня воздух невидимыми пальцами. А ещё он собирается вот-вот присоединиться… Это «вот-вот» длиться уже сорок минут, или полтора часа, или даже два с половиной. Каждая мысль о кровати, оставшейся где-то очень и очень далеко, в общем корпусе общаги для первокурсников, да-да, каждая мысль о ней ощущается такой сладкой и чувственной, что где-то у затылка даже появляется зуд неловкости. Зачем он приходит сюда? Возможно, все дело в прошлом учебном году. То обилие вечеринок, которое Бретт с радостью и восторгом взваливает на собственные плечи, оказывается важным этапом жизни, дает ему много опыта и… Ладно. Это все жуткое вранье, это явно не больше, не меньше, чем какие-то глупости — он не помнит и половину из тех ночей, которые начинаются в очередной общей гостиной. Это историки, это маркетологи, это его родные лингвисты или, да простят его боги, математики. Это просто алкоголь, просто веселье, беспамятство и кутеж. Возможно, все дело в том, что он успевает пресытиться им за весь прошлый год учебы. Возможно, все дело в том, что теряется смысл — под весом алкогольного опьянения с ним не случается ни большого, ни даже маленького чуда. Лягушка после поцелуя остается лягушкой, небо остается висеть там, где ему и место, или как там было… Марсиль говорит, что ему стоит больше пить, но это не работает. Он пьет больше — либо отрубается, либо начинает затирать что-то про щупальца латыни, пробравшиеся в большую часть языкового пространства; и ни то, ни другое не ведет его к любому хорошему знакомству. Или хотя бы к сексу? А с чего вообще началась эта мысль? Отопление ещё не включили, но в их с Нельсоном общей комнате, скорее всего, привычно тепло. При том, что Нельсон чрезвычайно жаркий, — это точно связано с его габаритами, но Бретт никогда не произнесет этого вслух, не-а, ни за что, — он очень любит тепло и заезжает в комнату вместе с небольшим электрическим обогревателем ещё в начале прошлого года. Поэтому в комнате всегда свежо и тепло. А Бретт ещё и белье новое постелил прошедшим утром. Или это было вчера? Мысли путаются примерно так же, как путался бы Мэттью, если бы был в сознании и привычно пытался одарить кого-нибудь комплиментами. Иногда это бывали девушки. Иногда, по случайности, парни. Трижды Бретт видел, как Мэттью спьяну подкатывал к кованному, фигуристому фонарному столбу на улице, и он не собирался забывать это никогда в своей жизни. Но фактов это не отменяет… Хотя, быть может, это и не ненависть. Он мог бы сейчас очень сладко спать в своей постели, но почему-то продолжает стоять и думать о том, что вот-вот присоединится к вечеринке. Надо сделать лишь шаг, верно? Марсиль говорила раньше, что ему просто нужно больше пить, а потом перестала. Количество алкоголя не играло никакой роли. Его взгляд не мог найти никого, кто бы ему понравился, а разговоры привычно не складывались. Разве что он начинал с большим рвением рассказывать про латынь, но, говоря откровенно, это не было конечной целью или хотя бы самоцелью. В его времена никого не интересовала латынь. Девушкам нравились парни с машинами, с деньгами или, к примеру, с мускулами. У Бретта было какое-то количество второго и какое-то количество третьего. Он определённо точно нравился девушкам. Только они ему почему-то не нравились вовсе. Количество алкоголя это не исправило. Поступление в университет — которое, конечно же, было задумано не ради поиска партнерши, — тоже ничем не помогло. Вечеринки были веселыми в прошлом году, а в этом опостылели ему вовсе, и ладно бы, хорошо, так бывает, но — за все время прошлого года он не успел найти никого, кто бы мог ему приглянуться. После совета пить больше Марсиль пыталась переключиться на советы по типу «поискать кого-нибудь в кафетерии/библиотеке/спортивном зале» или «поискать кого-то без вагины и с членом», но они оказались еще более нерабочими, чем самый первый. Положив руку на сердце, Бретт обошел и кафетерий, и библиотеку, и спортивный зал, и даже университетский музей. Иногда он гулял по чужим корпусам. Временами он даже заглядывал на чужие вечеринки в одиночку, без Марсиль или Мэттью. Никого, кто мог бы привлечь его внимание, будто бы не существовало. С вагиной. Или даже с членом… Что забавно, Марсиль тогда жутко сильно подавилась своим кофе, им с Мэттью даже почти пришлось ее откачивать — когда она предложила Бретту сместить вектор и он ответил, что давно бы уже его сместил, но он как бы не гей вовсе. От этого Марсиль не закашлялась. А потом Бретт сказал, что он даже не «бивалентный». После того, как она откашляла кофе, Бретт поклялся, что никогда в жизни не зайдет с этой шуткой на ее кафедру химии. Дважды поклялся, между прочим. А шутка ведь хорошая была. Или хотя бы не прям ужасная, верно? Слово «ненависть», пожалуй, действительно было не таким уж уместным тут. Ему просто хотелось вернуться в постель. Просто забрести в их с Нельсоном комнату, прокрасться, будто мышь, к своей кровати и забраться под одеяло. Эта мечта — о крепком сне и мягкой подушке, — была обречена на провал, потому что было уже слишком поздно — его стадия опьянения обещала ему увлекательный, чрезвычайно головокружительный и бессрочный перелёт при любой попытке лечь куда-либо. Могла ли помочь прогулка? Из общей гостиной вновь доносится смех Марсиль. Сегодня она с Майклом. С кем приходит Мэттью, Бретт не знает. Он, этот безбашенный Мэттью, возможно, влюблен в их ректорку. Это, конечно, шутка. Миссис Фортьер для него слишком стара. Судя по страничке с ее биографией на сайте