Жизнь, полная глупостей

В потолке нет ни одной трещины. Он всегда здесь такой. По крайней мере последние шестнадцать с половиной месяцев. Коул красит его сам, побелку оплачивает Рэймонд и, конечно же, они берут чуть ли не самую дорогую. На поверку держится она и правда долго. Но, говоря откровенно, смотреть в потолок с трещинами было бы много приятнее. С ним хотя бы можно было чем-то себя занять. А так хотелось лишь пить. И, желательно, не думать. Никогда или именно сейчас? На часах двенадцать дня, или четыре после полудня, или глубокая ночь. Последний раз, когда он смотрит на экран телефона, случается ещё после пробуждения, но выбраться из кровати так и не получается. Ноги то и дело месят между собой одеяло. Понять, пытка это или ласка, не выходит. Рэймонд звонит трижды. Коул, конечно, не берет телефон в руки, но к контакту Рэймонда у него привязан рингтон маленького акуленка. Уже столько лет прошло с момента, как Коул его установил, а Рэймонд до сих пор об этом не знает… Попустительство. Вероятно, ему стоит рассказать об этом, но смеха это не вызовет. У него теперь проблем полон рот. После вечеринки на прошедших выходных Лекси увозят на скорой. «Лекси» это, вообще-то, кличка. На самом деле ее зовут Алексис Брауни. И сейчас она в коме. Если бы кто-то спросил Коула, он бы сказал, что богам зазорно так над Рэймондом издеваться, но, впрочем, Коула никто ни о чем не спрашивает. А ещё — богов не существует. Это просто случайность. Или же Рэймонд выбирает для любви людей, будто грабли. Что из этого является правдой, не имеет значения. Лекси это никак не поможет. А после разговора с Рэймондом, случившегося в понедельник, говорить с ним вновь Коулу не хочется. Он теперь, видите ли, соучастник, потому что спрятал от них какого-то придурка и опустил его. Тот придурок, к слову, домогался до Лекси, а ещё подмешал ей наркоту — теперь Лекси в коме. Доказательств и того, и другого у Рэймонда нет. Но как Коул только посмел его отпустить?! Какая нелепость. Естественно, как только Рэймонд трезвеет, уже под утро после той вечеринки, он мчится в больницу и остается там на все выходные. Это ничем не помогает. В сказках и милых сериалах все работает иначе, чем в реальной жизни. Лекси не приходит в себя. Если бы кто спросил Коула, — опять же, — он бы удивился, как Лекси до сих пор жива при том, что у нее явный недобор массы. И для женщины, и для взрослого человека в принципе. Но — Коула никто ни о чем не спрашивает. В понедельник Рэймонд понимает, что просить ее проснуться, — сидя даже не рядом с ней, лишь под дверью палаты, — не имеет смысла. История повторяется. В прошлый раз, правда, на то, чтобы перестать просить ему требуется пара недель. Но Коул все равно каким-то образом приходит в себя, когда Рэймонд находится в его палате… Теперь же ему хватает двух дней. В понедельник он заявляется к Коулу на порог, будит его озверевшими от горя и гнева ударами в дверь, а после рвет и мечет в коротком диалоге, который много больше является монологом. Рэймонд требует найти для него этого придурка, чтобы он мог оторвать ему руки, затем ноги, а после и голову. Коул захлопывает дверь перед его лицом и просто уходит спать дальше. В долгосрочной перспективе это, конечно, ничем не поможет. Рэймонд будет если не ломиться к нему в комнату, так точно требовать — найти, найти, найти того самого придурка. С одной стороны, он точно мог бы обратиться к охране студгородка. Они были здесь чем-то вроде местной полиции с крайне узким радиусом действия, но достаточными полномочиями. И, при необходимости, они могли получить доступ к базе с личными делами студентов. Но с другой стороны что-то подсказывало Коулу, что самому Рэймонду не хотелось получить любые возможные обвинения. В понедельник он ругался так, будто действительно собирался сначала оторвать виновнику руки, после ноги, а затем и голову. В потолке ни единой трещины. Он такой белый, будто одно его существование создано ради издевки. Уже который месяц кряду Коулу хочется прилепить на него флюоресцентные звезды и маленькую луну, но для этого нужно съездить аж в Ванкувер. Ладно бы дело было в том, что он давно уже не ребенок и ему не положено таким заниматься, на это плевать, но вот Ванкувер… Ехать недалеко — но доехать как будто бы совершенно невозможно. А ещё хочется пить. Разве же ему так много нужно, а?! Это раздражение совершенно пустое. Рэймонд бесит всей той суетой и криками, которые разводит вокруг да около. Ещё бесят его звонки. Казалось бы, он только-только научился звонить не чаще раза в неделю, Коул весь август прожил в тиши и покое, а теперь, вот, пожалуйста — Лекси в коме и кто-то на территории университетского городка распространяет наркоту. А ещё домогается до чужих девушек! Идиотизм. Лениво качнув головой, Коул перемешивает одеяло ногами вновь, перекатывается по постели и прижимается щекой к краю матраса. Рука и нога свешиваются к полу сами собой. Ладонь прижимается к потасканному, но все еще крепкому дереву. Эти полы стелил не он. Хейзел постаралась. Уже после того, как самому Коулу пришлось знатно позаботиться о том, куда переместить все уборочное или просто пыльное барахло из этой кладовки, она не только вызвала мастеров, чтобы те положили паркетные доски, но ещё и уважила его просьбу — сделала из соседнего помещения помывочной настоящий нормальный туалет. Раньше там, кажется, уборщики мыли всякое разное, но, говоря откровенно, двух кладовок и двух промывочных на один этаж общаги было за глаза. Вначале Хейзел относилась к его идее очень скептически, но, как водится, стуктуризация и расхламление пространства спасли мир. Быть может, не весь. Но мир Коула точно был спасен. Наверное. Мало кто в его возрасте мог похвастаться своей личной комнатой с личным туалетом прямо посреди общаги…! Да уж. Люди обычно таким и не хвастались. Не будь у него Хейзел, скорее всего, сейчас он жил бы либо на улице, либо в апартаментах для аспирантов, арендуемых Рэймондом. И ещё стоило задуматься, где ему было бы хуже. А так, вот, пожалуйста — деревянные полы. Не самые дорогие, конечно же. Но хорошие и даже с дешевенькой подложкой подогрева. За нее Коул доплачивал уже сам. В кредит. Из всех тех будущих денег, которые зарабатывал в последний год, чистя лед на университетском катке, и которые собирался зарабатывать так же еще года два. Кажется, года два. Возможно, там осталось намного больше. Вспомнить, какую именно ссуду — родственную и беспроцентную, — Хейзел ему выдала, было сложно. Он просто чистил лед. Она просто вычитала из его зарплаты процент. Большим он был или маленьким, Коул не знал. В деньгах не было никакого смысла. В столовых его и так кормили бесплатно, — из большой любви, — а в магазинах, находящихся на территории студгородка, он