Жизнь, полная глупостей

Субботняя группа проходит предсказуемо отвратительно. Он старается не думать о ней все будущие несколько дней, концентрируясь на мороженом, которое они с Вайолет едят в кафешке в самом центре Ванкувера. Коул берет себе шоколадное. Три чертовых шарика. Мороженное оказывается просто охренительно вкусным, ладно? Кураторка, ведущая его группу, спрашивает, почему он не приехал в субботу до этого. Да-да, после того, как это сборище слезливых идиотов разных возрастов начинается расходиться, и он, чуть ли не скрипя зубами, отходит, чтобы налить себе чай… Он вообще не хочет чай. Ему хочется удавиться. Не признаться в том, что ему тяжело, не получается. Вся эта открытая атмосфера, воздух, смердящий поддержкой, чужая искренность, стулья, стоящие в круге — Коул, правда, пытается превозмочь все это и притвориться, будто живет лучшую жизнь, но у него не получается. Как только время истекает, все, чего он хочет, так это сбежать прочь как можно быстрее. Задерживается лишь ради того, чтобы быть вежливым. Отходит к столу с кулером, бумажными стаканчиками и печеньем. Заваривает себе чай — черный, безвкусный, пахнущий листьями смородины. И кто по итогу оказывается пострадавшим? Вряд ли кураторка желает, чтобы ее вопрос был для него болезненным, но он оказывается таковым. Коул буквально чувствует — она намекает, что он сорвался и решил не признаваться в этом. Что ж. Ему требуется секунд двадцать, чтобы сформулировать не матерный ответ, а после у него даже получается произнести его. Честный, обычный ответ: он был занят работой. Почему-то кураторка желает ему побольше отдыхать. Он явно выглядит даже более отвратительно, чем ему кажется. Но сраное мороженое — оно оказывается просто охренеть каким вкусным. Вайолет косится на него из-за своей высоченной вазы с огромной порцией и мороженого, и фруктов, и сладостей, а после говорит, что Коул смотрит на свои шоколадные шарики так, будто вот-вот их убьет. Очень смешно. Просто, вау, как уморительно. Впрочем, именно поэтому идея взять с собой Вайолет оказывается чудесной. Она, уставшая после долгой недели учебы и тренировок, не имеет сил, чтобы говорит ему всякие честные и неприятные вещи. А он сам, чувствующий, как жажда выгрызает ему внутренности, не имеет права даже на одну мысль о том, чтобы незаметно сбежать в первый попавшийся магазин с алкоголем — если Пол ещё раз узнает, что Коул был пьян рядом с его дочерью, он просто открутит ему голову. Снимет ее, как с чертового человечка Lego или вроде того. И это при условии, что в прошлый раз, семь лет назад, вообще никто не пострадал. Больше того — Вайолет отлично подготовилась к контрольной по дробям. Но Пол был Полом… А Коулу очень хотелось сохранить голову на плечах. И лицо, к слову, тоже хотелось сохранить таким же условно красивым и без кровоподтеков. Желание сохранить голову, конечно, не было сильнее жажды. Ничто не могло быть сильнее нее. Но в качестве тормозящего фактора… Что ж. Группа выходит отвратительной. Назад до территории студгородка они с Вайолет сыто едут в молчании. Пока она что-то отмечает в своем ежедневнике, забравшись с ногами на пассажирское сиденье, Коул мысленно составляет список самых ненавистных людей из группы. На первом месте находится какой-то взрослый мужик, возраста любого деда — он в завязке уже больше двадцати пяти лет. У него любящая жена, два сына, один из которых, между прочим, приемный. А еще он выглядит до отвратительного презентабельно. Сколько бы Коул ни ходил на группы и как бы часто ни делал это, он каждый чертов раз попадает в одну группу с этим дедом. Возможно, ублюдок ходит на группы каждый день. Возможно — в этом как раз его секрет. Ни то, ни другое Коулу не интересно. Он убежден в том, что этого мудака ненавидят все, кто сидит с ним в одном круге стульев. Даже тот факт, что его жена продолжает свободно пить в его присутствии, не является отдушиной. Ей-богу, ещё пара-тройка лет такой жизни в тумане, и Коул начнет желать ему срыва. Однако, пока что он просто молча ненавидит его. И ещё трех женщин. И ещё одного взрослого мужчину — тоже ненавидит. В прошедшую субботу на группах Коул оказывается хотя бы не единственным из тех, кто проебался глобально и точечно. К ним на группу приходит какой-то парень, который успевает сорваться буквально за сутки до собрания. Он ревет, будто ребенок, и называет себя жалким ничтожеством. В его присутствии оказывается даже не так стремно признаваться, что у него, у самого Коула, дела идут скверно. Но осадок после группы все равно остается примерзкий. Стоит ему довезти Вайолет до общежития и вернуться к себе в комнату, как он просто забирается под одеялом. В следующий раз он открывает глаза уже вечером воскресенья. В телефоне находит пару пропущенных от Хейзел, одно — от Рэя. И Лия присылает сообщение о том, что к понедельнику лед должен быть чистым, потому что у нее несколько занятий с группами разных возрастов. Коул, вообще-то, и так это знает. Лия, в свою очередь, просто проверяет жив ли он, не спрашивая, жив ли он — только поэтому Коул отвечает на ее сообщение. Чаще всего от этого ощущения круга, который то смыкается, то размыкается, но никогда не исчезает, да-да — чаще всего от этого ощущения становится лишь гаже. Он старается не быть обузой для них для всех, старается на пределе своих возможностей… И у него не получается. Это правда. От этой правды совершенно никуда не деться. Поэтому, как только сообщение оказывается отправлено Лие и всем остальным, звонившим, Коул просто переворачивается на другой бок и засыпает вновь. Отдых приносит его голове чуть большую здравость. Бодрость позволяет преодолевать каждую из тех мыслей, которые могли бы расстроить Хейзел. Это ведь та самая категория, да? Самая важная категория когнитивных ошибок и мыслей? Быть может, и да. Но скорее — ему просто необходимо ждать, пока водоворот мыслей сменится. С того, который быстро довезет его до первого же алкогольного отдела. На тот, который пробудит в нем голод, желание покататься на коньках и хоть какую-то любовь к людям. Лия бы, правда, не назвала это прям любовью. Но смирение — тоже достаточно положительное чувство. Как минимум, по мнению Коула. Ранним утром понедельника все и правда становится более удобоваримым. В кафешке неподалеку от катка в меню удается разыскать его любимые сырники, а ещё на улице не идет дождь. Для последних дней сентября это не такая уж редкая история, — ну, с дождем, — но его отсутствие все равно приносит какое-то удовлетворение. Даже ясное, рассветное небо не бесит собственной голубизной… Слишком сильно похожей на цвет глаз Бретта. Дела. Каким образом Коул вообще запоминает цвет его перепуганных и ошалевших глаз? Он не делает этого. Но как будто у всех парней такого типа они должны быть голубыми. Верно же? Полное собрание томов из коллекции «Идеальный парень», вот как Пол его описывает. Долгий, беспробудный сон лишает Коула большей части злости на его существование. Не Пола, естественно. Лишь Бретта… Забавно, но там, где его перестает бесить этот парень, его так и продолжает бесить прошедшая в субботу группа. Уже доехав до катка и начав чистить лед, Коул мысленно представляет под его толстым слоем тела всех остальных участников, сидевших в кругу стульев. Кроме того рыдающего дурня, который сорвался. У него и так все достаточно дерьмово. Единоразовой акции мыслительного линчевание оказывается отнюдь недостаточно. Но вкусные сырники, вкусный кофе и это чертовски голубое небо, остающееся с ним на тот понедельник и на весь следующий вторник… Жизнь ведь может быть не так плоха, верно? Даже грусть от того, что он никогда не узнает о том, почему Бретт отказался учить северокитайский, режет по сердцу не так уж сильно. Лия о нем больше не спрашивает. Да и Рей теряет весь интерес к его персоне. Тот самый инфоповод — Бретт становится именно таким, каким и должен был быть изначально. Призрак недостижимой мечты то ли быть знакомым с ним, то ли быть похожим на него… Его беззаботная улыбка — губительна для того леса, где живут белки, подобные Коулу. Однако, он больше не приходит на лед. Хладное, огромное пространство ледовой арены освобождается от еле ощутимого смрада его присутствия. Ещё и Коул вычищает лед в понедельник утром дочиста. Разве же этих причин недостаточно для того, чтобы, как минимум, не смотреть жизни в глаза с затаенной злобой? Никаких причин никогда не будет достаточно. Но к моменту, когда Коул заканчивает со льдом и забредает в тренерскую, чтобы оставить Лие пару злаковых батончиков, она как раз приходит на смену. Они пересекаются там. Лия смотрит ему в глаза, Лия целует его в щеку и обыденно произносит этим своим мягким, заботливым голосом: — Какой же ты все-таки хорошенький. В ее карих глазах светится та любовь, которая вряд ли заслужена. Коул