университета, ещё немного и она бы годилась Мэттью в бабушки. Но разве же это препятствие для восхищения? Это — лишь глупые мысли. На самом деле у Мэттью есть девчонка. По крайней мере он так говорит. Они встречаются, якобы, ещё со школы, а потом она уезжает учиться в Европу… По случайности непреодолимых обстоятельств у Мэттью так и не получается познакомить ее ни с Бреттом, ни с Марсиль. Ни даже с Нельсоном, а они ведь соседствуют чуть ли не с самого детства. Да и тот факт, что учатся они все в одной школе, ему не мешает вовсе. Если уж говорить по-честному, Бретт считает эту девушку выдумкой, существующей ради того, чтобы Марсиль поревновала. Но Бретт не говорит. Просто стоит. Пьет что-то горькое и высокоградусное из кружки с немного отколовшейся ручкой. Вся компания — помесь лингвистов, химиков и, кажется, маркетологов, — перетекает из кухни в гостиную ещё до того, как они с Марсиль и Мэттью приходят. Бретт знакомится с Майклом. Сегодня Майкл за Трэвиса. И кто бы ни был завтра, Бретту очень хочется верить, что он не пожмет ему руку, потому что будет сладко спать в своей постели. Но завтра вечеринки, конечно, не будет. Все будут отсыпаться, кто-то попытается притвориться, будто похмелья не существует, а ещё… Нельсон никогда не приходит. Пару раз, ещё в прошлом году, Марсиль пытается затащить его обманом, но он не пьет, а анекдоты всегда рассказывает самые ужасные. Бретт в тайне верит, что он делает это намеренно. Иначе зачем все это, верно? За новым глотком не следует ни просветления, ни чуда. Кажется, это ром. Ну, у него в кружке прямо сейчас. А в проеме широкой арки, соединяющей гостиную с кухней, неожиданно появляется девушка. Кажется, ее зовут Линдси. Или Люси. Бретт не уверен, но Марсиль вроде говорила, что она уже пару лет встречается с «тем самым красавчиком из аспирантуры». Возможно, много дольше, но в связи с тем, что Марсиль только-только поступила на третий курс, она может судить лишь про последние пару лет. Бретт в свою очередь старается не судить ни о чем, потому что у него за весь прошлый год не получается сделать и четверти того, что Марсиль делает за два. Каким-то образом она умудряться завести чуть ли не две сотни важных, хороших знакомств, — и это не считая всех ее одноразовых парней, — а ещё знает все про всех. Бретту удается разве что перепробовать еду во всех столовых да кофейнях и составить список своих фаворитов. В столовой лингвистов, к слову, еда хуже всех. Просто на заметку. Черт. Лекси! Вот как ее зовут. Милая, тонкая, будто палка, она проходит мимо, в стороне от него, даже не поворачивая головы. По ходу кутается в свой огромный, дырявый свитер. Он выглядит поношенным, но это просто мода такая. Большие дырки, винтаж… Проводив Лекси взглядом, Бретт вновь возвращает его к гостиной. Каким-то образом макушка Марсиль успевает исчезнуть из самого центра веселья. И Майкла тоже нигде не видно, но, быть может, Майкл просто прячется за углом арки. Тут не такой уж хороший обзор. Сделав новый глоток чего-то, что, возможно, является ромом, Бретт вздыхает, так и не сглотнув, а после выплевывает все назад в кружку. Он тянется вперёд, становится ровно. Между делом потерев затекшие ягодицы, сливает весь оставшийся алкоголь в раковину и споласкивает кружку. В процессе ручка откалывается окончательно. Поставив кружку и положив ручку на сушку так, будто его здесь и не было, Бретт отступает на пару шагов в сторону. Оглядывается, чтобы никто не видел случайного акта его вандализма. Телефон показывает, что уже не одиннадцать — на часах высвечивается десять минут второго. А в домике лингвистов ведь не так уж прохладно… Почему Лука кутается в свитер? Ее, вообще-то, зовут Лекси. У Бретта просто мысли путаются. Спрятав телефон назад в карман, он одергивает полы бомбера, на пробу кутается в него, но в поддетой под низ водолазке и так немного душно. Водолазки, они ведь такие, совсем не дружат с ромом. Он бы, пожалуй, тоже хотел стать водолазкой. Но магии не существует. Быть может, стоит поспорить с Марсиль на деньги? Мол, месяц трезвости, а лучше бы месяцев десять — без алкоголя и без вечеринок. Марсиль, конечно, не согласится. Да и не то чтобы она всегда тащит их с Мэттью сюда силком. Все дело в новом учебном году, в увеличившейся нагрузке, а ещё в пресыщении… Обернувшись в сторону гостиной в последний раз, Бретт потирает лицо ладонью и уходит в ту сторону, куда только что ушла Лекси. В прихожей домика как обычно валяется куча из общей обуви. Попытка при входе поставить все аккуратно превращается в хаос благодаря всем курильщикам — на выходе обуваются, на новом входе сбрасывают кроссовки и туфли куда ни попадя. Засранцы, что ещё про них скажешь. Но свои кроссовки Бретт находит быстро. Обувается, смиренно усевшись на пол, чтобы случайно не клюнуть носом деревянные доски при падении. Стоит ему подняться на ноги, как из туалета, оставшегося за его спиной, раздается протяжный блевотный звук. Медленно, глубоко вдохнув, Бретт поднимает глаза к темному потолку и в надежде оборачивается себе за спину — гостиная полнится весельем, болтовней и бесшумными танцами. Какой-то парень действительно оборачивается, но не на звук. Он просто передает кому-то стакан с алкоголем. Говоря откровенно, это отнюдь не забота Бретта. Но за один прошлый учебный год у них в университет было двадцать три алкогольных отравления и кто-то даже, кажется, успел полежать в коме пару недель. Или кома была не в прошлом году, а годом ранее? Одна история с комой была точно. Какой-то