не был уже… Как много времени вообще прошло? Кажется, уже давно за полдень. Несколько раз звонил Рэймонд. И точно один раз звонил кто-то из преподавателей, но Коул так и не смог взять трубку. Он собирался это сделать, честно. Рука просто оказалась ужасно тяжелой. Она так и не поднялась. Звонок оборвался. Следом за ним пришло смс, которое Коул так и не прочитал. Ему нужно было сходить в душ. После собраться, одеться и поесть где-нибудь. В ближайшей столовой кормили не сильно вкусно, как и во второй, находящейся в другом корпусе резиденции первокурсников. У них, малышей, вообще вечно были какие-то проблемы с едой. Неподалеку от резиденции, где была его общага, конечно, находилась ещё одна, коммуна Orchard’а, но приходить туда в который раз за прошедшие несколько недель было странно. В то время как идти в любое, более далекое место… Как он должен был сделать это, если даже его рука не могла подняться, чтобы взять телефон и ответить на звонок? Вечная, чертовски глупая проблема. Ещё и Лекси теперь в коме. Это, конечно, ужасно и все такое прочее, но много страшнее Рэймонд и его очередное, твердолобое сумасшествие. Он приходит в понедельник, ещё позавчера, и орет так, что через три минуты у Коула почти начинает звенеть в ушах. Найти его, оторвать ему руки, после ноги, а под конец… Теперь Рэймонд бегает между больницей и корпусами всего студгородка. Уже третий день носится, будто марафонец. Много проще было бы составить фоторобот, но вместо этого — вместо любого разумного решения, — он обшаривает общаги снизу доверху и расспрашивает преподавателей. Тот самый парень, который очень смешно и неуклюже ползает по льду на четвереньках, растворяется в воздухе, будто его никогда и не было. В чем он, собственно говоря, виноват? Коул обзванивает всех преподавателей, хоть как-то связанных со спортом, ещё посреди субботы. Вот как просыпается, так и начинает звонить. Это, вообще-то, не его дело, он тут просто лед убирает пару раз в день, но, если в университете начнется любой, хоть немного подозрительный кипиш, Хейзел его по голове не погладит и хвалить уж точно не станет. Она очень быстро привыкает к хорошему. Людям это в принципе свойственно — быстро привыкать к хорошему. Поэтому никто и не возмущается. Ну, да, есть университет. Ну, да, Хейзел Фортьер им заведует, но — Коул им правит. До того, чтобы в первую очередь оббежать деканов спортивных факультетов или преподавателей смежных с ними дисциплин, Рэймонд так и не додумывается. Тот парень, в свою очередь, высотой почти под два метра ростом и с такой шириной плеч, что с него станется равняться с парой-тройкой альбатросов. Нет, это, конечно, преувеличение, но водолазка на его плечах сидит не так уж и плохо. Если бы Коула спросили, он бы сказал, что она сидит чрезвычайно хорошо. К счастью, именно Рэймонд так и не спрашивает. О нем самом, или о том парне, или хотя бы об интересе Коула к состоянию Лекси — в понедельник он просто приходит, чтобы поорать. Мол, ему нужно имя. Мол, Коул обязан. А ещё, мол, для того, кто мнит себя таким необычайно умным, он отвратительно выполняет свою поганую работу… Где-то на этой фразе Коул захлопывает дверь перед его лицом. Рэймонд взбешен и напуган, это понятно, но успокаивать его не имеет смысла — пока не перебесится, не остынет. Выломать дверь комнаты Коула он, к слову, так и не решается. А за два дня до этого, ещё в субботу, Коул между прочим висит на телефоне. В университетскую больницу звонит в первую очередь — трубку снимает Аманда. Ей немного за сорок, у нее двое малышей десяти лет, Карл и Дина. Малыши, конечно, не так уж важны, но с год назад Коул помогает Аманде найти для них няню на неполный день. Он выбирает одну из студенток с исторического, Грейс. Вообще-то, их отношения, Коула да Грейс, складываются так, что это она у него в долгу, но по итогу долг оплачивается тем, что Коул находит ей работу. Он говорит Грейс, что ему нужна услуга. После Грейс ещё несколько месяцев приносит ему коробки с фруктами на выходных, в благодарность и от себя, и от отца, который держит пару лавок в Ванкувере. Аманда в Грейс души не чает. Они обсуждают ее минут пять, затем говорят о малышах и, конечно же, Аманда рассказывает ему о каком-то там новом враче, мистере Ньюмане, который, кажется, с ней заигрывает. А Лекси — в коме. Ее привозят глубокой ночью, в смену другой медсестры, не Аманды. Записать номер того, кто вызывает скорую, она не додумывается. Только говорит, что звонил какой-то парень, с ужасающим французским акцентом и явно в состоянии алкогольного опьянения. Он был очень взволнован, но действовал быстро, сноровисто. Если бы не его звонок, Лекси с ними бы уже не было, вот как она говорит и вот какие ее слова Аманда передает Коулу. Начиная с того, что у нее в крови находят следы наркотиков, и заканчивая тем, что посреди поездки до больницы у нее на половину минуты останавливается сердце — какой-то пьяный француз спасает ей жизнь. Естественно, ни о чем из этого Коул не знает. Аманда ведь ему ничего и не говорит, да? Это конфиденциальная информация. Ее могут получить только родители или опекуны Лекси, но, упс и ах, она сирота. А Коул ни о чем, ни о чем, ни о чем не знает. Он ничего не видел, ничего не слышал, да и вообще — его там даже не было. Кто такая эта Аманда, а? После звонка в больницу приходится сделать перерыв. Не на душ, не на сон, но просто на то, чтобы доползти до мини-холодильника, стоящего неподалеку от кровати. Ему хочется пить. В холодильнике есть соки. И вода. Пара баночек с газировкой. Даже какой-то морс, который явно стоит уже выкинуть, потому что его Коулу дают в столовой другого корпуса первокурсников ещё за две недели до этого. Ему — хочется пить. Он закрывает холодильник, ждёт минуту или две, а после открывает его снова. Обстоятельства внутри не меняются. Коул проводит так минут двадцать, открывая и закрывая холодильник, прежде чем с раздражением возвращается в постель. И Рэймонд ещё смеет говорить, что он не умеет делать свою паршивую работу, а?! Обзвон преподавателей спортивных факультетов и секций он начинает с Пола. У того парня, который совершенно точно не похож на француза, — посреди катка Коул смотрел на него достаточно внимательно, чтобы так судить, — высокий рост, значительная ширина плеч, а ещё сильные бедра. И руки, к слову, сильные тоже. С его комплекцией ему прямой путь в университетскую футбольную команду. Это юрисдикция Пола Блэквуда. Он, вообще-то, не профессиональный тренер, да и не тренер вовсе, но несколько лет назад Хейзел берет его на эту должность в качестве благодарности. Пола тогда как раз увольняют из полицейского департамента, — по мнению Коула совершенно незаслуженно, но, впрочем, отчасти и по его вине, так что свое мнение он