сбегает прочь из тренерской, ссылаясь на необходимость встречи с Хейзел, до которой остается ещё два часа. Лия, конечно, не держит его, — даже не смеется ему вслед, — но, вероятно, они оба прекрасно понимают, что происходит… Где простирается та граница дозволенного? Не романтического, отнюдь нет — лишь дозволенного человеческого. У Лии в голове, кажется, вообще нет подобных вопросов. Вся ее нежность, вся эта легкость, проявляющаяся редкими временами, движется с ней в унисон так, будто не впитывается в нее с годами, но — рождается вместе с ней. Взрослеет вместе с ней. Пылает ярко где-то там, глубоко в ее груди. Иногда Коулу видится, будто наяву, то великое прощение, которое можно было бы найти в ее руках. Не то чтобы ему есть за что извиняться. Не то чтобы он собирается делать это и выглядеть ещё более странным, нескладным. Но — ощущение никогда, никогда, никогда не исчезает. Ему надо извиниться. За то, что он существует. До встречи с Хейзел удается заехать в больницу к Лекси. Она все ещё в коме. Ее положение ровным счетом не меняется. Аманда говорит, что, возможно, ей просто надо отдохнуть. И когда она отдохнет — она вернется к ним. Коул не говорит ничего. Он просто остается в ее палате на какое-то время. Рэймонда там нет, он уходит на пары ещё до прихода Коула. И его отсутствие неожиданно создает воздушный карман: Коул выхаживает по палате, в пространстве перед молчаливой койкой, и время от времени негромко возмущается. Лекси не может ответить ему, она даже не слышит его, и поэтому он говорит о возмутительности бытия — голубых глаз, беззаботной улыбки и прощальной попытки найти его на ледовом катке. Перебирая слова, что те же бусины четок, он ходит по кругу подобно запертому в клетке зверю, и говорит, говорит, говорит — о тяжести бытия после бессмысленной, совершенно пустой встречи. Лекси не говорит ничего. Без уверенности в том, имеет ли он право использовать ее коматозное состояние, Коул делает именно это, потому что обсудить это с кем-либо ещё совершенно невозможно, а ещё потому что он не собирается ничего обсуждать. Бретта не существует. Бретт — не больше, чем инфоповод, который скоро сгинет. Но почему все мысли цепляются за него так сильно? Почему он отказывается наотрез покидать голову Коула? Он не собирается обсуждать его, или его голубые глаза, или его беззаботную улыбку, но, говоря откровенно, ему просто не с кем обсудить это. Лия ждёт, что он вернется к жизни, ничуть не меньше, чем Хейзел или Рэймонд. А мирок Вайолет настолько прост, почти примитивен, что рассказывать ей о своих переживаниях совершенно бессмысленно. Но все же Лия… Это давление невозможно для словесного описания. Оно ощущается подобно долгу. Они все ведь очень расстроятся, если ему станет совсем худо? Он просто — хочет пить. Он просто — желает утопиться во всем, что может выпить. А Лекси молчит. Даже так, примерно через час хождения перед ее койкой, Коул тяжко вздыхает, а после извиняется перед ней. Садится в кресло для посетителей, подвигается его ближе к больничной постели и просит прощения. Ладонь Лекси, которую он берет в свою, оказывается теплой и совершенно живой. Быть может, именно в ту секунду воздушный карман безвременья и свободы схлопывается. Или это происходит минутой позже? Коул не знает. От резкой тревоги начинает подташнивать. Плечи морозно ежатся. Права ли Аманда? Быть может, Лекси и правда очень устала? Коул не знает этого. Коул почти что не знает ее, не имеет ни малейшего понятия, как долго она встречается с Рэйем и как вообще терпит его, несносного идиота. Какое будущее они планируют для себя? И, впрочем, планируют ли хоть какое-то? В этот момент, пожалуй, его настигает тревога. Потому что у него нет будущего. Там, в каждом новом завтрашнем дне, лишь беспросветный мрак и жажда такой силы, что решение расцарапать себе глотку почти не выглядит зазорным. А на прошедшей группе кураторка действительно спрашивает, почему он не пришел в субботу до этого… Потому что он тонет. И очень грамотно притворяется, будто вовсе нет. Только бы никто вокруг не начал смотреть на него этими большими, перепуганными и грустными глазами. Встреча с Хейзел проходит неожиданно быстро. Она прячет от него свой взгляд, притворяется занятой и очень дотошно записывает за ним все те пункты реальности, которые стоят ее внимания. Коул мысленно расщедривается на то, чтобы предложить ей завалиться в Nerd и попробовать их новые молочные коктейли, но до этого так и не доходит. Под конец встречи Хейзел ссылается на дела. Она не врет — просто не смотрит ему в глаза. Коул бы и спросил, но согласно выходит вместе с ней из кабинета. А после они расходятся, каждый в свою сторону коридора. В этом определенно есть свое благо. После всех проведенных лекций у него отнюдь не так много сил, чтобы успеть везде и всюду. Долгий сон на выходных привычно пытается разыграть его вестью о том, что он успел отдохнуть, но — это ложь. Однако, даже зная о том, что это ложь, Коул всё равно едет и на каток, и в больницу, и к Хейзел. К его счастью речь о Nerd так и не заходит, потому что он не предлагает сходить туда. Обещает себе не забыть об этом, он обещает себе из месяца в месяц не терять хотя бы то малое, что у него есть с Лией, Хейзел или Вайолет, но привычно не знает, лжет ли. Из задворок сознания очень влиятельный голос шепчет, что все они глупы и знаться с ними — лишь тратить время. Этот же влиятельный голос считает, что выпить — отнюдь не плохая идея. Коул не слушает его с момента, как просыпается в больничной палате семнадцать месяцев назад. Поэтому обещает себе не забыть про Nerd. Поэтому привозит Лие злаковые батончики. Поэтому приглашает Вайолет пообедать в среду… Нужны ли они ему? Нужен ли ему Рэй или даже Лекси? Что ему в принципе нужно и что вообще происходит? Ответов — не существует. Тьма сгущается. Он движется по проторенной тропинке тех дел, которые просто должны быть сделаны. Почистить каток, поговорить с теми или этими, ещё раз напомнить Томасу Фортину, что университет не может закупать химические реактивы ежедневно и пользоваться ими нужно экономнее, а после обсудить с его помощницей Ву его поведение и удостовериться, что свербящее в его заднице ребячество все ещё подвластно ее контролю, посмотреть мемы, скинутые Лией, ответить на несколько вопросов в чате старост и обязательно не забыть добавить в него старост-первогодок, списаться с Джулианом насчет нескольких уличных камер, которые недавно перестали работать, и убедиться, что он уже все починил, а ещё — не пить, не пить, не пить. Притвориться, что жизнь адекватна и воспринимается именно так. Тяжесть — вымышлена. Возможность скрыться под одеялом — абсолютна. Только вот легче отнюдь не становится. Обе ночи с понедельника до среды Коул спит беспробудным сном. Кажется, от накопившейся из-за лекций усталости у него даже режим сна выравнивается. Никаких больше полуночных катаний на катке. Никакой больше одинокой чистки льда посреди полуночи. И вся жизнь становится посвящена избеганию того ночного часа, в который Бретт может опять заявиться на каток… Нет. Это отнюдь не правда. Или по крайней мере не вся она? Коул — боится его. Вот с какой мыслью он просыпается в среду. Эта беззаботная улыбка, вызывающая тошноту. Или эти голубые глаза, светлые и чистые. Или ещё что-то, что угодно, связанное с этим парнем — он успевает понравиться. Да-да, ведет себя отвратительно, пьяный и в этом омерзительный, но даже так в нем оказывается что-то сумбурно привлекательное. Оно же является пугающим. Если Коул тратит так много сил на поддержание образа живого удачника, как высоко ему придется прыгать, чтобы соответствовать уровню чужой беззаботной улыбки? Об этом не идет речи. Бретт больше не приходит на каток. Бретта — не существует. Его суть есть инфоповод, его бытие есть инфоповод, и весь он постепенно становится все призрачнее… Ага. Как же. Одна лишь мысль о том, что он может прийти на каток вновь, — зачем бы ему ни нужно было приходить, — ощущается пугающей и напуганной одновременно. Весь смысл, конечно, в студсовете. Даже при условии, что все и так знают о вечеринках студентов, никому не нравится, если эти самые студенты по пьяни начинают устраивать беспредел. А если дебош оказывается уровня вандализма, там и вовсе недалеко до исключения. В прошлом году, кажется, была история с таким душком. Какой-то придурок напился, выкопал клумбу перед административным корпусом, а после вломился к Хейзел в кабинет со всеми собранными цветами. Заслышав об этом, Лия тогда хохотала минут десять. Даже сам Коул — немного посмеялся. Придурка, к слову, так и не отчислили. Он просто хотел выказать свое уважение и сделать ректорке приятно. Жаль, конечно, Коулу не довелось видеть собственными глазами лицо Хейзел, когда утром нового дня она нашла этого идиота спящим на