парень тогда чуть не откинулся, бедолага. Но у Бретта путаются мысли, он пьян, а ещё где-то там, в далеком корпусе для первокурсников, его ждет если не спящий Нельсон, так хотя бы его собственная удобная постель. С чистым, свежим бельем! Естественно, он разворачивается и идет в туалет. Лекси просто немного перепила, она сейчас быстро проблюется, Бретт подержит ей волосы, а после они разойдутся. Возможно, ему достанется легкая, смущенная благодарность. Не то чтобы ему нужно что-то большее, но, впрочем, и не ради этой мелочи он возвращается. Люди ведь поступают так, верно? Предлагают помощь, когда кто-то в беде, например. Или, по крайней мере, спрашивают, нужна ли эта помощь. На стук в прикрытую дверь никто не откликается. Звук чужой тошноты уже смолкает, от него остается только невразумительное бормотание. Негромкий, гулкий удар. Выждав перед дверью общего туалета секунд пять, Бретт медленно открывает ее, заглядывает внутрь. Найти Лекси взглядом оказывается не так просто — каким-то образом ей удается забиться между комодом, на котором установлена раковина, и унитазом. Весь белоснежный обод заляпан красными брызгами. Приехали… — Эй, все в порядке? — быстро протиснувшись внутрь, Бретт прикрывает за собой дверь и оборачивается к ней же лишь на миг, но пьяное сознание не распознает мысль о том, чтобы позвать помощь, как стоящую внимания. Приоритет распределяется в сторону человека в беде автоматически. В пару шагов миновав какую-то тумбу, стоящую слева от входа, и раковину, он присаживается на корточки перед Лекси. Говорит: — Привет, меня зовут… Договорить не получается. Поперек горла сам собой становится ком, да и сама Лекси перебивает его тем самым бормотанием: — Почему тут… Так холодно… Черт, как же тут холодно… — она даже не смотрит на него. Вряд ли замечает его присутствие. Натянув свитер на ладони, трет их друг о друга, то и дело покачивает головой. Впрочем, голова ее явно покачивается сама. А лицо выглядит таким бледным, что ещё немного и будет белее унитаза. Не того, который рядом, конечно, потому что он перепачкан блевотой и следами крови. У Лекси немного испачкан свитер, пара передних прядей волос и рот. Но губы… Они еле заметно отдают синевой. Бретт тянется за телефоном вновь и тут же поднимается на ноги. Номер скорой набирать не приходится — это первый избранный контакт. Пару раз Марсиль говорит ему о том, что по этой причине он и не может никого себе найти, но после того, как четыре года назад у нее разрывается киста в яичнике и Бретт вызывает ей скорую меньше чем за минуту, она уже не бурчит ни единожды. Даже тырит у него это, забивая и себе скорую в избранные контакты первой. И заодно сдвигая номер Бретта на второе место… Пока идут гудки, он срывает несколько бумажных полотенец со стойки рядом с раковиной. Смачивает их, в один шаг вновь оказываясь перед Лекси. Заметить, как его шатает, не получается. — Ты слышишь меня? Лекси, слышишь? Я вызываю скорую, похоже, ты отравилась, — ничего не происходит. Одновременно с тем, как мечта об удобной постели быстро удаляется прочь, Бретт осторожно вытирает Лекси рот. Неуклюже пытается вытереть пару прядей, но это ничем не помогает — они только слипаются друг с другом ещё сильнее. Вышвырнув ком бумаги в унитаз, Бретт поднимается вновь. До того, как доходит до тумбы, гудки, наконец, обрываются. По ту сторону кто-то на станции скорой помощи университета снимает трубку. Он диктует адрес ещё до того, как ему задают самый первый вопрос или любой вопрос в принципе. Он называет имя. И даже говорит про отравление, но ответный вопрос о принимаемых препаратах ставит его в тупик. Да ещё и в тумбе не находится ни одного достаточно большого полотенца. Подхватив пару мелких, больше похожих на подножные коврики, он возвращается к Лекси. Та ещё в сознании, но уже начинает приваливаться к стенке комода, чтобы вздремнуть. Бретт аккуратно встряхивает ее за плечо, говоря: — Эй, Лекси, посмотри на меня, пожалуйста. Ты принимаешь что-нибудь? Антидепрессанты или ещё что? Ты ела перед вечеринкой? Лекси? Ему в ответ раздается лишь невнятное бормотание. О том, что его здесь быть не должно, и снова о холоде. Как будто не у них за окном начало осени? У них за окном, вообще-то, уже перевалило за час ночи. Добиться от Лекси какого-то вразумительного ответа так и не выходит. Администраторка станции пытается успокоить его, говоря, что все в порядке и нет ничего страшного. Во-первых, скорая уже выехала. А, во-вторых, Бретту нужно просто ее дождаться и не давать Лекси заснуть. Все ведь так просто? Это самые легкие инструкции в его жизни, ей-богу. Укутать в теплое, не давать уснуть и… На мгновение посреди разговора с администраторкой ему кажется, будто дверь туалета приоткрывается, но когда он оборачивается, там никого нет. Дверь прикрыта все так же, только покачивается перед его пьяным взглядом. Прежде чем положить трубку, администраторка просит его проверить следы уколов инсулина на животе, чтобы хотя бы исключить из списка возможных заболеваний диабет. — Да, одну секунду, повисите, пожалуйста, на линии… — отложив телефон на край комода, Бретт между делом трет лицо ладонью. Но времени на то, чтобы вновь возвести глаза к потолку или помечтать об уютной постели, совершенно нет. Обняв ладонями лицо Лекси, он поднимает ее голову повыше и пытается перехватить взгляд. Получается так себе. — Я сниму с тебя свитер, хорошо? Мне надо проверить твой живот, и вместо него я дам тебе свою куртку, договорились? Слышишь, Лекси? — возможно, он