старается держать при себе, — и Хейзел предлагает Полу несколько должностей на выбор. По итогу он становится тренером университетской команды. Его тренерская должность, конечно, условная. В игре он не разбирается, да и Марсиль — главную тренерку, — немного побаивается. Его работа заключается в тренировке спортивных стипендиатов и последующей продаже их в клубы Канады, США и других стран. Некоторые из них играют за сборную университета, другие быстро разлетаются по клубам, а третьи… Про третьих никому знать не обязательно. Естественно, Коул звонит ему в первую очередь. Ему нужен парень, высокий, светловолосый и с хорошими генами. Сильный, широкий в плечах, милый на моську. А ещё… — Как, по-твоему, я должен понимать словосочетания «милый на моську»? И что у вас там уже успело случиться, а? — Пол не звучит ни довольным, ни дружелюбным. Чем ближе подступает выпуск тех самых, третьих, тем чаще Коул застает его в настроении крайнего раздражения. Это, конечно, не самые сложные обстоятельства из всех, с какими ему когда-либо приходилось сталкиваться, но они все равно являются неприятными. Кто ж виноват, что этот старый пень втюрился в двух двадцатилетних карапузов, а? Вслух Коул этого не произносит. Ни в прошедшую субботу, ни во все прошлые годы. Как минимум, потому что Пол не такой уж и старый. А как максимум — Коулу все еще нужен тот самый парень. — Ничего не случилось. Влюбился по гроб жизни, вот теперь никак не могу найти свое чудо. У тебя есть кто-нибудь, кто подходит под описание? — естественно, Коул врет. И Пол знает это. Но ещё они оба прекрасно знают, что сейчас Коул скажет все Полу, а после Полу по случайности или по неусидчивости проболтается Кейду, а там недалеко и до прощания с репутацией университета. Кому ж захочется поступать туда, где на вечеринках толкают наркоту и насилуют студенток? Пол просто вздыхает. Он отвечает отказом. После просит повисеть на телефоне минуту и неожиданно присылает Коулу фотку. На ней тот самый парень, но помоложе. Он сидит на краю деревянного пирса, подобрав под себя ноги. Улыбается. А за его спиной сам Пол. Он выглядит тоже знатно моложе. С хитрой рожей вынырнув из воды, он вот-вот собирается сдернуть парня за футболку в озеро. Но этот парень… Коул забывает спросить, нахер ему нужна эта фотка. Парень похож на щенка переростка — такой же довольный, жаль, хвостом не виляет для пущего эффекта. Улыбка ему идет. Он ещё ни о чем не подозревает, но через десяток секунд будет весь мокрый. Забавно. Скорее всего, мокрым он выглядит много лучше, чем сухим. Сколько ему на этой фотографии? Коул этого так и не спрашивает. Он предполагает, что лет восемнадцать, он рассматривает ярко-оранжевую, совершенно безвкусную футболку и серые шорты, он смотрит на его кроссовки, а ещё — на улыбку. В конечном итоге она даже становится немного заразительной. Разве же можно быть живым и не улыбнуться такому дурному щенку? Коул не уверен, что чувствует себя живым, но его губы все равно вздрагивают в улыбке. Пока по ту сторону линии связи Пол уже успевает потерять его: — Алло..? Ты там умер или что? Тебе плохо? Коул, алло! — до этого он точно говорит что-то про фотографию, но Коул не слышит. После этого — никак не оправдывается. Ему, правда, приходится приложить усилие, чтобы интонация звучала привычно надменно и холодно. В уголках губ так и прячется мелкая дрожь улыбки. Общая фотография, которую Пол присылает ему, оказывается семейной. Коул и до этого, ещё годы назад, успевает как-то по случайности узнать, что Пол приемный, но с его семьей так и не знакомится. Тогда, годы назад, у них с Полом далеко не те отношения, чтобы он знакомил Коула со своей семьей. Однако, Пол всё же говорит единожды — у него есть брат, сводный, чуть младше Коула. Если бы его брат оказался в подобной передряге, он бы сделал то же, то же, то же самое… Тот самый парень, неуклюже и смешно ползущий на четвереньках по катку. Этот самый парень, улыбающийся по-щенячьи счастливо с фотографии. Его зовут Бретт Торнтон. Он учится на втором курсе одного из отделений лингвистического факультета. Ему двадцать один, и, как говорит Пол, он, конечно, огромный, но в девяносто пяти процентах времени — совершенно безобидный. Не агрессивный, умный, заботливый, полное собрание томов из коллекции «Идеальный парень», вот он какой. Все эти качества, естественно, перечисляет Пол. Под конец добавляет прямо и без любой осторожности: — Не трогай его. Вы белки разных лесов. На нем жизнь крест не ставила, а про себя ты и сам все знаешь… Ты ему не понравишься, Коул, — на долю секунды Коулу даже хочется возмутиться, какого черта Пол ведет себя как самая паршивая сваха, но этой доли хватает, чтобы вспомнить — он, вообще-то, успел соврать, что влюбился в этого красавчика. Точно. И как об этом можно было забыть? Слова Пола все равно оставляют за собой паршивое послевкусие. Показав телефону язык, Коул отвечает: — Кто бы говорил, ага… — ответный тычок не приносит удовлетворения, потому что в Пола тыкать словами — то же самое, что прутиком тыкать в носорога. Эта толстокожая тварь совершенно не восприимчива. Он, видите ли, и сам знает, что никому не сдался. Он, видите ли, уже оплакал и свое сиротство, и приютские годы, и ранний уход из дома приемных родителей. Не дожидаясь ответа, Коул добавляет быстро и кратко: — Спасибо за помощь. Я кладу трубку. Возможно, Пол хочет добавить ещё что-то, но это не представляет для Коула уже никакого интереса. Того самого парня, который ползет по катку на четвереньках в ночь с пятницы на субботу, зовут Бретт Торнтон. Он из лингвистов. Второй курс. Даже не удивительно, что спьяну в его речи пробивается французский акцент… Всех остальных преподавателей, связанных со спортивными дисциплинами, обзванивать так и не приходится. Коул открывает приложение с университетским архивом в своем телефоне, вбивает чужое имя и сразу же находит личное дело. Вообще-то, это незаконно. Он просто чистит лед на университетском катке пару раз в день. Он здесь никто. Но — Хейзел очень быстро привыкает к тому хорошему, что Коул приносит в ее университет собственным присутствием. А личное дело Бретта было бы помечено пятью звездочками из пяти, если бы личным делам вообще присуждали звезды. Школу заканчивает с хорошим аттестатом, имеет много грамот за участие в языковых конкурсах, изучает сэлиш и ведет колонку в школьной газете о нем. Несколько раз подряд ездит в летний языковой лагерь в Торонто на две смены, а иногда и на три. В последний год своего присутствия там, уже после выпуска из школы, подрабатывает вожатым. В списке изучаемых языков, помимо английского и сэлиша, значатся французский, испанский и хинди. При том, что Коул не имеет ни малейшего понятия, что такое сэлиш, — ему приходится искать