полу своего кабинета в окружении цветов и комьев земли… В остальном же история была почти безобидной — парню пришлось перекапывать все пять клумб перед административным корпусом и засаживать их заново. Никто его так и не отчислил. Хейзел сжалилась. Однако, не все они, истории, похожие на эту, заканчивались таким образом. Временами особенно безбашенных студентов отчисляли. Чуть реже — ещё и присылали им штраф на оплату, сразу вместе с досудебной претензией. Мог ли Бретт быть одним из тех, кто боялся подобных проблем? Вероятно, он знал, что какой-то ненормальный кретин ищет его по всему студгородку. Возможно, он даже знал о состоянии Лекси… Удивительно, но спросить об этом у Аманды в понедельник Коул не додумывается. А в среду почему-то решает не звонить. Если Бретт действительно навещает Лекси в больнице и им суждено пересечься там, пусть это лучше будет сюрпризом, чем Коул начнет собирать список мест, которые ему хочется избегать. Сначала полуночный каток, потом больница — что будет после этого? Если Бретт знает, что его ищут, вполне логично, что он хочет объясниться. Того больше — логично, что он хочет объясниться с Коулом, а не с кем-то вроде пизданутого на голову Рэймонда. Поэтому все мысли о его глазах, беззаботной улыбке или отказе учить северокитайский… Это глупые мысли. Бретт ищет его, чтобы прикрыть собственную задницу и не приходить к своим родителям с повинной о том, что его отчислили к чертям. Вера в это похожа на краткосрочное, сомнительное спасение. Если она оправдается, если она окажется ошибкой — Коул так и так будет не у дел. После того, как Нил умирает, лет семь назад, о новой влюбленности больше не идет речи. Следуя словам Рэя, Коул только этим и занимается, но одноразовые и быстро умирающие, будто искры огня, занятия секом по пьяни от влюбленности отличаются лишком сильно. Даже если не оказываются одноразовыми… Шутки ли, но парни и мужчины бывают чрезвычайно привлекательными. Чего только стоит один подтянутый, упругий зад или та же крепкая шея — отказываться от удовольствия, даже с сомнительным послевкусием, не имеет смысла. Коул не отказывается. Не утруждает себя запоминанием имен. И зачастую даже номера не записывает. А Бретт выглядит так, будто рядом с ним можно было бы состариться… Ой ли. С чего это? Коул — не знает его. Коул — выдумывает что-то, чем Бретт вообще вряд ли является. Из фактов у Коула на руках есть лишь чужое пьянство, какая-то нелюбовь к северокитайскому и пока что легкая мания преследования. Пускай на северокитайский Коулу плевать, — хотя расизм вряд ли чем-то лучше алкоголизма, — все остальное не внушает доверия и не предполагает ничего из того, что его пересохшая глотка может выдумать, чтобы отвлечься от тяжести реальной жизни. На самом деле Бретт не выглядит так, будто с ним можно было бы состариться. Просто сам Коул — все сильнее тонет. Ото дня ко дню, ото дня ко дню, ото дня ко дню… А Вайолет говорит: — В этом году ты выглядишь лучше, чем в прошлом, — ее голос появляется из пустоты задумчивости. Вместе с собой он приводит окружающее пространство, контекст и обязательство притворяться. Как Коул позволяет себе отвлечься так сильно? Это среда. Именно сегодня — среда. Они договариваются встретиться в китайской лапшичной, неподалеку от библиотеки Ирвинга Барбера. Вайолет не хочет уезжать слишком далеко от своего учебного корпуса в перерыве между парами. А самому Коулу — просто плевать. При наличии машины вся территория UBC не ощущается такой уж огромной. У Вайолет машины, конечно, нет. Да и врать она совсем не любит. Почему тогда говорит сейчас нечто подобное? Сморгнув наваждение мыслей, держащих в крепком объятии образ Бретта, Коул задевает взглядом свою тарелку с лапшой, после поднимает его к Вайолет. Когда им успевают принести их заказ, он не запоминает. Кажется, это случается недавно. Вайолет только-только разламывает деревянные палочки. А ещё смотрит на него так, будто что-то знает… Или хотя бы подозревает? Не желая говорить об этом, чем бы оно, подозреваемое Вайолет, ни было, Коул отвечает: — Мне наоборот кажется, что я от недели к неделе всё больше похож на покойника… Разве ты видела меня в прошлом году в это время? В какой-то момент это притворство заражает все сферы его жизни. То, как он говорит. То, что он говорит, или же как двигается. Его мимика, его одежда, его молчание или интонации голоса, его слова, слова, слова… Скорее всего, все и так видят, что у него всё крайне дерьмово, но пока эта правда остается в территориях молчания, ему кажется, что притворство работает. И всем вокруг, всем невольным участникам его спектакля лжи, тоже кажется — что в конечном итоге всё будет в порядке. Когда именно это становится привычным? Явно задолго до того, как Коул бросает пить, семнадцать месяцев назад. До того, как просыпается в больнице, до того, как поступает в университет, и немногим раньше, чем впервые знакомится с сестрой матери, с Хейзел Фортьер. Когда умирает Нил — вот где живет точка отсчета. Вероятно, Рэй до сих пор считает, что Коул убил его. Все они на самом деле считают именно так. Все они — тоже лгут. Поэтому стыдиться за собственное притворство совершенно не приходится. Вайолет же явно говорит правду, возмущенно приоткрывает рот в ответ его вопросу. Выглядит ли он лучше или выглядит так лишь в ее глазах? Весь контроль над происходящим утекает сквозь пальцы. Всё рассыпается. Но здесь и сейчас перед ним стоит тарелка с лапшой. В забегаловке нет и толики октябрьского холода. А в окно, находящееся у Вайолет за спиной, ему видно клочки синего неба, пробивающиеся сквозь серые облака. И эта самая Вайолет говорит с осуждением: — В смысле видела? Ты же весь год готовил меня ко вступительному экзамену по математике, эй, голова дырявая, — да, точно. Этот аргумент является хорошим подтверждению ее словам, но, впрочем, не делает их ближе к реальности. Перед встречей с ней Коул замазывает темные тени под глазами, а ещё надевает поверх черного лонгслива темно-зеленый, вязаный кардиган. Он выглядит более комфортным значит он выглядит менее сломанным. Вайолет, похоже, ведется на это. Кивнув ей пару раз, Коул откликается: — А, точно, — прелесть Вайолет заключается в той честности, удивительно детской и временами совершенно неприличной, которую она так и не теряет с годами взросления. Пускай ей всего девятнадцать и у нее ещё куча времени, чтобы зачерстветь, Коулу почему-то кажется, что этого никогда не случится. Имея под рукой возможность притворяться, что боли не существует, Вайолет скорее даст бой и ей, и всем, кто решит упрекнуть ее в наличии этой боли. Коул же просто тянется за своими палочками, чтобы не чувствовать зависть. У него так не получается. Самый великий подарок, который Хейзел действительно дарит ему после того, как он оказывается в больнице, это банальная возможность сбежать. Не быть отчисленным, изгнанным идиотом, кому светит лишь одна дорога, смертельная, потому как иная предполагает возвращение домой, и к отцу, и к матери. Лишь быть. Да, отчисленным, но — быть здесь, иметь здесь место, где можно спрятаться, и лишиться хотя бы сотой доли необходимости убегать до скончания времен. Потому что, ну… В конечном итоге, это ведь всё, что он умеет, верно? Он вырастает таким человеком. А Вайолет просто называется его «дырявой головой» и подхватывает палочками кусок мяса в панировке. Вновь глянув на нее, Коул прикусывает себе язык, чтобы только не спрашивать ничего вообще, но по итогу не удерживается. Он говорит: — Думаешь, я правда выгляжу лучше? Группы делают с ним это. Вот во что они превращают его. Помимо того, что присутствие на них доставляет чертову громадную кучу дерьмовых ощущений, так они ещё и делают из него такого человека — ему правда не плевать. И он спрашивает об этом вслух. И он, так неистово притворяющийся живым, вновь и вновь выглядывает из своего кокона, чтобы поглядеть на реальный, настоящий мир. Как он выглядит? Вопрос, которой задаёт Коул, на самом деле опасен. Но вот в чем загвоздка — Вайолет ему не родственница. Да-да, между ней и этим вопросом сотни тысяч отличий в генетическом коде. Поэтому в самой Вайолет нет никакой опасности. Пару раз кивнув, очень уверенно, убежденно, она прожевывает свое мясо и отвечает: — Сойдет, — верить ей нельзя, потому что она субъективна, но даже так оценка, выданная ею, приносит небольшое облегчение. Коул тоже кивает. Немного смятенно опускает взгляд к своей тарелке. Выдержав короткую паузу, Вайолет интересуется: — Что собираешься делать теперь? Раз уж лекции кончились… Стоит Коулу вернуть к ней взгляд, как он видит какую-то рыжую дворнягу, пробегающую по улице, по ту сторону панорамного окна. Очень устремленно дворняга бежит куда-то по своим делам. Вайолет смотрит на него, закидывая в рот мелкую, вареную морковку. Проводив собаку