говорит с ней совершенно попусту. Все было бы много проще, если бы он знал ее полное имя, — или для начала его знала Марсиль, ага, — потому что тогда администраторка могла бы быстро пробить ее университетскую карту по базе. Однако, у них, у нее да Бретта, было только имя, которое много больше походило на собачью кличку. Ни среди студенток, ни среди аспиранток и магистранток никаких «Лекси» не существовало. Тяжко и пьяно вздохнув, Бретт опускает руки ниже, обнимает одной Лекси за плечо, а другой тянет ее свитер вверх. Толка от него и так никакого. Вязка, конечно, плотная, но весь этот винтаж… В сыре и то меньше дыр, чем в этом свитере. А Лекси поддается на удивление легко. Даже сама кое-как приподнимает руки вверх. Если бы в мире выдавали медали самым мирным пациентам с отравлением, она точно оказалась бы одной из награжденных. По мнению Бретта, лучше бы она просто не пила. Однако, кнопки обратной перемотки у реальности не было. Отбросив свитер на пол, он кое-как отстраняется, еле держась на корточках и одновременно держа Лекси за плечо, чтобы она не прижималась к холодному кафелю стены — света в туалете оказывается достаточно, чтобы и пьяным взглядом увидеть мелкие точки синяков от уколов. — Черт… Да, кажется, у нее диабет! Алло, вы слышите? Я нашел следы уколов на животе. Пока он тянется за телефоном и пытается стащить один рукав куртки, Лекси вновь откидывается на стенку комода. Заодно встречается спиной с кафельной плиткой. Стон из нее вырывается такой же страдальческий и больной, как вся эта ситуация. Но скорая уже едет. Но приедет она быстро — в такой-то час да по улочкам студгородка. Но администраторка делает, кажется, невозможное: она находит медицинскую карту Лекси в базе университета. Только с помощью имени да диабета? Вау. Возможно, будь Бретт не настолько пьян, он бы не восхититься этим так уж сильно, но здесь и сейчас это мысленное «вау» распространяется вдоль его тела резонансом облегчения и восторга. Вновь получив подтверждение о том, что скорая скоро прибудет, он кладет трубку, а после, наконец, стаскивает куртку прочь и накидывает ее Лекси на плечи. Кажется, она бормочет что-то, похожее на благодарность, но Бретту хватает и того, что она помогает ему вдеть свои руки в рукава. Ее запястья оказываются такими тонкими, что ему на мгновение хочется пьяно заплакать. Как в детстве, во время просмотра Бемби или типа того. Звери ещё ладно, но люди, нет-нет, люди вообще не должны быть настолько тонкими, мелкими и хрупкими, это просто жестокое попустительство! Впрочем, он так и не плачет. Отвлекается на сброшенные рядом полотенца и, потянувшись к Лекси всем собой, аккуратно приподнимает ее над полом одной рукой. Тут даже не хочется думать — это он такой сильный или она такая легкая. Подсунув под нее полотенца, Бретт усаживает ее назад на пол. Если рассуждать категориями человечности и морали, это определенно условно хороший поступок. Он помогает человеку, оказавшемуся в беде. Он вызывает скорую, он даже отдает свою куртку, — пусть это и чистая случайность, что она его любимая, — а ещё он старается быть обходительным. Но все будущие недели рассуждать именно так совершенно не получится. Бретт будет думать только о том, почему не застегнул свою куртку на Лекси до того, как потянулся к унитазу. Марсиль скажет, что он был пьян и он ни в чем не виноват. И Мэттью будет согласно качать головой, вновь и вновь повторяя что-то про «охоту на ведьм». А все равно ведь… У всего есть корректная последовательность действий. Сначала надо застегивать куртки — потом смывать кровь в унитазе. Верно же? Усевшись назад Лекси оказывается выше ровно на три небольших, сложенных полотенца. Она ещё еле-еле находится в сознании, моргает слипающимися глазами и, кажется, вновь бормочет что-то. Бретт не смотрит на ее губы, потому что что-то внутри него отзывается страхом в ответ на этот неестественный цвет. На ее лицо, болезненно бледное, он бы тоже не смотрел, но тут уже выбирать не приходится — ему надо следить, чтобы она не спала. Поднявшись на ноги и чуть встряхнув успевшие затечь колени, он смывает все, что есть в унитазе. Закрывает его, следом открывая вновь — скорая ещё не приехала, да и Лекси выглядит так себе, уж лучше пусть крышка унитаза будет поднята. Оглядевшись вокруг в попытке найти ещё какие-нибудь полотенца, чтобы укутать ими дрожающую девушку, Бретт лишь тяжко вздыхает. Обернувшись к ней, случайно задевает взглядом ее грудь в бюстгалтере и тут же усаживается на корточки вновь. Он вспоминает о том, что нужно застегнуть на ней свою куртку, вовремя как никогда. Но, впрочем, слишком поздно. — Ты что, щенок, совсем страх потерял, а?! Вначале звучит крик. Впрочем, это отнюдь некорректно, ведь сначала точно открывается дверь — чужой ор оказывается таким громким и бьется о кафельные стены с такой силой, что Бретт дергается. По случайности, пьяными пальцами, выпускает из рук и молнию, и застежку. Это, конечно, случается во благо, потому что уже в следующее мгновение неведомая сила — больше похожая на божественную, настолько страшной она ощущается, — вздергивает его на ноги. Не стоит ведь вновь говорить о том, что он пьян? В собственной голове он выглядит чрезвычайно расторопным в том, чтобы оказывать первую помощь. Да и язык у него ничуть не заплетается. Но какой он там, в реальности… На ногах Бретт не удерживается. Ему и не нужно. Все та же сила — да простят его боги, но вот чем он заслужил подобное, а, — швыряет его прочь, и новыми, злыми руками Бретт