в поисковике, потому что интерес перевешивает, сэлиш оказывается семьей индейских языков, — выбранный Бреттом хинди вызывает значительное количество вопросов. Особенно при условии, что в его личном деле буквально значится «отказался учить северокитайский»… Нет, ладно, именно это скорее смешит. На мгновение Коулу хочется даже вернуться в прошлое и поприсутствовать на том собрании, где университетская комиссия уговаривает Бретта выбрать северокитайский, потому что старый преподаватель хинди недавно уволился и они не хотят искать нового. Но учить северокитайский Бретт отказывается. Какая нелепость. И его Рэймонд собирается убить? Даже если учесть, что Коулу самую малость везет на знакомство Пола с этим парнем, Бреттом, и поэтому он находит его быстро, Рэймонд даже не удосуживается включить голову. Где по его мнению могут быть высокие, широкоплечие парни, а? Бретт оказывается на факультете лингвистики. Коул отзванивается в корпус университетского спортивного зала проформы ради, и Марк — один из администраторов, он оказывается на смене, — через пятнадцать минут разговора о новостях подтверждает его догадку: Бретт не состоит в спортивных секциях, но у него есть абонемент в спортзал. Вот кто спонсирует ширину его плеч и крепкую задницу. Спортивному залу, к слову, тоже бы не помешало небольшое спонсорство, — в последнее время у них какие-то проблемы с вентиляционной системой, — но Бретта это никак не касается. Марк рассказывает об этом среди прочих новостей, которые касаются его, или зала, или его очередного нового парня, чье имя Коул выбирает не запоминать. Он определённо не обещает Марку передать весточку о вентиляции в ректорат, но себе записывает. Для очередной, еженедельной встречи с Хейзел ему очень пригодится список всего того, что — сломано, нуждается во внимании или вот-вот сломается. Спортивный зал, конечно, отдельное коммерческое заведение, но, будучи под эмблемой университета, у них нет другого выхода, кроме как держать марку. А Рэймонд глупит. Вместо того, чтобы хоть чуть-чуть использовать голову, он носится по учебным и жилым корпусам. Возможно, ему так больше нравится. Не говоря о том, что бег полезен для здоровья! А того парня, да-да, того бледного, пьяного и перепуганного парня зовут Бретт. В ночь с пятницы на субботу он не улыбается так, как на фотографии, которую присылает Пол. К моменту, когда дверь, ведущая на каток распахивается, Коул оказывается слишком занят раскаткой для нового прыжка, но заползающее на его лед нечто замечает сразу же. Конечно же, он не останавливается мгновенно. В наушниках играет хорошая песня, у него самого слишком хорошее — и столь редкое в своей сути, — настроение, а ещё лед оказывается на удивление ровным после целого вечера тренировок младшей и средних групп… Но следом за ползущим на четвереньках нечто на каток залетает Рэймонд. Он орет так, что громкость его голоса просачивается даже Коулу в наушники и перебивает песню. Настроение портится по щелчку пальцев. Возможно, дело в Рэймонде, возможно, дело в том, что одним пьяным отродьем ночь не ограничивается, а, впрочем — все портит крик. Коул ненавидит Рэймонда таким: тупым и агрессивным. При всем обилии его достоинств, эти два состояния портят всю симпатию к нему мгновенно. Естественно, он требует выдать ему какого-то парня. Злого обидчика его девушки, Лекси. Жестокого насильника и почти что убийцу. Негодяя, злодея… Этот список можно продолжать бесконечно. У Коула мелькает мысль о том, чтобы действительно указать на Бретта, но ему совершенно не хочется наблюдать за тем, как несколько пьяных парней агрессивно ползают по его льду — какой бы веселой эта картина ни была. А ещё Бретт выглядит по-настоящему испуганным. При его-то габаритах? Уже в новом дне Пол говорит, что он совершенно безобидный. Дружелюбный, заботливый и… Посреди катка он смотрит на Коула во все глаза, и они, большие и чертовски голубые, выглядят на его лице слишком яркими. Испуганная или пьяная бледность соседствует с алыми пятнами покрывающими щеки и влажный лоб. Грудная клетка вздымается быстро и часто. Судя по тому, что Рэймонд и его парни тоже пытаются отдышаться, они точно побегут за Бреттом дальше. Была бы их воля, так гнали бы его и до края мира, и до самой китайской границы. А Китай, между прочим, находится на совершенно другом континенте! Но все же — Бретт не выглядит ни главным злодеем, ни даже второстепенным. Он знатно пьян. Рэймонд в свою очередь временами любит преувеличивать и приукрашивать. Тут ведь можно множество оправданий найти, да? Если бы Коула спросили о честности, он бы ответил, что не знает, почему гонит Рэймонда прочь, так никого ему и не выдавая. Просто чутье, мелкое такое, влиятельное ощущение изнутри нашептывает — при всем уважении к Лекси, но Рэймонду лучше уйти с пустыми руками. Если после выяснится, что Бретт действительно принёс вред, Коул изживет его из университета сам. По итогу и правда выясняется: какой-то француз на ломаном английском вызывает Лекси скорую. Отдает ей свою куртку. Ещё и полотенца под нее подкладывает, чтобы не сидела на холодном кафеле. Последнее явно оказывает на медбратьев скорой помощи неизгладимое впечатление — они рассказывают об этом чуть ли не половине больницы. Ничто из этого, правда, не предполагает, что Бретт не торгует наркотиками. Ещё в субботу вычитав его личное дело вдоль да поперек, Коул списывается с одной из своих знакомых, с Маргарет. Она тоже учится на лингвистическом, в этом году уже в аспирантуре. Все младшие, средние и старшие курсы знает по пальцам. Да и относится к ним, будто к собственным цыплятам. Возможно, она просто тоскует по маминой ферме в Канзасе, но Коул никогда ее об этом не спрашивает. Ответа Маргарет ему приходится ждать пару часов, а после она все-таки пишет — да, знает Бретта. Нелюдимый. Замкнутый. Учится хорошо. Зубрила и немного задрот, но весь прошлый год присутствует чуть ли не на всех вечеринках. Временами попадается ей на глаза с какой-то девушкой из химиков или с парнем из историков. Ещё у него вроде есть друг-лингвист, крупный такой, очень похож на медведя гризли, но Маргарет не уверена, что они дружат — просто делят комнату в общежитие для первокурсников. Бретт, конечно, уже на втором курсе, но, как она предполагает, он наставничает над первым курсом лингвистов, поэтому остается в общаге, где их селят. До того, как Коул успевает поблагодарить Маргарет, она задаёт самый неуместный вопрос из возможных: приглянулся ли ему Бретт? Коул отвечает согласно, положительно, все-таки благодарит ее и выходит из переписки. Конечно же, он врет. Но это ложь во благо — пусть лучше пойдет слух, что он влюбился, чем тот, другой. О том, что в их универе завелся барыга и насильник. А Пол ведь говорит, что он