взглядом, Коул только плечами пожимает. — То же, что и в прошлом году. В этом месте у меня всегда найдутся дела, — что-то где-то опять сломается, кто-то где-то опять поссорится, попечительский совет опять выдумает какую-то сумасшедшую дичь и Коулу придется с пылающей задницей носиться по корпусам, чтобы кого-то переубедить или кого-то заставить что-то сделать, а ещё у них тут, между прочим, завелся барыга и с этим тоже нужно будет разобраться. Жаль, до пробуждения Лекси сделать это вряд ли получится. Или же до повторной ситуации с отравлением? Понятливо качнув головой, Вайолет закидывает в рот ещё кусочек мяса и становится похожа на хомяка, набившего щеки зерном. Слева звенит колокольчик открывающейся двери лапшичной. А за одним из соседних столиков кто-то смеётся, и после восклицает, что чего-то не может быть. И голод вовсе не ощущается, потому что все мысли о Бретте приносят с собой разве что легкую тошноту. Но Коул все равно ничинает есть. Говорит между делом: — Слышал, у тебя на выходных первая игра в университетской команде… Вайолет кивает. Согласно откликается: — Ага. Ничего сильно важного, домашний матч с университетом из Торонто. Я даже думаю, может пропустить в этот раз, — пока она говорит, а Коул жует так, будто чувствует вкус еды, его взгляд сам собой падает на огромную сумку с формой. Та лежит у Вайолет за спиной, на низком подоконнике, почти у самого пола. Привычный план ее жизни в каждом новом дне предполагает наличие тренировки. Сегодня она явно будет проходить на льду. Но подвезти себя Вайолет так и не просит. Возможно, за ней приедет Пол. Или — это будет Кейд. Вайолет, кажется, недавно говорила, что он, наконец, выкупил у автомастерской Таузига, бывшего сослуживца Пола, ту Chevrolet семидесятого года, с которой возился последние лет пять. Если Коул не ошибается и машина темно-зеленая, он со своим сегодняшним кардиганом мог бы очень уместно смотреться в ее салоне. Но Саймону бы это не понравилось. А в связи с тем, что у Кейда было заболевание под названием «Саймон головного мозга», о возможности прокатиться вместе с Вайолет не шло и речи. Мысленно отказавшись возмущаться по этому поводу, Коул задумчиво спрашивает другое: — Боишься? — его голос почему-то звучит по-дурацки, будто он собирается запугать Вайолет сверх того, что уже есть. Она не обращает на это внимания. Говорит, попутно выбирая какой кусок мяса подобрать палочками следующим: — Не. У дедушки день рождения, надо будет съездить в субботу вечером и дом украсить, а если игра будет, то меня потом от льда соскребать придется… Я слышала, что Райерсоны те еще звери, — ну, конечно. И какой толк от того, что Коул спрашивает об этом? Пожалуй, даже при том, как долго он знаком с Лией, ему все ещё непривычно присутствие девчонок на льду. Тем более, тех девчонок, которые в хоккейной команде. Возможно, ему стоит спросить у Вайолет прямо, не боится ли она к двадцати годам растерять все свои зубы, но такой вопрос ощущается грубым. К тому же его интерес не так уж велик. А Вайолет хоккеем уже лет пять занимается… Как Пол вообще допускает нечто подобное? Что ж. Зная Вайолет, в их доме главной скорее является она. И раз она говорит, что начнет заниматься хоккеем, то Полу остается просто спросить, какого цвета клюшку ей хочется. Будто читая его мысли, Вайолет неожиданно застывает, вскидывает подбородок и требует с Коула по праву и без: — И почему я должна бояться? У меня уже были игры, вообще-то. Если бы меньше бухал, ты бы даже не забывал приходить на них, когда я тебя приглашала, — ее нога распрямляется под столом быстро, предсказуемо, но неизбежно. Убрать собственные ноги прочь Коул не успевает. Носок кроссовка Вайолет немного болезненно врезается ему в голень. Коул морщится и смотрит на нее с осуждением — толку от этого не оказывается. Вайолет смотрит в ответ сурово, с застарелым раздражением из-за того, что он не хочет с ней дружить. На самом деле это неправда. Коул хочет с ней дружить. Он просто не уверен, что вообще понимает, как это надо правильно делать, при условии, что отец Вайолет это, ну… С одной стороны это человек, которому Коул многим обязан. Но с другой стороны — это же человек, который однажды так хватанул его за грудки и зажал у стены, что Коул протрезвел от страха за долю секунды. Думая о Вайолет, не думать о нем совершенно не получилось. Всем иным ее друзьям и подругам можно было разве что посочувствовать. Коул, правда, сочувствовал только себе. Наклонившись к столу, он тянется рукой под него, похлопывает ребром ладони по голени, чтобы сбавить урон от удара. И говорит: — Я бы приходил, но, если ты помнишь, Пол меня терпеть не может, — ему в ответ Вайолет закатывает глаза. И даже указывает на него своими палочками. Но апокалипсис по собственной, излюбленной привычке начинается именно тогда, когда ожидать его не приходится. Только Коул садится ровно, как экран его телефона, лежащего на столике, сам собой загорается. Беззвучная мелодия с полным отсутствием вибрации настигает его большим ужасом, чем мог бы электрический разряд или барабанный бой. Он опускает взгляд к экрану, застывает. Вся окружающая реальность испаряется, будто по щелчку чьих-то пальцев. Вайолет ведь хотела что-то сказать? Ни она, ни что-либо иное больше не имеет значения. Подхватив телефон, Коул выскакивает из-за стола и быстро уходит в уборную. Удивительно даже, как стул не роняет вместе с собой. Тот, кажется, и так натужно скрепит ножками. Но Коул не слышит этого. Пространство останавливается. На экране горит, почти пылает имя контакта. «Мать НЕ БРАТЬ ТРУБКУ» Ни о каком контроле над собой, своим притворством или реальностью, находящейся вокруг, больше говорить не приходится. Он почти вваливается в одну из двух кабинок. Трясущейся рукой закрывает дверь на замок. По крайней мере ему везет в том, что кабинки здесь — это целые, отдельные помещения. То запертое пространство, что должно напугать его, наоборот успокаивает. Он спрятался. Он — в домике. И стены, и потолок, и толстая деревянная дверь являются тому подтверждением. Сбросив телефон на закрытую крышку унитаза, Коул смотрит на него в ужасе. Дрожь рук постепенно поднимается по предплечьям и плечам, а следом достигает всего тела. Дыхание рвется на лоскуты так, будто он только что пробежал марафон — не на жизнь, а на смерть. Телефон все еще звонит. Скорее всего, он будет звонить ещё минут пятнадцать или двадцать. Мать никогда не останавливается на одном вызове, потому что всегда звонит ему — если пьяна. Пропущенные от нее за раз могут накопиться в размере трех или даже семи штук. Его лапша успеет остыть. Такая малость, но даже тут, вдали от матери и вне ее присутствия, его жизнь оказывается под ударом. Будь Вайолет на его месте, она бы спустила телефон в унитаз. Или разбила бы его об стену? Коул не знает этого. Прямо здесь и прямо сейчас он не знает, кажется, уже ничего. Через силу заставляет себя дернуться. Крупно, будто в эпилептическом приступе. А после дергается вновь, и вновь, и опять. Тревога, рождающаяся в той руке, которой он касается дрожащего телефона, распространяется на все тело — она будет накапливаться. В нем, замершем и обездвиженном, она будет копиться до момента, пока не раздробит все его кости и не порвет все его мышцы. В реальности ничто из этого, конечно, не произойдет. Но где проходит эта чудная грань между реальностью окружающей и реальностью ощущений? Он дергает плечами. Трясет головой, руками, а после и ногами. Прыгает на месте. Попытка зажмуриться оказывается провальной, потому что она всегда такая: ему нужно держать угрозу в поле видимости. Сейчас его угрозой является телефон, лежащий на закрытой крышке унитаза. И ему нужно сбежать прочь, убежать так далеко, как только получится, но — жизнь так не устроена. Он не может просто сбежать со встречи с Вайолет из-за тупого звонка своей тупой матери. Он не хочет быть одним из таких людей. И он же именно таков… Следом за первым вызовом, с паузой в половину минуты, приходит новый. Мать никогда не пишет ему, и это даже можно принять за отдушину, но — то, что есть, слишком уродливо. Ее звонок является ярчайшим напоминанием о том, что она существует и что она все еще может прийти за ним. Не то чтобы она могла бы убить его или действительно навредить его здоровью, она все-таки не кровожадная психопатка, но сама возможность ее приезда — вот что она делает с Коулом. И бежать некуда. И драться не получится. Самое лучшее — просто замереть. Просто позволить этой физической дрожи уничтожить его изнутри. По итогу мать звонит ему четыре раза. Коул успевает сбросить кардиган на крючок, потому что в нем становится слишком жарко и прыгать, и трясти руками, и пытаться хоть как-то спастись… Эта тряска похожа на землетрясение. Его маленький, но такой жестокий апокалипсис. И Вайолет, она ведь