оказывается выкинут из туалета в коридор. Здесь стоит отметить, что гиперболизация не приходится к месту. Неведомая сила, ещё и орущая, действительно является божественной. Иначе и быть не может, нет-нет, иначе просто не получится, потому что в Бретте почти метр девяносто в высоту и около сотни кило веса. Если бы им с Лекси нужно было бы встать на линию спектра, чтобы сравнить их объемы, они оказались бы на его разных концах, вот в чем дело. Поэтому — чужая сила явно божественная. И на ноги его вздергивает, и прочь швыряет… Удар спиной о стену коридора оказывается таким сильным, что позвоночник перетряхивает. Бретт моргает слепо раз, моргает уже более чётко второй. Перед его глазами появляется самая чудная картина в мире и это, конечно же, сарказм — его зовут Рэй, Рэймонд, и он двухметровый парень Лекси. «Тот самый красавчик из аспирантуры», вот как Марсиль его пару раз называла. Что ж. Глаза у него дикие настолько, насколько они могут быть только у взбешенного и пьяного парня, который застает свою не менее пьяную девушку в туалете с кем-то другим. А ведь можно же было просто свалить отсюда ещё пару часов назад… Его, Бретта, сознание притворяется, будто немного трезвеет из-за значительной дозы адреналина. Он уже выделился в тот момент, когда Бретт увидел бледную, проблевавшуюся кровью Лекси, но теперь доза оказывается больше, потому что тогда была в опасности именно она. Сейчас — выход был только один и он находился ровнехонько справа от Бретта. Быстро настолько, насколько это возможно, оглядев еще двоих парней, стоящих внутри туалета, на пороге, и третьего, стоящего как раз в коридоре, Бретт к собственному сожалению пересчитывает их — количество не радует. Все пьяные и уже набычились. Толпа в гостиной, кажется, услышала крик. Она потихоньку начинает двигаться в их сторону, то одной, то другой головой выглядывая из широкой арки. Объяснять Рею что-либо бессмысленно, верно? Бретт мог бы. Бретт может быть очень красноречивым, а ещё крайне доходчивым. Но, во-первых, Рэй смотрит на него так, что легче за секунду обрести суперспособность и просочиться сквозь стену, только бы избежать драки. А, во-вторых, Лекси неожиданно говорит как-то уж очень звонко: — Ой-ёй… — и дернувшись в сторону унитаза, снова чем-то блюет. Конечно же, это кровь. К счастью, скорая уже вызвана, но, к неудаче Бретта, они смогут увезти только одно живое тело. За его, мертвым, приедут уже коронеры. Потому что Рэймонд оборачивается к своей девушке, потому что он вскидывает глаза полные бешенства и ужаса к Бретту, а ещё орет: — Чем ты, сука, ее накачал, а?! Бретт тратит меньше секунды на то, чтобы мысленно извиниться перед Лекси, и просто срывается с места. Так иногда бывает. Они все молоды, они горячны и некоторые из них, к тому же, непроходимо тупы. Какой смысл пытаться объяснить что-либо, пока бугай в два метра ростом превращает твое лицо в фарш? Для начала Рэю нужно будет успокоиться. На это потребуется какое-то время, а у Бретта, между прочим, очень простая жизнь: первый избранный контакт в его телефоне это скорая помощь университетского городка, а следующий — это мама. Марсиль, между прочим, считает это второй причиной отсутствия у него отношений. Иногда она и правда бывает несносной, но жизнь не всегда складывается так, как ее могут видеть человеческие глаза. Бретт, конечно, не два метра ростом, но в свое время занимался боксом. Мама настояла. Чтобы он умел защищать себя и всякое прочее. Он точно мог бы уделать Рэя сейчас в пару ударов, он был ниже его сантиметров на восемь, не больше. И какой в этом был бы толк? Папа всегда говорил, что подраться каждый дурак сможет. Бретт дураком не был. Не говоря уже о том, что в воскресенье планировал съездить домой, на семейный ужин, и заявляться туда с синяками определённо не собирался… Так иногда бывает. Вместо того, чтобы сложить два и два в четыре, Рэй складывает их в минус двенадцать — как бы ни испугала его кровь в рвоте Лекси, злость побеждает быстрее любого здравомыслия. Почти выбив собой входную дверь на бегу, Бретт запинается о собственную же ногу и чуть не скатывается кубарем по ступеням. Между делом, проверяет на месте ли телефон. Куртку вернуть уже явно не получится, и в этом есть большая-большая грусть, но сильно расстроиться не получается. Рэй со своими парнями вываливается из домика лингвистов следом за ним. Он орет так громко, что, вероятно, будит собственным криком пару соседних домиков. Бретт даже не пытается оглянуться, только бежит прочь ещё быстрее. Как там было, а? Теплая, уютная постель с чистым бельем, да? И мирно спящий Нельсон на соседней кровати? Что ж, мама точно будет гордиться им, если он случайно не сдохнет в пьяной драке этой ночью, но много лучше будет, если она вообще никогда об этом не узнает. Бретт бежит прочь так, как не бежал, пожалуй, ни единожды в своей жизни. Его начинает подташнивать ещё до того даже, как он выбегает на широкую Wesbrook, которая тянется от одного края студгородка до другого. От неограниченной территории домиков разных факультетов до нее идти пешком минут пятнадцать, но на бегу и жизнь, и расстояния оказываются крайне юркими. Возможно, Бретт справляется минуты за две. Может и больше, но самое плохое — Рэй все еще бежит следом. И его друзья тоже. Хотелось бы верить, что им хватило ума оставить кого-нибудь с Лекси, вот о чем Бретт думает прежде, чем понимает, что бежит прямиком к своей общаге. Та располагается чуть ли не в двух шагах от береговой линии, и это совершенно