безобидный, да? Коул перезванивает ему после того, как списывается с Маргарет. И опять же, много проще ведь было бы пойти с этим к университетской полиции, рассказать, мол, так и так, случилась ситуация, нужно допросить вот этого парня, но — к Полу доверия оказывается много больше. К тому же, зная его прыть, уже через полчаса он будет у Бретта на пороге и хорошенько потрясет его за шкирку, расспрашивая про наркоту. Но прежде ему придется ответить перед Коулом. — Алло. У меня ещё один вопрос. Твой Бретт торгует наркотой? — он даже не дожидается, пока Пол произнесет хоть что-то вразумительное. Или колкость, отсылающую к их последнему разговору. Или любое иное слово. Вопрос, который существует там, посреди субботы, и остается нерешенным до сих пор, Коул задаёт в лоб и без любой прелюдии. По ту сторону трубки повисает тишина, еле-еле разбавляемая бормотанием Кейда. Кажется, они втроем опять играют в дженгу. Или в домино. В лото, в карты, в какую-то настолку. После того, как Полу удается соблазнить их обоих на это нелепое времяпрепровождение около пяти лет назад, они теперь постоянно этим занимаются. Если бы кто спросил Коула, он бы сказал, что Пол туповат и много легче было просто переспать с этими двумя дурнями, чтобы и их не томить, и себя не дергать. Один секс и всё, они уходят направо, своим путем, а Пол — остается, где был и до этого. Но Коула никто не спрашивает. Вместо этого Пол говорит притворно спокойно: — Я пропущу свой ход, можешь ходить, Саймон… — эту его интонацию Коул узнает. Такой же интонацией Пол и с ним однажды разговаривал — говорил, мол, все в порядке, все хорошо, Коул может признаться, может назвать имена… И пяти минут не прошло, он начал орать так, что Коул, говоря откровенно, был за шаг от того, чтобы разревется. Будь кто другой на его месте, зарыдал бы и подавно. А ему, между прочим, было всего шестнадцать! Но вспоминать прошлое было бессмысленно. Просто чужая интонация оказывается очень знакомой. Тяжелыми шагами Пол идет куда-то. Закрывает одну дверь. Открывает другую, а следом закрывает и ее. Он говорит вновь: — Повтори, что ты сейчас произнёс? Это ещё не крик. Коул закатывает глаза ему в ответ. Во время этого, второго, звонка он уже вываливает всё, без любой скрытности. Ему просто нужны ответы, а на Пола можно положиться. Не потому что его невозможно купить, уж у милых мордашек ЛиндСимонов — как Лия зовёт их, Саймона Уокера и Кейда «Линдси» Кэссиди, за глаза, — это получается просто отлично, но все же — верность Пола навечно отдана человечности. Если Бретт торгует наркотой, Пол не будет его прятать. — Ты слышал, что я сказал. Прошедшей ночью девчонку из старших курсов увезли на скорой посреди вечеринки. Бретт был там, и застали его рядом с ней, пока она пыталась сбежать в мир иной. У нее в крови нашли наркотики и сейчас она в коме, — один пункт, второй, третий, и ещё стоило бы упомянуть, что Бретт вызвал скорую, но Коул так и не делает этого. Если у Пола уже были подозрения, эта упущенная деталь просто сыграет свою роль. Выдержав небольшую паузу, Коул добавляет с тяжелым вздохом: — Это была девушка Рэймонда и… Договорить не получается. Пола вздыхает тоже, обрубая: — Блять. Мне поговорить с ним? С Рэймондом? — объяснять ситуацию не приходится. Пускай Рэймонд с Полом знаком не так уж близко, лишь на расстоянии пары-тройки допросов, сам Пол точно всё ещё помнит тот вечер, когда Коула забирают в полицейский департамент. Рэймонд прорывается с боем и берет на себя всю вину меньше чем за пять минут. Даже бьет какого-то копа в лицо, чтобы его точно приняли вслед за младшим братом. Когда дело касается его крови, он может быть одним из тех ебанутых, которые сначала помашут кулаками, а потом ещё и откажутся думать. Лекси, конечно, не его кровь, но — они уже долго встречаются. В разы дольше, чем Коул хочет пить и никак не может напиться. До того, как он отвечает на вопрос Пола, тот отсекает сам: — Ладно. Так. Стоп, — вздыхает медленно, глубоко. Переварить все новости ему удается достаточно быстро, вот он, стаж во всей красе. Пол говорит вновь: — Нет. У него нет приводов, ничего такого. Он безобидный, как тихоходки. Я могу поручиться за него, но, видимо, мне придется съездить к нему и узнать, что случилось, — допустить именно этого никак нельзя. Бретту бы, говоря откровенно, сидеть тихо и не дергаться лишний раз. Коул думает так ещё в субботу, Коул думает так же и до сих пор — он оказывается чертовски прав. Рэймонд просто сходит с ума. Он бегает по студгородку, будто собака с бешенством. Коул бы ему ещё в понедельник сказал, что Бретт не виноват, нет, серьезно, Коул бы с превеликой радостью и сам освободился от бешеного Рэймонда, и весь университет от него спас, но — это оказывается невозможно. Весь чужой крик, вся эта злая и испуганная за Лекси бравада, вся ярость… В понедельник разговаривать с ним оказывается бесполезно. Коул даже не пытается, видя чужой настрой и слыша его на абсолютной громкости. До этого, в субботу, в собственной мысли он оказывается чертовски прав. И Полу она в голову приходит тоже, потому что, чуть выждав, он уточняет: — Верно я понимаю? Съездить к Бретту и поговорить с ним… Нет, конечно, Пол сможет сделать это минимально заметно и достаточно лаконично, но вот за Бретта ручаться не приходится. Маргарет говорит, что он замкнутый и нелюдимый. Уже на втором курсе, но все еще обходится двумя или тремя друзьями. Насколько сильно он испугается этих обстоятельств? Рэймонду удается напугать его очень и очень сильно, хотя, говоря откровенно, в габаритах они не сильно разнятся. Рэймонд просто чутка повыше. Качнув головой в ответ себе самому, Коул задумчиво поджимает губы. Говорит, не торопясь: — Либо это он. Либо в универе завелся ублюдок, который… Пол обрубает вновь. Чуть жестче, чем прежде. — Это не Бретт, — что ж. Хорошо, значит это не Бретт. Он просто случайно натыкается на Лекси, когда та блюет, и вызывает ей скорую. Это может быть похоже на правду, но вот в чем вопрос: от кого Лекси спасает присутствие Бретта рядом с ней? Ответа не существует посреди субботы. Ответа не существует до сих пор. Коул слышит, как Пол вновь открывает дверь, видимо, выглядывая из комнаты, в которой прячется. Дверь закрывается назад. Он спрашивает как можно тише: — Как много людей знают о наркотиках у Лекси в крови? Коул отвечает: — Только я. И врачи. И ты. Ее родители не смогут приехать, заняты саморазложением на глубине десятка метров. Рэймонду ничего не скажут, они с Лекси ещё даже не обсуждали свадьбу. Возможно, Хейзел сможет получить какую-то информацию, но у нее слишком много дел, чтобы заниматься проходным отравлением алкоголем, — последнее, конечно, сомнительно. Скорее всего, ей на стол опускается отчет ещё в субботу вечером, но