остается там, за столиком? Ему нужно вернуться к ней до того, как она пойдет на его поиски. Ему нужно вернуться до того, как она захочет спросить у него, все ли в порядке. Потому что ничего, нахуй, не в порядке. Самый страшный его кошмар, по совместительству являющийся частью его жизни… Ровно так, как Хейзел заставляет его остаться здесь семнадцать месяцев назад, она же дает ему ту нору, в которую можно зарыться, в которой можно закопать и себя, и свой запах, которая может спасти — от этой охоты. Однако, в чем ее смысл? Ей просто нравится все портить. Его мать обожает заниматься этим. Дело ли в том, что он отказался ехать на Олимпиаду в четырнадцать, дело ли в том, что он всегда выглядел не так, как стоило бы нормальным мужикам, дело ли в том, что он был недостаточно хорош в игре на гитаре, в шахматном клубе или в чем угодно еще, а может дело в том, что он был убийцей, чертовым позором семьи… В чем бы ни было дело, она всегда коллекционировала его ошибки, будто металлические крышки от бутылок или почтовые марки. Ее коллекция была огромна. Ее гениальный ребенок, великая надежда всей их семьи, замена глупому Рэймонду и будущий олимпийский чемпион — он был проклят ею благодаря этой коллекции. Каждый раз, звоня ему, она всегда хотела поговорить лишь об одном и том же. Дело было в его существовании. Он знатно облажался, родившись в этом мире. А после этого облажался ещё тысячи раз. По итогу она звонит четырежды. Но даже после того, как звонки прекращаются, Коул ещё минут десять остается в кабинке. Он продолжает двигаться, делать какие-то движения, чтобы изжить прочь из тела весь шторм ужаса. Под конец лонгслив начинает немного липнуть к взмокшей спине. И в отражении в зеркале Коул выглядит совершенно взлохмаченным. Но в этот раз все ограничивается четырьмя звонками. Мысль о том, что мать не знает, где его искать, успокаивает так же, как и другая мысль — о том, что ни Рэй, ни Хейзел никогда не посмеются предать его настолько, чтобы дать ей адрес. Они отлично знают, что, если она приедет к нему, его это просто убьет. Умывшись, обтерев лицо туалетной бумагой и кое-как пригладив волосы руками, Коул надевает кардиган обратно. Ещё пару минут просто дышит, вглядываясь в черный экран телефона. Что будет, если она позвонит вновь? Он не возьмет трубку. Он не берет ее никогда, с того момента, как умирает Нил и мать отказывается приезжать за самим Коулом в участок, предлагая ему через Рэя просто сесть в тюрьму и получить заслуженное наказание. Но даже так каждый ее звонок ощущается, будто призрак, появляющийся у Коула перед глазами. А ведь тогда, после смерти Нила, ему еще полтора года приходится жить с ней в одном доме… Тогда его спасает алкоголь и какие-то безбашенные тусовки знакомых постарше, на которых получается переночевать. Но сейчас он больше не пьет. И на тусовках не появляется. На то, чтобы выйти из туалета, требуется десяток секунд. Только приоткрыв дверь, Коул выглядывает из нее, напряженно осматривает предбанник туалета. Парень, моющий руки в раковине, оборачивается к нему со странным выражением на лице. Впрочем, единственным, кто остается странным, является лишь сам Коул. Отведя взгляд прочь, он откашливается и как можно более спокойно выходит из кабинки. Снаружи туалета, в основном помещении лапшичной, ничего не меняется. За широкими, панорамными окнами все так же царствует октябрь и небо тут и там переливается небесной голубизной. На глаза Вайолет Коул попадается сразу же, как только выходит в центр зала. Она смотрит на него внимательно, с напряженной пристальностью. И кажется, даже не замечает официанта, трущегося у их столика. Что делает этот парень? Коул не знает. Когда он подходит, официант уже уходит прочь. На том месте, где стояла его тарелка с лапшой, стоит другая. И Вайолет говорит: — Тебя не было полчаса. Я забрала себе твою порцию и заказала тебе новую, — ее голос звучит обычно. Коул кивает, садится на стул и телефон кладет на столик экраном вниз. Он хочет найти слова благодарности, но во рту до сих пор вяжет привкусом ужаса. Вайолет указывает на него палочками, добавляя: — Продолжая наш разговор… Он не ненавидит тебя. Если бы они были знакомы меньше семи лет, ничего из этого не случилось бы. Но в том-то и дело — они были. Тогда, семь лет назад, Пол ещё работал детективом в главном полицейском участке Ванкувера. Ровно так, как его там никто не любил, его дочь все очень уважали. Или по крайней мере прекрасно понимали, на что Пол может быть способен? Так или иначе, она частенько бывала там. И в том дне, когда умер Нил, в тот злополучный час, пока Коул сидел за решеткой и ждал то ли приезда какой-то там сестры своей матери, то ли невозможного чуда, Вайолет тоже была там. Они познакомились, потому что у нее скоро должна была быть контрольная по физике в школе. А весь полицейский отдел был слишком занят, чтобы маяться с двенадцатилетней пигалицей. В том, что в такой безвыходной ситуации она пошла за помощью к временно заключенным, не было ничего удивительного. Стараниями Пола, а может просто по причине такого склада ДНК — Вайолет была именно такой. Глядя в ее грустные и раздраженные глаза, стоящие по ту сторону решетки с учебником в руках, у Коула просто не получилось отказать ей. После того раза он временами захаживал к ней, помогал с математикой или физикой. Несколько раз даже приходил после каких-то ночных вечеринок — но длилось это до момента, пока Пол не почувствовал запах перегара. Забавно, но при том, что в те годы ничто не могло остановить Коула от намерения выпить, угроза Пола быть изгнанным из его дома нахуй сработала идеально. Хотя казалось бы… За занятия с Вайолет Коул даже денег не брал. Он просто приходил временами, тратил на нее несколько часов своего привычно забитого графика учебы или тренировок, а после уходил. Изредка Пол предлагал ему остаться на ужин. Но Коул так ни единожды и не остался. А Вайолет… Она уже видела его таким, потрясенным и перепуганным. Она видела его с похмельем, видела его за решеткой, видела, как однажды прямо посреди их занятий ему позвонила мать и он просто застыл минут на десять. Но даже так — она, наверное, до сих пор считала его своим «математическим солнцем». Вот как она назвала его, когда ей было двенадцать. Он тогда помог ей с физикой. Возможно, это была дружба с первого взгляда. Но, так или иначе, лишь благодаря всему этому опыту, она забирает себе его порцию, а ему заказывает новую. Лапша оказывается горячей, только-только выложенной в тарелку. Деревянной рукой потянувшись к палочкам, Коул еле-еле произносит: — Кто? Вайолет говорит, что кто-то его не ненавидит. Вспомнить, о чем они говорили до звонка его матери, не получается. Он, этот паршивый звонок, чем-то походит на срыв — теперь отсчет начинается с него. Потребуется какое-то время, чтобы прийти в себя. Потребуется очень и очень много времени, чтобы перестать в ужасе ждать новых звонков. Так и глядя на него в упор, Вайолет говорит: — Пол. Ты же сказал, что он тебя терпеть не может и поэтому ты не приходил на мои игры… Отмазка, между прочим, крайне сомнительная, — что ж, в ее словах есть доля истины. Не в тех, где она говорит, что Пол не ненавидит его, — в конечном счете, из-за Коула он лишился работы, — но в тех, где речь идет об отмазке. Для каждой из тех игр, на которых Коула не оказывается, существует своя, отдельная причина. У него экзамены, или он пьет, или он тренируется, или он пьет, или он проводит время с Лией, или он пьет, или… Он пьет. До поступления в университет так проходит чуть ли не каждая его свободная минута. После поступления в университет — так начинают проходить даже те минуты, которые заняты чем-то. Но объяснять это Вайолет не хочется. Отнюдь не сейчас. Не в момент, когда жажда разрастается в груди обратно пропорционально тому, как остывает ужас. Все еще держа палочки в деревянной руке, Коул выпаливает еле слышно: — Почему ты любишь его? Эти слова выплескиваются из него, что та же алкогольная рвота. Сдержать их оказывается совершенно невозможно. Но ответ, который он ищет, тот самый ответ, который ему, вообще-то, не нужен, то самый ответ, который, ну… Коулу плевать на этот ответ, ясно? Потому что его притворство — безгранично. А вопрос всё равно является важным. Пол, вообще-то, совершенно невыносимый. Будь он белкой, и правда жил бы в одном лесу с Коулом, но вместе с этим он — ни больше, ни меньше, самая настоящая, грозная злыдня. Неуживчивый, слишком опекающий, напряженный и нервный. Он похож на одну из служебных собак на пенсии — даже если вокруг кокаина нет и никогда не было, эта скотина его все равно учует, из-под земли выроет. Что уж говорить о том, как он портит Вайолет жизнь? Это вряд ли является делом Коула. Что-то из этого, всё это от начала и до конца — его это не касается. Но вот в чем