противоположная часть студгородка. Прошедшим вечером они добирались до этого домика на машине Майка — потому что у Бретта прав не было, а старенький Ford Мэттью недавно опять увезли в ремонт. Их могла бы повезти сама Марсиль, но ей всегда нравилось сидеть на пассажирском много больше, чем возить кого-либо. Поэтому ехали с Майком. При чем здесь это? Мысли путаются, но та, что отвечает за сохранность хоть какой-то конфиденциальности, заставляет Бретта свернуть влево по Wesbrook так резко, что он чуть не врезается в первый же фонарный столб. Только плечом его задевает, припуская ещё быстрее, чем до этого. Никакой надежды на то, что ему удастся прибиться хоть куда-нибудь и спрятаться, не существует. На часах стрелки уже близятся к двум ночи. Все адекватные давно спят. Ему же просто нужно продержаться дольше, чем сможет взбешенный и напуганный Рэймонд… А все-таки, хоть кто-нибудь остается с Лекси?! Оценить ночную свежесть ранней осени не получается. На улице так хорошо, что прогулка была бы отличным решением — если бы Бретт, например, ушел раньше. Ему, вообще-то, даже не нравятся эти вечеринки. Он их, черт побери, ненавидит всем своим сердцем! Но спасаться уже негде. В ночной тиши звучит разве что его топот, а ещё окрики Рэя. Он обещает сломать ему хребет, но оставить его жить. Прелестно. Бретт ведь именно так собирался преобразить свою жизнь в двадцать один год, да? Чем дольше он бежит, тем сильнее его начинает тошнить. В какой-то момент рвотный ком даже тянется вверх по пищеводу, но Бретт с усилием сглатывает. Пьяно оглядывается на бегу, в надежде увидеть хотя бы одно освещенное окно или — хотя бы, — патруль студенческой охраны. Ни на то, ни на другое ему не везет вовсе. Чуть вдалеке, по другую сторону Wesbrook, горят потолочные окна в здании ледового катка, и это определенно самый худший вариант, чтобы спрятаться, потому что сам Бретт, как минимум, ни разу не был в этом здании, а ещё, как максимум, не знает, насколько хорошо в нем ориентируется Рэй. Но по пространству проносится полный гнева рев: — Я убью тебя! Клянусь, я убью тебя голыми руками, если ты не остановишься прямо сейчас! И ведь ему хватает воздуха на то, чтобы проорать это… Какая нелепость. Весь прошедший вечер. Вся эта ночь. Какова вероятность, что, протрезвев, Рэй станет немного адекватнее? Ничего-ничего, Лекси увезут на скорой, помогут ей прийти в себя, и она все объяснит сама. Если, конечно, что-нибудь вспомнит. Бретт никогда прежде не молился, — его семья просто не была религиозной, — но ради этого выучит хоть три молитвы, хоть пять. И за здравие Лекси. И за собственный упокой. Так, на всякий случай. Прямо сейчас он зачем-то перескакивает газон длинным прыжком и выносится на проезжую часть. Если внутри здания катка горят окна, значит хотя бы одна дверь открыта. Вряд ли тот, кто есть внутри, сможет его спасти, — на должность охранника или чистильщика льда обычно нанимают хрупких старичков, — но, возможно, у него получится спрятаться. А если нет, придется драться… Это не понравится никому, в первую очередь самому Бретту. Возможно, не будь он пьян, ситуация не воспринималась бы такой трагичной, но прямо здесь и сейчас ему почти до слез жалко бить этих идиотов. Ей-богу, в следующий раз, когда Марсиль позвонит, чтобы пригласить его на очередную вечеринку, он просто бросит трубку. Вот возьмет и бросит ее. Проезжая часть оказывается предсказуемо пустой. Он пересекает одну дорогу, пробегает по зеленому островку и, уже перебегая вторую, слышит, как кто-то за его спиной с громкими матами падает. Стоит ли бояться тех, кого сможет уронить и низкий бордюр? Бретт просто не оборачивается. За свою жизнь он посмотрел достаточно фильмов ужасов, а ещё недостаточно много целовался, чтобы совершать сейчас настолько вопиющую глупость. Говоря откровенно, он не целовался ни единожды. Ему определенно точно нельзя было оборачиваться, если он ещё хотел жить или хоть с кем-нибудь поцеловаться. Чем ближе к нему оказывается огромное здание катка, тем призрачнее ощущается надежда найти вход. Издалека оно ещё выглядит маленьким, ну, каток и каток, верно? Они не такие уж большие… Ага. Как же. Вблизи здание просто громадное. Внутри него мог бы спрятаться целый стадион. Пока у самого Бретта внутри нет ничего хорошего, начиная от предчувствия и заканчивая крайне паршивой, алкогольной тошнотой. Но — ему везет. Возможно, это тоже что-то божественное. Типа благословения. Или хотя бы милосердия… Он просто хотел помочь чертовой девчонке, которая чертовски траванулась, да простят его боги, но в чем он виноват, а?! Главная дверь оказывается незаперта. Бретту на мгновение даже кажется, будто он начинает сходить с ума в пьяном угаре, но, дернув ручку во второй раз, сильнее, он и правда открывает дверь. Миг в миг в металлический каркас рядом с его головой прилетает камень. Хороший такой. Размером с кулак. Бретт проваливается в здание ледового катка, будто в кроличью нору, и срывается с ног ещё быстрее, чем до этого. А они ведь могли поговорить, могли обсудить все, как цивилизованные люди или, хотя бы, джентельмены! Но нет. Не в этот раз. Здесь и сейчас Рэю хотелось поиграть в людей доисторических. Не стало бы удивительным, если бы он по пути еще и палку где-нибудь раздобыл. Огромную такую дубинку, карикатурную, как в мультиках. Вопреки всем ожиданиям, в холле оказывается темно. Табличка, указывающая направление, висит под потолком, но Бретт даже не пытается вглядеться в нее. Он тут не на экскурсии. Он просто пытается