суббота и воскресенье — её выходные. Значит она вернется в кабинет в понедельник, половину недели потратит на то, чтобы уважить совет, обойти преподавателей и обсудить важные вопросы, разобрать бумаги и разобраться с кучей иных мелочей. Если к пятнице она, наконец, дойдет до самого низа стопки документов и найдет отчет врачей, то это будет чудом. Но, впрочем, к пятнице Коул уже будет в ее кабинете и с легкостью сможет обсудить с ней вопрос наркотиков в границах университета сам. Пол просто хмыкает. Безвкусно и бесчувственно. В ответ он приносит Коулу очевидное: — Это должно остаться между нами. Если он начнет продажи, то ты узнаешь об этом первым. Если же он просто подсыпал Лекси что-то в стакан, то придется ждать новую жертву… — в таком контексте вездесущность Коула не вызывает гордости. Заняться ему нечем, как собирать слухи о наркоторговле? Это и есть его работа. Крошечные мелочи или огромные проблемы, неурядицы между профессорами и студентами, проблемы с советом инвесторов, помощь с учебным расписанием, налаживание контактов, объяснение студентам, как здесь все работает, и обсуждение того же с любыми новыми преподавателями… Это — его территория. Это — его маленькая империя. В любом прошлом он не намеревается создавать ее, но получается именно так. Поэтому, естественно, он первым узнает, если кто-то начнет торговать. В то время как новая жертва… Это звучит омерзительно. Кажется, Пол и сам морщится, когда произносит это. По крайней мере, его интонация звучит так. Выдержав краткую паузу, он добавляет: — Надо узнать, кто был на той вечеринке. А я поговорю с Бреттом. И, видимо, с Рэймондом. Вот когда это происходит. Это прошедшая суббота. А Коул — любящий младший брат. Временами по нему это не очень видно. В другие времена — не видно вообще. Но в субботу он действительно собирается и помочь Рэймонду, и спасти его нервы. Он говорит Полу тогда: — Оставь это. Сейчас он в больнице, с Лекси, а после я поговорю с ним сам, — этого разговора так и не случается. Все те границы, которые Коул выстраивает для собственного спокойствия, Рэймонд рушит и ради, и вопреки, и попусту. В понедельник он приходит с требованиями, с обвинениям, с таким криком, что в ушах почти звенит… Коул так ничего ему и не рассказывает. Ничего страшного, вот Рэймонд побегает, вот побесится, и после — возможно, — Коул скажет ему, что никто ни в чем не виноват. Будто предполагая подобное развитие событий, Коул говорит Полу ещё посреди их субботнего разговора: — Только скажи этому своему Бретту, чтобы сильно не мельтешил, ладно? Пол фыркает. Нет-нет, он прямо фыркает. Натурально так, насмешливо. И отвечает с интонацией последнего придурка: — Так уж и быть. Скажу этому моему Бретту, чтобы сильно не мельтешил, — секунды не проходит, как он добавляет: — Тебе понравилась его фотка? Коул отсекает тут же: — Я кладу трубку, — но это ничем не помогает. До того, как нажимает на кнопку сброса, он все равно слышит, как Пол смеётся. Козел. А все-таки… Как сильно Бретт пугается после их разговора о наркотиках? Коул не собирается звонить Полу, чтобы спрашивать об этом. Он проводит воскресенье так же, как и субботу — выбирается из комнаты лишь ради того, чтобы поесть да съездить до катка. В понедельник пространство разрывается от криков Рэймонда. Весь вчерашний вторник проводит на своей лекции и в какой-то нелепой беготне между студентами, преподавателями и снова студентами. Коул даже успевает заглянуть в университетскую больницу, но Аманда запускает его в палату к Лекси всего на три минуты. Лекси действительно жива и выглядит соответственно. Она просто спит. Она просто в коме. Между делом Коул проверяет ее запястья и шею, но синяков не находит. Мнение Пола о Бретте подтверждается тем сильнее, чем больше времени проходит. Не то чтобы Коул не верит ему изначально, но… В любом случае среда приходит и просто наступает на него свинцовым башмаком. Если бы не субботняя суета, — и не бешеный Рэймонд, — Коул точно был бы в порядке. Он сделал для этого всё. Все ритуалы, вся привычность расписания, одинаковые маршруты, выверенные по времени тренировки на льду и даже расписание приемов пищи… Он снова здесь. У него очень тяжелые руки, ему хочется пить так, что легче расковырять себе горло до крови, а ещё у него нет никакого желания выбираться из постели. В этот раз, правда, добавляется кое-что новое. Уже который день кряду перед глазами так и стоит та самая фотография. Кто в собственном уме согласится быть таким беззаботным и счастливым, чтобы так улыбаться, а? Раздражающий, бесполезный лингвист. Скорее всего, он поступает в университет благодаря связям родителей. Ничего не умеет, на языках говорит через задницу, а ещё постоянно очень сильно тупит. Его комплекции это — именно тупизна, — подходит просто прекрасно. Громадный и крепкий, но если постучать, то звук окажется глухой. Ещё и улыбка эта… Из-за спины Коула, из-под края подушки, вновь раздается мелодия маленького акуленка. Это Рэймонд. Он будет звонить, чтобы получить свое, до момента, пока не получит это. Временами Коул даже сочувствует Лекси. Ей ведь приходится тоже терпеть это? Или с ней Рэймонд ведет себя по-другому? Это ведь не проблема отсутствия сострадания, отнюдь нет — где-то глубоко внутри Коулу искренне жаль, что жизнь протаскивает Рэймонда лицом по его самому страшному кошмару уже второй раз. В реальности выразить это сочувствие не то что невозможно — для него просто не существует места. Рэймонд требует, орет или даже ругается… Между его словами нет и единой свободной секунды, чтобы там мог прозвучать любой ответ, который будет длиннее согласия найти того самого парня. Коул, к слову, уже находит его. По случайности, да-да. Он звонит Полу, и разговор как-то сам собой заходит за то, что случилось в ночь с пятницы на субботу. Ни в какую больницу Коул не звонит. Он не получает конфиденциальных данных. На стойке регистрации в тренировочном зале университета никто не поднимает трубку и ничего ему не рассказывает. У него даже нет доступа к базе личных дел студентов! И к слову о больнице… Рэймонд ведь ещё даже не знает, что кто-то подсыпал Лекси наркотики. Он бегает за насильником или за парнем, который домогался его девчонку. Он бегает, держа внутри себя подозрения, догадки и предположения, но — знал бы он, насколько прав насчет наркотиков, вероятно, уже лежал бы рядом с Лекси, на соседней кушетке. Коул определенно не желал ему, своему старшему брату, инфаркта, и все же временами ему действительно казалось, что эти гневные истерики однажды не доведут до добра. Тяжко вздохнув, Коул с усилием переворачивается назад на спину. Парой пальцев прощально мажет по поверхности пола. И даже к телефону тянется, честное слово, он тянется к нему, чтобы, наконец, сбросить