загвоздка: Вайолет и правда Пола очень любит. После всех запретов ходить на вечеринки или ночевки, после всех домашних арестов за непослушание, после всех громких скандалов… Ей-богу, была бы на месте Вайолет какая-то другая девчонка, помягче и посопливее, Коул допустил бы мысль о том, что Полу не зазорно и руку на нее поднять. Но на месте Вайолет была Вайолет. Самообороне Пол научил её через полгода после того, как удочерил. Она даже Коулу об этом хвасталась как-то на занятии. Естественно, он очень зря не поверил: Вайолет вывихнула ему запястье и кадык после удара её двенадцатилетней ладошки болел ещё недели полторы. Коул тогда поклялся себе верить людям на слово, но долго эта клятва не прожила — узнав о ней, Лия начала скармливать ему такие дикие научные факты, что Коул просто зарекся ещё хоть в чем-то себе клясться. Конечно, возможно, он утрирует. Возможно, тот Пол, которого знает Коул, отличается от того, с которым знакома Вайолет. Но так или иначе… Коул просто не понимает этого. Радость Вайолет от того, что у ее деда скоро день рождение, или хорошие отношения с Поло, или ещё что, такое же гадкое и стремное. Пару раз в ступоре моргнув, Вайолет спрашивает: — Что? Ты про Пола? — понадеяться на то, что она не услышала его вопрос, Коул не успевает. Каким бы тихим ни был его голос, возможно, часть слов Вайолет считывает по губам — она всё ещё очень внимательно смотрит на него. Снова моргает пару раз. Поджав под себя ноги, Коул нервно укладывает палочки в руке и насупливается. Сбежать из сложившейся ситуации явно не получится. К тому же Вайолет заказывает ему новую порцию лапши. Черт бы с тем, что забирает себе его порцию и успевает даже съесть какую-то часть… Она заботится о нем. Лихорадочно думая о том, как лучше будет выпутаться и при этом случайно не назвать Пола последним паршивым уебком, Коул пока что просто кивает. Подхватив палочками мясо, закидывает его в рот. Смотрит на Вайолет. Та как раз говорит: — Ты же знаешь, как я у него оказалась? Коул кивает вновь. Прожевав, отвечает: — Он удочерил тебя, если я не ошибаюсь. Тебе же двенадцать было, да? Естественно, он не ошибается. Во-первых, потому что светлокожая Вайолет на смуглого Пола похожа крайне относительно. Во-вторых, потому что сама Вайолет сразу при встрече говорит: тут, в полицейском участке, работает ее приемный папа. Через какое количество времени Вайолет перестает называть его так, Коул уже не помнит. Сейчас вновь опускает взгляд в свою тарелку. С мысленным раздражением набирает палочками лапши, пока Вайолет говорит: — Типа того. Но мы раньше познакомились, — она делает небольшую паузу. Вздыхает и, откинувшись назад на спинку стула, сплетает руки на груди. Из-за этого объемная толстовка приподнимается на ее плечах. Коул, конечно же, не смотрит, только в свою тарелку глядит, но все равно видит — Вайолет по случайности становится похожа на нахохлившуюся птицу. Она говорит чуть тише, чем до этого: — Мне было лет девять, когда мама заболела. И полугода не прошла, как она умерла. Папа тогда совсем сник. Однажды вечером взял меня на прогулку, привёл на пирс и оставил там. Сказал, чтобы я сидела и ждала дяденек в форме. И чтобы никуда ни с кем не уходила. По мере того, как она говорит, Коул жует все медленнее и медленнее. У лапши и так-то не сильно был вкус, а теперь он, кажется, пропадает окончательно. Коул его просто не чувствует. Смотрит на Вайолет и, когда она делает небольшую паузу, спрашивает: — Ты шутишь сейчас? — на вопрос Вайолет не отвечает. Смотрит на него, мажет взглядом по его лбу и щекам, будто рассматривая. Ничего неожиданного явно не происходит. Коул спрашивает лишнее, лезет туда, куда не следует, и Вайолет отвечает ему какой-то кошмарной выдумкой, чтобы просто осадить его… Это размышление выглядит логичным. Дожевав, Коул вздыхает и добавляет: — Ладно, слушай, я зря спросил, и вообще… Это не мое дело, я понял. Он даже руки поднимает. Он признает поражение, одновременно с этим извиняясь. Не словами, правда. Лишь интонацией… Делает ли это его похожим на Рэймонда? Раньше, чем он произносит нормальные человеческие извинения, Вайолет говорит: — Я не шучу… — в ее лице не оказывается никакого выражения. Оно, пустое на эмоции, почему-то добавляет ей лет пять или десять к внешнему возрасту. Коул смотрит, и смотрит, и смотрит на нее в ответ, а после отводит взгляд прочь. Неловко тычет палочками в свою тарелку. За одним из соседних столиков кто-то вновь смеётся. Слух так же дразнит новый звон колокольчика, висящего на входной двери. Коул бросает взгляд в сторону окна, в легкой надежде вновь увидеть рыжего бродячего пса, но тот не бежит мимо. Там, снаружи, немного сгущаются серые облака и ничего не происходит. Студенты идут по своим делам, по дороге ездят редкие машины… Вайолет вздыхает вновь. И, легко встряхнувшись, вновь садится ближе к столу. Говорит уже не так напряженно: — Это в ноябре было. Как сейчас помню, я кучу времени сидела, смотрела вокруг и думала, что он вернется. А он так и не вернулся… — о ее словах Коул думать отказывается. Но вряд ли он ещё что-то решает здесь, в этих обстоятельствах. Ему ведь был интересен ответ на его вопрос? Вайолет ничуть не трудно ответить. И она отвечает: — Забавно, но я даже видела, как Пол в бар заходил… Он тогда только-только со службы уволился, хотел новую жизнь начать и напоследок решил напиться вместе со своими. Там, на пирсе, был хороший бар, в нем весь вечер какой-то рок играл… Потом уже выяснилось, что он тоже заметил меня, когда заходил. И когда выходил, заметил. Но все равно ушел, — благодаря тому, что Вайолет возвращается к еде, появляется надежда на то, что этот разговор случайно закончится. Но надежда эта призрачная. А Коулу становится слишком неуютно… От того ли, что ему не привалило такого счастья, как смерть родителей? От того ли, что Вайолет выросла и была совершенно нормальной? Огибая ее редкие приступы сомнамбулизма, с ней действительно было всё в порядке. Никакого алкоголизма, никаких истерик или приступов во время встречи с Полом, никакого беспробудного сна и целая жизнь впереди… Могло ли быть так, что Коул действительно демонизировал Пола? Вайолет не боялась его и доверяла ему. Уже это было явно показательным. Мимолетно думая об этом, Коул не замечает, как торопливо съедает несколько кусков мяса. Вайолет как раз продолжает: — И через полчаса вернулся… Я не собиралась с ним разговаривать, мама всегда говорила, что нельзя говорить с незнакомцами. И я ему так и сказала, а он взял и познакомился со мной… Рассказал про себя, потом позвонил Мэй, девчонке, с которой тогда же пил. Хотел спросить у нее, что ему делать, а она на него наругалась так, что он даже плечи в голову втянул. От волнения Вайолет начинает заговариваться. Коул поправляет ее, почти не замечая, что говорить становится легче: — Может быть, голову в плечи? Так или иначе, но история Вайолет оказывает отвлекающее влияние. Вероятно, из-за собственной тяжеловесности. Но так ли это важно? Звонки матери немного забываются. Вайолет затихает на пару секунд, а после соглашается: — И ее тоже… — представить Пола, который втягивает голову в плечи, у Коула не получается. Возможно, дело в том, что это было давно. А возможно — дело в том, что Пол тоже побаивается женщин. Не всех, только некоторых. Но Коул все равно не чувствует уверенности, что хотел бы видеть его таким. Почему-то такой Пол ощущается выдуманным, несуществующим. А Вайолет продолжает: — Мэй сказала ему отвести меня в участок, и мы пошли. По пути он мне даже какао купил. И потом, когда меня распределили в приют на окраине Ванкувера, тоже приезжал по несколько раз в неделю. Привозил всякие вкусности, и для меня, и для других детей, чтобы у меня ничего не отбирали… Не думаю, что это было так необходимо. Он в те годы так грозно выглядел, что по приюту сразу слух пошел, мол, меня лучше не трогать, а то такой мордоворот голову на раз-два открутит, — она начинает смеяться так неожиданно, что Коул даже вздрагивает немного. Вскидывает к ней взгляд, вслушивается в легкий, негромкий смех. Вряд ли вся эта история, рассказываемая Вайолет, действительно является обыденностью для нее. Но она больше не выглядит зажато. Даже вновь набивает щеки, будто хомяк. Коул лишь скептично выдавливает: — В те годы… — поиграть с интонацией не получается. Но Вайолет спускает ему это с рук так же, как и ранее заданный вопрос — самый худший и, пожалуй, самый неуместный. Ещё Вайолет закатывает глаза. Пытается пнуть его снова, но только кроссовком в ножку стола врезается. Закончив жевать, она подытоживает: — Года через полтора он предложил удочерить меня. И вот с тех пор я с ним по жизни иду. С ним хорошо. Но с ним не может быть хорошо. И это, между прочим, мнение самого Коула — человека, которого Пол спас от тюрьмы. При всей