спасти свое лицо от чужих кулаков и чужие головы — от собственных. Только бы, только бы, только бы не заявиться на воскресный ужин с родителями побитым… Пол, его старший брат, ведь не станет сидеть сложа руки: и сам, и по стопам уговоров мамы столько шума поднимет в университете, что потом Бретт придется еще самому перед Рэймондом извиняться. На табличке, висящей под потолком, наверное, указан путь и на каток, и в раздевалки, и в какие-нибудь подсобные помещения. Во тьме холла ее не видно совершенно. Да и та лестница, к которой Бретт сворачивает, не сильно приметна. Он вообще не к ней бежит, просто случайно замечает какой-то закуток — спрятаться там не успевает. В холл как раз заваливаются Рэймонд и его друзья. Кто-то орет, указывая всей толпе направление… Чем дольше длится этот абсурд, тем больше начинают гореть легкие и тем сильнее внутри бурлит тошнота. Бретт даже не помнит, сколько выпил. Там точно был ром, а ещё на нем закончилась жизнь чьей-то кружки. Где-то между третьим и четвертым этажами ему очень хочется верить, что эта кружка не была из категории любимых. Но все же — кто-то ведь остался с Лекси, да?! Узнать об этом уже не получится. Четвертый этаж оказывается последним, дальше бежать некуда. Распахнув дверь коридора, Бретт застывает на пороге разве что на мгновение — влево или направо? Он, вообще-то, ни единожды не целовался, но налево он не ходит точно. Какая нелепость. Нашел о чем думать в такой момент… Впрочем, налево бежать и не стоит — шагов через тридцать коридор в той стороне заканчивается небольшим окном. Как бы там ни было, но прыгать с четвертого этажа ради того, чтобы избежать драки, Бретт не будет. Он, конечно, пьян, и да, возможно, он немного драматизирует габариты Рэя, но прыжок из окна это уже точно перебор. Так ведь…? Он просто убегает направо. Будто издеваясь, коридор начинает двоиться перед глазами и плясать. Кажется, даже вытягивается немного. К моменту, как Бретт врезается плечом в одну створку двойных дверей, дверь лестницы открывается с грохотом. На секунду ему кажется, что дверь заперта. Плотная, выбеленная и с пластмассовой поверхностью, да-да, именно она, Бретт даже не знает, куда она ведет, но ему действительно кажется, что она заперта — на одну долю секунды. В следующий момент она открывается под его весом внутрь помещения и он просто падает на пол. Под ладонью ощущается мягкое, чуть пружинящее покрытие, в глаза бьет возмутительно яркий свет. И новый вдох ощущается ещё более холодным, чем все прошлые. Даже не пытаясь разобраться до конца, где он оказался, Бретт видит проход между сиденьями, что ведет к ледовой арене, и, быстро подскочив на ноги, сбегает вниз. Самая ближайшая дверь выхода на арену оказывается не слишком далеко. Позже Марсиль, конечно же, спросит его, на что он рассчитывал. Это и Мэттью с Нельсоном будет интересно. Бретт, естественно, не признается им, что хотел просто уползти от Рэя и его идиотов по льду. Он скажет что-нибудь про алкоголь, про затуманенное сознание и про… Он ведь придумает какую-нибудь стоящую отговорку, да? Если он выживет, ему, пожалуй, будет очень плевать, насколько большим идиотом он себя выставит. Сейчас же он в пару дерганых движений поднимает засов на дверце, открывает ее и сразу же опускается на карачки. Он даже не пытается побежать по льду, потому что это не имеет никакого смысла — во-первых, он пьян. Во-вторых, он ни единожды не катался на коньках. Зато вон как хорошо он марафоны бегает, ну! Это не успокаивает. Мысль ощущается ещё более тупой, чем вся эта ситуация. Даже не пытаясь прикрыть за собой дверцу, Бретт отползает как можно дальше от нее и вжимается спиной в высокий барьер. Почти сразу он слышит, как белая, пластиковая дверь распахивается с грохотом. Между прочим, ему удается отлично оторваться от Рэя. И теперь он на льду. И, даже если Рэй решит пойти следом, Бретт будет отползать от него прочь так долго, как сможет. Заодно по пути у него получится ответить и за то, что он сделал, и за то, чего не делал вовсе. Идеальный, самый лучший в мире план, разве же нет?! От входа на арену раздается очередной, задыхающийся рев: — Где он? Где эта паскудная, мерзкая мразь, а?! — дыхалка у Рэймонда и правда хорошая. Он орет так, что эхо начинает сходить с ума. Бретт по наитию лишь крепче прижимается спиной к барьеру, втягивает голову в плечи. Он пытается пододвинуть себя ногами, но подошвы кроссовок скользят по льду. А ладони уже колет холод. И задницу, к слову, тоже. Как долго он сможет здесь вот так просидеть? Эта мысль становится последней. Пока взгляд бежит по пространству, в попытке привыкнуть к яркости освещения, и ноги бессмысленно скользят по льду, он думает, думает, думает… Каток не пустой. Ладно бы здесь была машина для уборки льда, но все оказывается много хуже — его взгляд натыкается на человека. Высокий, искусно выходящий из очередного прыжка парень. Он приземляется на лед с такой простотой, будто был изначально создан для того, чтобы летать, и лишь сейчас решил снизойти до ходьбы. Бретт забывает сделать вдох, вместо этого впиваясь взглядом в черные волосы, собранные в расслабленный пучок, и длинные, удивительной красоты ноги. От того движения, которым парень тормозит на льду, у него заходится сердце. Его биение, неожиданно громкое и сильное, ощущается где-то посреди горла. Ноги же замирают сами собой, прекращая любые попытки вжать тело в барьер ещё сильнее. Парень смотрит на него, вытаскивая из уха один наушник. И Рэй орет вновь, много ближе, чем прежде: — Я спрашиваю тебя, где эта паскуда, а?! Он тронул Лекси! Он, блять, тронул ее! Бретт не уверен, что слышит его голос. Бретт вообще не уверен, что слышит хоть что-нибудь, кроме собственного сердца, которое… У него ровный нос. У этого парня, который оглядывает его без единой эмоции симпатии, да-да, у него ровный нос, тонкие и аккуратные губы, а ещё очень светлая кожа. Он выглядит стройным, но крепким, и Бретт чувствует, как у затылка спазмируется желание увидеть его ближе. Спину, шею, а ещё… Плечи. Они выглядят широкими, но не огромными. Сильными, как у любых фигуристов. Когда он сдвигается в места, подъезжая на коньках немного ближе, Бретт забывает напрочь и оправдаться, и произнести хоть что-нибудь. Этот парень ведь сдаст его, верно? Ни единой мысли об этом не появляется. Бретт смотрит на него, видя перед собственными глазами, как приглашает его на свидание. Или накидывает ему на плечи свою куртку. Не ту, которая любимая, потому что она теперь у Лекси, она утеряна навсегда, но у него есть ещё парочка других, тоже классных. Или даже — гладит его по щеке. Парочки ведь делают что-то подобное друг с другом, да? Этот парень на коньках… Он выглядит настолько красивым, буквально идеальном, что Бретт только зубы сжимает крепче. От бега, от резко вскинувшихся чувств, а может и просто по случайности — он чувствует, что вот-вот сблюет. Уведя взгляд прочь от него, парень рявкает: — Пошел прочь с моего льда, Рэймонд! Живо пошли прочь все, чертова пьянь! Вскинувшись, его рука указывает в сторону. Голос оказывается холодным и повелевающим. Бретт даже не замечает, как вжимается в стену барьера крепче — он смотрит лишь на него. Длинные ноги, крепкий корпус тела… Леггинсы на парне явно теплые, черные, а шорты совершенно короткие. Бретт, наверное, смотрит на него бедра слишком долго, но когда вновь поднимает глаза выше, легче не становится. Этот парень, кем бы он ни был — он похож на божество. Одного движения его руки оказывается достаточно, чтобы заткнуть Рэя и выгнать его. Кажется, он огрызается напоследок, но вместе со своими друзьями убегает куда-то прочь, в соседнюю дверь выхода с катка. Парень провожает их взглядом, пока бегущий топот не затихает. Сам Бретт — просто смотрит на него и думает о том, что у него очень по-глупому растрепались волосы. Вон та прядь, рядом с ухом, ее ведь нужно поправить и… Когда парень поворачивает к нему голову, не вздрогнуть не получается. Он не выглядит страшным, честное слово. И не пугает совершенно. Но Бретт чувствует себя так, будто вот-вот сблюет, а ещё у него сердце заходится. Никогда в собственной жизни он не видел кого-то, кто был бы… Этот парень. Он похож на бога. Высокий. Великолепный. С гордо поставленной головой и прямой осанкой. Когда его нога отталкивается ото льда вновь и весь он направляется в сторону Бретта, тот разве что нелепо хлопает ладонями по льду — он хочет немного пригладить волосы и поправить ворот водолазки, который впился ему в горло, но задница издевательски скользит по льду. Чтобы просто не распластаться у чужих ног, Бретт все-таки оставляет ладони на льду. Те уже больно режет от холода, но… Какое значение это имеет? Этот — парень. Он подъезжает медленно. Величественный, такой красивый, что кишки скручивает болью, а ещё идеальный… Когда он тормозит в шаге от Бретта и опускается на корточки, Бретта понимает, что забыл, как говорить. Ему надо поздороваться, верно? Вверх по пищеводу уже поднимается облако рвотных газов и все, что он может, так это надуть щеки, только бы не выпустить его. Самый красивый в мире парень, идеальный настолько, что похож на бога — смотрит на него, как на дерьмо. И говорит: — Сблюешь на мой лед, я всажу этот конек тебе в грудь, — медленно опустив руку, он постукивает кончиком пальца по носку конька, о котором говорит. Бретт следит за его рукой. И следом за ним всем влюбляется ещё и в его пальцы. Длинные, с аккуратным маникюром, а ещё с сеточкой голубых вен на обратной стороне ладони… Они выглядят мраморными. Если Бретт не разревется сейчас, то точно сделает это после того, как проблюется. Да простят его боги, но — этот парень. До того, как он вновь поднимает глаза к его идеальному, самому красивому в мире лицу, парень цедит гневно: — Пошел вон. С моего. Льда. Рвано, сумбурно кивнув несколько раз, Бретт разворачивается, вновь встает на четвереньки и быстрыми, скользкими движениями уползает в сторону двери. Она все ещё приоткрыта, но в сравнении с тем, каким неуклюжим он себя чувствует, это не радует вовсе. Еле добравшись до нее и попутно держа в себе всю рвущуюся наружу тошноту, Бретт кое-как оглядывается по сторонам. Ему еле-еле удается разглядеть наверху прохода между сиденьями мусорное ведро — перед глазами, кажется, начинает двоиться лишь сильнее. С трудом поднявшись на ноги, он быстрым, совершенно точно неровным шагом устремляется наверх. И справляется ведь! Вряд ли это поможет исправить любое первое впечатление. Самый красивый парень в мире явно считает его ничтожеством. Тот факт, что Бретт по итогу блюет в мусорное ведро у входа, никак уже с этим не справится. Он добирается до него, — да-да, он хороший и чистоплотный пьяница, — но по итогу все равно валится перед мусорным ведром на колени. Его выполаскивает громко и долго. За дверь он выползает так же на четвереньках, как до этого покидает и лед. Он просто сбегает прочь. Ни единожды не оборачиваясь. И чувствуя между лопаток прямой взгляд самых красивых в мире глаз, принадлежащих самому идеальному в мире парню.