звонок самостоятельно — просто не успевает. Мелодия маленького акуленка обрывается сама. Обрадоваться бы, но две секунды спустя раздается стук в дверь. Голосом Рэймонда из коридора звучат слова: — Я знаю, что ты в комнате, Коул. Я принёс тебе еды. И извинения, — ну, во-первых, это нечестно. Даже не та часть, где он нарочно приносит еду, чтобы Коула купить, а именно та, где решает использовать доступ к геолокации. Когда они делятся ею друг с другом, ещё больше года назад, Коул выставляет условие — использовать геолокацию только в экстренной ситуации. Если Рэймонд будет следить за ним, если будет сталкерить его или встречать с катка, что посреди дня, что в ночи, Коул просто скроет от него свою геолокацию. Что ж. Рэймонд нарушает это правило примерно раз в четыре месяца. К настоящему моменту времени — и в особенности после того, что случается в понедельник, — у Коула уже даже не остается каких-то оправданий, вроде «семью не выбирают» или «Рэймонд, конечно, дурной, но как его не любить» Прикрыв глаза, Коул еле-еле поднимает руки к лицу, трет его с усилием. Стук, конечно же, звучит вновь. Рэймонд никогда, никогда, никогда не посмеет выломать эту дверь, но если потребуется… Скривившись в утомленном раздражении, Коул откликается как можно громче: — Дай мне минуту, — это, естественно, ложь. Одной минуты оказывается мало, потому что он просыпается ещё часы назад и выглядит соответствующе. Для Рэймонда это не имеет значения. Но, пообещав ему выйти через минуту, Коул все равно вначале уходит в туалет. Умывается, перехватывает волосы стареньким крабиком с двумя отколовшимися зубчиками. Давно стоило бы купить новый, но этот ощущается родным, а ещё чрезвычайно сильно напоминает его самого. И Рэймонда заодно. И даже немного Пола… Зря он говорит очевидное. Мол, они с Бреттом белки разных лесов и так далее. Коул и сам это знает. Так, как Бретт улыбается на фотографии, он сам не научится ни в этой жизни, ни в следующей. И все равно слова Пола оставляют осадок — как бы прав ни был, он априори неприятный козел. А Рэймонд оказывается всклокоченным. Дышит спокойно, но копна его черных волос выдает в нем безумца, который перестал врать, что нормален. Да и глаза отличаются от волос не сильно. Они, конечно, не черные, так, зеленоватые, но напускное спокойствие и сожаление в них почти дрожит от того, какой ложью является. Стоит Коулу открыть дверь комнаты и нервным движением одернуть край футболки, как Рэймонд тут же протягивает ему пакет. Он говорит: — Тут ризотто, двойная порция. И зелень с фруктами. Ещё я нашел новый вкус сока, с драконьим фруктом, купил тебе две упаковки, — самый первый комментарий является излишним. На весь коридор уже и так пахнет. Но ризотто явно не из столовой, — там оно пахнет чуть-чуть иначе, — а значит в процессе своей беготни Рэймонд успел забрести в одну из кафешек. Не сказать, что цены там слишком высоки, но, если бы кто спросил Коула, он бы сказал, что можно поесть так же вкусно и в другом месте, где подешевле. Впрочем, Коула никто ни о чем не спрашивает. Пока он заглядывает в пакет, Рэймонд топчется на пороге и перечисляет всю ту дань, которую приносит. Она ему ничем не поможет. Но Коул ее, естественно, примет: он совершенно не гордый, когда голодный и хочет пить. Перехватив пакет за ручки одной ладонью, он поднимает глаза к Рэймонду. Покачивает головой, будто предлагая продолжить. Как там Рэймонд говорил? Ах, да. Точно. Ещё он принёс извинения. Мимоходом мазнув взглядом по комнате за спиной у Коула, Рэймонд оборачивается по сторонам, перетаптывается на месте. Он не хочет говорить посреди коридора, но внутрь Коул его не пустит. Не сегодня. И не после ора в понедельник. Вздохнув, Рэймонд возвращает к нему взгляд и, наконец, говорит: — Послушай, я понимаю, что, возможно, ты не хочешь лезть в это. Может быть, это твой знакомый или ещё что, я понимаю, что у нас с тобой сложные отношения и… И мне понятно, почему ты не хочешь помогать мне, но… — возможно, дело в том, что Коул ещё не завтракал, но это вряд ли. Возможно, дело во времени суток, в магнитных бурях или даже в том градусе, под углом которого ветер нисходит с неба на землю. Впрочем, в чем бы дело ни было — оно точно в Рэймонде. Коула начинает подташнивать ещё на первых его словах. Те самые извинения, которые Рэймонд приносит, таковыми не являются. И его большие, неожиданно печальные глаза общую картину лучше не делают. Еле держась от того, чтобы скривиться открыто, Коул мысленно дает ему лишь три секунды на любую адекватную фразу. Но Рэймонд говорит: — Он тронул Лекси, понимаешь? Она была пьяна, совершенно беззащитна, и он… Он посмел… Господи. Боже. Блять. Рэймонд действительно начинает запинаться. Коул чувствует, как у него вздрагивает плечо. Дрожь проходится по руке до самой кисти и выглаживает пальцы, которые держат дверь за край. Желание врезать брату оказывается таким острым и сильным, что приходится приложить усилие, чтобы сдержать его. Понимает ли Рэймонд, о чем говорит?! Временами у Коула складывается ощущение, что они вообще не родственники. При том, что у них похожи черты лица и цвет глаз, одинаковый врожденный цвет волос, а ещё есть множество одинаковых черт характера… Коул не имеет ни малейшего понятия, как он, настолько умный, насколько это возможно, может быть братом этому идиоту. Потому что прямо сейчас Рэймонд стоит перед ним и плачется о своей девушке-бедняжке, но в ночь с пятницы на субботу, вместо того, чтобы остаться с ней и вызвать скорую, он побежал за предполагаемым злодеем и за нуждой ублажить свое эго дракой. Он хотел почувствовать себя героем где-то в другом месте. Пока дракон жрал Лекси насмерть прямо изнутри ее тела. Все-таки сдержав и удар, и тем более замах, Коул выплевывает самое точное и корректное определение происходящему: — Ты омерзителен, — в этот раз плечо у него уже не дергается. Тот самый удар, который наносить рукой было бы уж слишком, Коул швыряет вперёд словами. Рэймонд вздрагивает, так и не продолжая мямлить что-то невообразимое про бедную-бедную Лекси. Он моргает, будто бы в ступоре. И мгновение спустя уже поджимает губы. Злится, придурок. Ничего. С него не убудет. Уж точно не после сцены, которую он устроил на этом же пороге в понедельник. Выждав лишь несколько секунд, Коул продолжает: — Я не говорил, что не хочу помогать тебе. У меня были все ответы ещё в понедельник, но ты не дал мне вставить ни единого слова. Ты наорал на меня, обвинил меня в бездействии и попустительстве, а теперь ты пришел и пытаешься давить на жалость… — его губы кривятся сами собой. Те извинения, которые Рэймонд будто бы приносит вместе с собой и едой, так и не звучат. Он, говоря откровенно, произносит что угодно кроме них. Коул просто отсекает: — Ты — единственный