благодарности ему и за жертву в виде работы, и за заботу… Он же невыносимый, черт побери. Или по крайней мере он таков со всем окружающим миром, кроме Вайолет? Не желая сводить разговор к оскорблениям чужого отца, — каким бы сомнительным он ни был, — Коул кивает, а после поводит плечами. Осадок, этот шепот ужаса, застревает в мышечных волокнах и любимых Ниной связках. Он марает его кости чем-то, похожим на мазут. Подхватив палочками ком лапши, Коул засовывает его в рот и интересуется между делом: — Всё дело в том, что он тебя подобрал? Чем дольше они обсуждают это, тем менее интересно становится. Коул вообще зря спрашивает. Прошлое Вайолет — отнюдь не его дело. Просто ему звонит мать, и всё привычно превращается в кавардак… Вайолет пожимает плечами. Она выглядит так, будто ее ничуть не тяготит происходящее. Скорее всего, это вранье, но даже в его присутствии — Вайолет не закрывается и не злится. Она говорит задумчиво: — Возможно… Но я думаю, важнее то, что он никуда не денется. Не знаю, откуда у меня это ощущение, — будь Коул в ее положении, с кем-то из родителей, не собирающимся никогда уходить, он бы, пожалуй, говорил об этом не такой интонацией и далеко не такими, легкими, словами. Пускай мать и звонила ему временами, семь-девять раз в год, ее звонки были отнюдь не менее страшными, чем молчаливое существование отца. Несколько месяцев назад Рэй, кажется, упоминал, что его собираются лишить его места в Сенате, но — случилось это или нет, Коул не знал. По его скромному мнению, отказ следить за политикой в его положении был здравым, адекватным и чрезвычайно взрослым. Не смотреть новости, не ошиваться рядом с алкогольными магазинами, а, заезжая в Ванкувер, ни в коем случае не пересекать границ того района, где есть недвижимость родителей, потому что хуже любого звонка матери может быть лишь столкновение с ней лицом к лицу. Вот поэтому они с Вайолет и были разными. Она даже в общаге не жила, у нее все еще была своя комната в квартире Пола на территории UBC. Не имея ни малейшего понятия, о чем он думает, Вайолет продолжает: — Сначала ведь мама ушла. А за ней ушел и папа. Я, когда выросла, искала новости того времени… Тогда знатная шумиха поднялась из-за того, что какой-то взрослый мужик в заливе утопился. У нас же такого вообще не бывает. А папа, вот… Наверное, он не смог с мамой расстаться. А со мной смог, — пожав плечами, Вайолет задумчиво перемешивает лапшу в своей тарелке и выуживает мелкую, вареную морковку. Подхватывает ее палочкам, тут же закидывая в рот. Улыбка на ее лице появляется неожиданно, совершенно не вовремя. Но уже пару мгновений спустя Коул понимает в чем дело. Потому что Вайолет говорит: — Пол тогда такой смешной был. Я ему сказала, что никуда не уйду, потому что мне надо дождаться папу или дяденек в форме. И он сказал, что посидит со мной, а то вдруг меня найдут какие-то неприятности… Фыркнув, Коул интересуется: — Долго сидели? Вайолет кивает. Говорит с набитыми щеками: — Полчаса, наверное. Потом он спьяну замерз и сказал, что нам надо уходить, пока он не превратился в снеговика. Ну, конечно. Тот факт, что он мог быть заботливым, отнюдь не отменял того, что он был ублюдком. Коул, правда, не был озабочен этим так сильно. Вчера, недели назад, месяцы назад — да, Пол определенно не нравился ему, но сейчас эта антипатия ощущалась немного иначе. Все дело было в матери. Не имея возможности спастись от оставленного ею ужаса, Коул обращает собственное внимание к Вайолет… Но Вайолет не нужно спасать. У нее все хорошо. У нее хорошие занятия хоккеем, хорошая спортивная стипендия, хорошое обучение на кинезиолога, а ещё — хороший Пол. Отведя глаза прочь, в свою тарелку, Коул говорит: — Это мило. Вранье ему не дается. Вряд ли именно сегодня, — в конце концов это обычная среда, — но прямо сейчас, со всей нервозностью и неразберихой, царящими внутри — соврать не получается. Громко хохотнув, Вайолет указывает на него палочками и говорит: — Вранье. По лицу видно, что тебе плевать и ты Пола терпеть не можешь, — в ее голосе не оказывается злости. Да и не выглядит она так, будто злится. Просто указывает на него палочками и победоносно вздергивает свой мелкий нос… Возможность вывести его на чистую воду явно приносит ей удовольствие. Коул в ответ лишь глаза закатывает. Если бы он позволил себе хотя бы единое оскорбление, хорошее такое, достойное Пола, Вайолет говорила бы с ним совершенно другими словами и другой интонацией. Но в том ведь и был негласный паритет, верно? После стольких лет все еще не зная, как с ней дружить, Коул старался быть хоть немного вежливым. Потерять Вайолет совершенно не хотелось. — Дело не в этом. Я просто все равно не понимаю, почему ты любишь его, и вообще… — пожав плечами, Коул отмахивается от палочек Вайолет своими и вновь отводит взгляд в сторону. Сбежать бы от этого нелепого диалога, но деваться уже некуда. А если он даст заднюю или переведет тему, то Вайолет это точно заметит. С нее станется вцепиться в него мертвой хваткой. Но пока что она лишь говорит: — Он может выглядеть злыдней, но он хороший. Иногда резковатый, иногда перебарщивает с заботой, но… Не знаю. Для меня просто важно знать, что он никуда не денется. И, если я опять среди ночи куда-то пойду, он всегда пойдет искать меня. Этих самых «иногда», на самом деле, могло бы быть больше. Но Коул отмалчивается. Кивает вновь, с большой надеждой на то, что разговор здесь уже и закончится. Ему остается разве что поспособствовать этому. Что он мог бы спросить у Вайолет? Например — во сколько начинается ее субботняя игра. Из-за нее Вайолет не сможет поехать с ним в Ванкувер, на группы, но Коул сможет взять Лию, а по возвращении они вместе заедут на игру. Только сесть надо будет где-нибудь на задних рядах, чтобы вся арена не слышала, как Лия требует, чтобы игроки надрали друг другу задницы… Впрочем, до того, как Коул собирает слова в предложение, Вайолет спрашивает: — Тебе мать звонила, да? — ее вопрос имеет меньший эффект, чем любой входящий звонок, но даже так Коул застывает. Сомнительный аппетит пропадает окончательно. Отложив палочку на край тарелки, Коул тянется за салфеткой и напряженно вытирает ею рот. После тянется к телефону, проверяя время. К его счастью, на экране не оказывается ни одного нового пропущенного. Только вот соврать о том, что ему надо спешно уехать, тоже не выйдет. У него прямо сейчас вообще очень плохо с ложью. Да к тому же Вайолет, глядя на все его нервные движения, говорит: — Не куксись. Когда она звонит, ты всегда становишься нервным и ведешь себя странно. Я тебя столько лет знаю, и каждый раз, как первый. Что ж… И эта женщина ещё спрашивает у него, почему он не ездит на группы каждую неделю? Потому что чертовы группы не работают! Потому что ни жизнь отдельно, ни годы без встреч, ни сухой закон, ни работа, ни секс, ни даже сраный ледовый каток — ничего не работает! Он просто живет в ожидании чего-то, какого-то чуда или же простой трагедии, той самой, что добьет его. И каждый раз, когда мать начинает звонить, он превращается в малого, беспомощного и жутко напуганного ребенка. Она ведь звонит, чтобы в очередной раз сказать ему, что он должен был умереть в младенчестве? Да. Или нет. Или она звонит, чтобы сказать что угодно ещё. Десятки, сотни и тысячи мерзких вещей. Пьяный крик. Угрозы. И вся величина ненависти, что только может уместиться в человеческом теле… Не кукситься — не получится. Тяжело, глубоко вздохнув, Коул кладет телефон назад на стол, одергивает кардиган на плечах и по итогу просто кутается в него. К сомнительной радости, на его тарелке оказывается меньше половины порции. Это значит, что он смог поесть. Так ли это важно? Совершено дурацкий — разговор. Категорически дурацкий — первоначальный вопрос. Можно было бы разозлиться на Вайолет за то, что она действительно поддержала тему диалога, но злиться на нее как будто странно. В особенности после того, что она рассказала ему, как родители ее бросили. Глянув на Вайолет смиренно, с натянутой и грустной улыбкой, Коул просто пожимает плечами. Отворачивается. Переводит взгляд к окну за ее спиной. Говорить о матери он не станет. Об отце — тем более. У него все еще есть возможность перевести тему, но вместо этого он спрашивает тише: — За то, что они ушли… Ну, твои. Ты не злишься? — на самом деле, он не знает, зачем ему это. Ее ответы, которые никак не помогут. Ее размышления, которые останутся в его памяти на какое-то время, пока не затрутся, оставшись лишь ощущением где-то в груди. А за окном, там, на улице, вновь пробегает рыжий бродячий пес. Теперь он бежит назад. Мимолетно подумав о том, голодный ли он и есть ли на нем ошейник, Коул опять вздыхает. Возможно, однажды он сможет не пить так долго, что у него даже получится завести себе собаку. Не то чтобы эти вещи связаны друг с