человек, после Хейзел и Лии, который у меня есть. И ты знаешь это. Не смей говорить мне, что в данной ситуации существует что-то, что я бы поставил выше заботы о тебе. На самом деле вся его забота о Рэймонде это в первую очередь забота о Лекси. Была ли она единственной и конечной целью, была ли она одной из возможных целей — это не имеет значения. Сейчас она в коме. Сколько бы кругов по территории студгородка Рэймонд ни намотал, ей это никак не поможет. Поимка ублюдка, который скормил ей наркоту, впрочем, тоже ничего не исправит, однако, она хотя бы сможет избавить их всех от любых новых страданий. И студенток — в частности. Вздрогнув, Рэймонд встряхивается весь, будто в себя приходит, и тут же приоткрывает рот. Он говорит: — Я… Я… — ничего вразумительного или достойного не звучит. Судя по выражению напряженного лица, Рэймонд действительно очень пытается сообразить что-то, хоть что-нибудь, но получается из рук вон плохо. Он давит ещё немного: — Прости меня… Коул, я… Коул просто прикрывает глаза. Вздыхает тяжко, почти через силу. От всей этой сцены изнутри начинает закипать не раздражение, самая настоящая злость, потому что орать и махать кулаками Рэймонд всегда горазд. А вести себя нормально… Или хотя бы адекватно? Хотя бы, блять, по-человечески?! Нет. Видимо, не в этой жизни. Качнув головой, Коул открывает глаза и попутно отступает на шаг назад. Он говорит: — Этот парень ни в чем не виноват. Оставь его в покое, — а перед глазами только и видит, что насупленную моську. На старых детских видеозаписях, тех, которые до сих пор хранятся на кассетах где-то в родительском доме, Рэймонд временами тоже выглядел так. В те моменты, когда распаковка рождественских подарков не приносила ему заветную деревянную лошадь или другую чушь. Как родителям удалось разбаловать его, Коулу было непонятно до сих пор. К моменту, когда он родился рождественские подарки уже были каким-то внеземным чудом. Было приятно получать их хотя бы раз в три года. Вот и сейчас. Коул уже собирается попрощаться и закрыть дверь, но Рэймонд выступает вперед. Его ладонь опускается на ее край, тот, который ближе к петлям. Следуя всем законам физики, это ничем не помешает закрывающейся двери. Рэймонд о физике слышал вряд ли. Как и о благоразумии. Он говорит: — Но… Простое слово. Такое малое. Очень упертое. И с вновь закипающим изнутри гневом. Не он ли вечно твердит, что никому не доверяет так, как Коулу? Ага. Как же. Все его слова надо делить надвое, потому что и сам он вряд ли знает значение половины из них. От одного лишь слова Коул дергается так, будто его бьет плетью. Вскинув голову, он рявкает на весь коридор, уходящий в обе стороны: — Её тошнило кровью, Рэймонд! Её тошнило гребаной кровью и в машине скорой у нее остановилось сердце! — сдержаться по итогу не получается. Коул и правда пытается, честное слово. Он отлично может представить себе, как Рэймонд чувствует происходящее, — повторяющееся уже во второй раз, — и он не хочет добавлять в его копилку чувства вины пару горстей золотых, но… Сдержаться просто не получается. Рэймонд отшатывается от него тут же. Смотрит на него большими, злыми и обиженными глазами. А ещё сжимает руки в кулаки. Реветь он, конечно, не будет, да к тому же — Коул прав. Именно тогда, когда Лекси нужна была помощь больше всего, Рэймонд понесся хер пойми куда и хер пойми за кем. Дернув головой с легким разочарованием, Коул смотрит на него вновь. И говорит последнее: — Ты идиот. Я закрываю дверь. Вот и всё. Рэймонд остается с той стороны. Коул поворачивает ключи, висящие в замке, после цепляет цепочку за крючок и возвращается в постель. Только минуты через три прочь от его двери удаляются тяжелые шаги Рэймонда. Вопрос наркотиков они так и не обсуждают. В собственном крике Коул чуть не проговаривается, но сделанный им акцент является настолько тонким намеком, что Рэймонд его не сможет понять никогда. Да и анализ крови Лекси ему на руки никто не выдаст… Хорошо будет, если у Коула получится договориться с Амандой, чтобы она пустила Рэймонда в палату, — потому что все выходные он буквально просидел под дверью, — но возможность этого минимальна. У его власти ведь тоже есть свои ограничения. Только если Хейзел выдаст свое разрешение? Поговорить с ней получится лишь в пятницу. Хорошо будет, если к этому моменту Лекси придет в себя — не потому что тогда Коулу не придется просить у Хейзел помощи, а просто потому что пробуждение Лекси само по себе хорошее событие. Сейчас же остается лишь ждать… Возвращение в кровать приносит то самое ощущение усталости, тяжкой и вязкой, которому приходится посторониться в присутствии Рэймонда. Коул даже подумывает о том, чтобы поесть сразу, но по итогу просто оставляет пакет на полу. Мысль сама собой возвращается к тому парню. Его зовут Бретт. Пол за него поручился и Полу можно верить. Вопрос о тех, кто был на той вечеринке, к слову, закрылся ещё вчера. Все свои, университетские, и обо всех другие студенты отзываются хорошо. Какие-то лингвисты, какие-то маркетологи… Бретт, к слову, приходит один. Какая-то девчонка с математического факультета по секрету говорит Коулу, что он весь вечер стоит на кухне и просто пьет. Этот секрет вызывает одновременно и омерзение, и зависть. А девчонка хихикает, добавляя — видимо, подружка Бретта не пришла. Или, может, дружок? На самом деле Коул не думает о нем так часто в прошедшие дни или же не думает в принципе. Он занимается своими делами, собирает новости университета, собирает список тех мест и вещей, которым необходимо внимание Хейзел, а ещё чистит лёд. Но — из головы так и не уходит картинка той самой фотографии. На ней Бретт улыбается так широко и лучисто, что Коула, говоря откровенно, немного подташнивает. Вернувшись в постель, он, наконец, дотягивается до телефона. В этот раз ему не звонит ни Рэймонд, ни кто-либо другой. Коул заходит в переписку с Полом и, замявшись, все-таки удаляет фотографию из диалога. Как бы неприятно ни было мнение Пола, оно чрезвычайно верное. Белки из разных лесов и все такое… Потерев лицо ладонью, он вздыхает, оглядывает пустую, темную комнату. Пару раз Лия говорила, что она похожа на склеп. Дурная. На самом деле комната похожа на сон — без сновидений. Вновь глянув на пакет, стоящий на полу, Коул мысленно обещает себе вернуться к нему минут через десять. Ложится на бок, накрывается одеялом. Отопление ещё не включили, но у противоположной стены тихо гудит маленький обогреватель. Его тепла достаточно. А думать о том, что фотография, присланная Полом, автоматически сохранилась в его галерею, совершенно не стоит. Быть может, через пару месяцев Коул по случайности наткнется на нее и вновь улыбнется. Сейчас же он просто накрывается одеялом с головой. И проваливается в сон.