другом, но иметь собаку, вероятно, сложнее, чем возиться с Рэйем и обслуживать все его истерики. С собакой надо гулять. И оставлять ее одну надолго нельзя. Если он может упиться до смерти в любой момент, какая уж ему собака… Вайолет об этом не думает. Она качает головой, сыто сбрасывает палочки в пустую тарелку и откидывается на спинку стула. Говорит раздраженно: — С ума сошел? Я в бешенстве. Иногда так злюсь, что слезы наворачиваются. Вначале думала, что нельзя злиться, они ведь не могли ошибиться или бросить меня без причины. А потом Пол как-то сказал, что я обязана злиться. Потому что, пока я не злюсь, я очень маленькая, меньше, чем всё это… — поведя плечом, будто желая обозначить территорию тех вещей, о которых говорит, она отводит взгляд. Недолго разглядывает что-то у Коула за спиной. А после добавляет: — Но, когда я злюсь, я становлюсь очень большой. Больше этой боли. И значит, я могу ее победить. Примерно таким образом отличный обед превращается в какое-то дерьмо. То, что Вайолет говорит, так или иначе остается у Коула в голове. Конечно же, он спрашивает у нее про субботнюю игру. А потом ещё и про учебу спрашивает. Все выравнивается, тот самый заговор, который он портит своими неуместными вопросами — он становится не таким уж плохим. Просто осадок живого раздражения остается. Минут за десять до того, как они собираются уходить, у Вайолет отменяются все оставшиеся пары. Она заказывает себе кусочек чизкейка, машет ладонью в сторону Коула, буквально заставляя его доесть свою лапшу до конца, а ещё пишет Кейду. Именно он за ней и приезжает. По мнению Коула такой итог оказывается даже хуже, чем если бы приехал Пол. Но свое мнение он выбирает оставить при себе. К тому же Кейд выглядит совершенно обворожительно. Возраст не удивительно оказывается ему к лицу — в свои двадцать шесть он выглядит скорее на двадцать девять или тридцать. Взрослость превращает его миловидную моську в привлекательное лицо мужчины с острой челюстью и хитрым взглядом. Глядя на него, закидывающего спортивную сумку Вайолет на заднее сиденье того самого Chevrolet, Коул почти силой заставляет себя вспомнить, как лет шесть назад этот придурок пьяно плакался ему в плечо и почти умолял научить себя целоваться. Впрочем, даже это воспоминание почти не помогает. Темно-зеленый Chevrolet, дубленка на белом меху, и ведь нарочно короткая, чтобы было видно задницу… Но — Кейд так и не здоровается с ним. Паркуется у входа в лапшичную, выходит из машины, обнимает довольную Вайолет и просто кивает Коулу. Взгляд на нем почти не задерживает. Словами не здоровается. Саймон ведь запретил, а? Столько лет прошло, но запрет, видимо, всё ещё действует. Ровно так, как и Саймон до сих пор считает, что это была измена и сексом они с Кейдом занимались не меньше, чем сто тридцать часов кряду. Или целую тысячу часов? Так или иначе — Кейд не здоровается с ним. Забирает Вайолет, увозит ее прочь, сначала покататься на машине, а после и на каток. О том, что тоже хотел бы покататься на этой машине, Коул не говорит. С легкой завистью смотрит вслед уезжающему Chevrolet. И уходит в ту сторону, где стоит его поношенный пикап. Но субботняя игра проходит хорошо. После очередного сбора группы, на котором Коул, естественно, присутствует, шумная ледовая арена лишает его любой возможности окончательно потонуть в ощущении собственной никчемности. К тому же, пока он сидит в кругу раздражающих удачников, Лия успевает найти себе новое платье. Белое, с плотной вязкой шерсти и длиной почти до пола, оно смотрится на ней просто восхитительно. Да-да, оно смотрится на ней сильно лучше, чем даже классический костюм на том самом мужике, возраста деда — в новую субботу Коул каким-то образом снова вляпывается в его компанию. Из-за его истории, из-за возраста, а может из-за чего-то ещё… Коул отказывается запоминать его имя. И тем не менее — Коул запоминает его. Успешный ублюдок, который в завязке уже не одно десятилетие. В субботу выясняется, что в новом дне у него день рождения. Он чуть ли не полчаса кряду рассказывает о том, что его сыновья точно украсят дом новым вечером, потому что же жена везет его за город, в СПА. Конечно же, она не говорит так. Ее предлогом является выбор места на кладбище, но она точно лжет. Когда над его шуткой про кладбище смеётся весь круг стульев, Коул думает о том, каким чудом он должен не сблевать. После этого дед рассказывает о какой-то сломанной стремянке, с надеждой на то, что никто не станет ею пользоваться. А ещё говорит о праздничном обеде, который точно будет в воскресенье. Коул не смотрит на него на протяжении всего рассказа, надеясь, что по нему не будет видно, как сильно он желает этому ублюдку сорваться. Совершенно бесстыдно, жестоко и безнравстевенно — желает ему именно этого. Новое платье Лии оказывается небольшим спасением. Она встречает Коула у выхода из реабилитационного центра сразу в нем. И чуть ли не светится вся от радости и довольства. На протяжении всего пути до студгородка в машине пахнет ее какао, ее радостью, ее голосом и крошечной надеждой самого Коула на то, что завтра утром он забудет, наконец, и про слова Вайолет, и про деда из группы поддержки. Но забыть не получается. Всё воскресенье Коул проводит на улице. Мысли душат ничуть не хуже воспоминаний — он забивает их все до смерти и нарочно думает про ту рыжую дворнягу. На то, чтобы найти собаку, у него уходит почти шесть часов. Первые два он ходит по студгородку один, потом натыкается на Лию, и ещё два часа они ходят вместе, пока Лия не уезжает домой, в гости к родителям. Нелепость, но через пять минут после того, как уезжает ее такси, у тротуара паркуется машина Хейзел. Она замечает его, идущего и занятого поисками, по пути к себе в квартиру. Паркуется чуть впереди. Выходит к нему… Следующие два часа Коул проводит с ней. Сначала они вместе ищут Морковку, — именно так зовут бродячего пса, как выясняется позже, — после находят ее на ступеньках домика химиков и идут в Nerd. Молочный коктейль, о котором Хейзел говорит больше чем за неделю до этого, оказывается действительно вкусным. Да и Морковка — собака ничуть не бродячая. На ней оказывается ошейник. А ещё она дружелюбно ластится под руку, не давая ни единого повода для странных или злых мыслей. Именно так жизнь возвращается в свою привычную колею. Он перестает думать о словах Вайолет, перестает думать о деде из группы поддержки, перестает даже думать о Бретте… Ни черта подобного. Все это остается с ним и в понедельник, ближе к вечеру. Коул приходит на пустой каток и просто старается думать о Морковке. Думает о Ву, ассистентке факультета химиков, которой принадлежит эта собака. Думает о том, что, возможно, если у него получится продержаться еще месяцев сто, например, то он тоже сможет, ну… Он ведь сможет однажды завести себе свою Морковку? Этот план выглядит не таким уж плохим. Даже больше — он чрезвычайно хорош. И Хейзел не будет против, если он поселится вместе со своей Морковкой в своей же каморке. И Лия, наверное, обрадуется. Она, правда, больше любит кошек. Но у собак и кошек ведь много общего? Мысль о том, чтобы иметь свою Морковку, оказывается такой чудесной, что у него даже настроение улучшается. Каждый новый прыжок дается будто бы легче предыдущего. Даже песни из плэйлиста, играющие вразнобой, кажется, включаются в лучшем порядке. Может ли надежда выглядеть так? Может ли ощущаться так или пахнуть? Краткий миг рассвета завершается в его мыслях слишком быстро. Солнце разума успевает разве что блеснуть своими лучами, гладит его щеку теплом, но лба так и не касается — оно пропадает почти сразу, как Коул слышит грохот закрывшейся двери. Уменьшающийся накал музыки делает мелодию тише, хлопок двери прорывается сквозь наушники… Конечно же, он останавливается. Предвкушая появление Рэймонда, — очередное и, вероятно, пьяное, — Коул приземляется на лед, разворачивается лицом в сторону той двери, что только-только закрылась. Метрах в двух перед ней оказывается Бретт. Очень осторожно, будто на цыпочках, он, кажется, собирается прокрасться на одно из сидений в верхнем ряду, когда Коул замечает его. Они пересекаются взглядами. И следом, крупно вздрогнув, Бретт разворачивается и стремглав вылетает через ту же дверь, через которую только что зашел. Коул в свою очередь тормозит на льду так резко, что чуть не падает на него лицом. Все мысли о Морковке исчезают. В груди что-то сжимается испуганно и болезненно. Коул приоткрывает рот так, будто действительно собирается окликнуть этого придурка, но вместо этого закрывает его назад. Оглядывается по сторонам. И, развернувшись к выходу с катка, решает закончить тренировку прямо сейчас. До того, как неугомонное чудище, страшащееся отчисления, решит все-таки поговорить. О своей пьянке. Или о том, может ли Коул дать ему свой номер.