Жизнь, полная глупостей

— Да, миссис Ромеро, вы же знаете, если что-то вдруг случится, я обязательно позвоню вам в первую очередь… Хорошо, спасибо. И вам всего хорошего! По мимике Мэттью во время разговора с матерью Марсиль можно было бы составить целый справочник о том, как быть «любимчиком не_своей тещи». Улыбка, добрая усмешка, а следом — необычайное удивление. Наблюдать за этим со стороны это отдельное, крайне редкое удовольствие в жизни Бретта. Оно, чем-то похожее на деликатес, определенно дорогого стоит, потому что все переменные всегда сплетаются друг с другом в одинаковых пропорциях. Во-первых, это разговор телефонный, и мимика Мэттью не обязана быть такой яркой, но — она есть. Во-вторых, эта абсурдная, немного прыгучая походка — в прошлом году, зимой, Мэттью благодаря ей поскользнулся на льду тротуара и отбил себе задницу. Для Бретта до сих пор было секретом, как он сдержался и не заорал прямо в трубку: и удар был звучный, и синяк потом был громадный. Ну и, в-третьих — вежливость. Ни в одной существующей вселенной не удастся разыскать версию Мэттью, которая была бы более обходительной, чем та, которая ведет диалог с Клементиной Ромеро. Ах, ну, точно. Ещё же четвёртое. Этот громкий, длинный выдох всем телом — стоит Мэттью и сейчас положить трубку, как он тут же замедляется в собственном шаге и выдыхает весь. По тому, насколько многозначительно это движение, стоит ждать от него и гундежа о том, как он утомлен, и жалостливого взгляда, однако — встряхнув головой, он распрямляется и, как ни в чем не бывало, убирает телефон в задний карман джинс. Даже не пытаясь спрятать позабавленной улыбки, Бретта говорит: — Мне все еще трудно поверить в то, что ты общаешься с матерью Марсиль… — притворяться не имеет никакого смысла. Пусть называть миссис Ромеро страшной женщиной и не очень учтиво, она определенно принадлежит к тому типу женщин, которые могут убивать взглядом. Жесткая, прямолинейная и при этом крайне справедливая… Если добавить к этому набору высокий рост и мягкую смуглость кожи, первым же, что придет в голову, будут ацтеки и их боги, но, впрочем — богини. Во всем этом — кроме, пожалуй, жесткости, — Марсиль идет в нее. Временами, надевая каблуки, она оказывается даже немногим выше Бретта, а что до того, чтобы злить ее… Бретт не пробует ни единожды, но даже так пару раз, ещё в подростковые годы, у них случаются громкие конфликты. Мэттью говорит однажды, что это все из-за корней: то ли бабка с дедом, то ли их родители эмигрируют в Канаду из Мексики, а через пару поколений у них появляется «вот это чудо». К счастью, в момент того монолога Марсиль рядом не оказывается. Мэттью действительно произносит: — …вот это чудо, — и протягивает в их с Нельсоном сторону пустые ладони, будто желая показать что-то. В его голосе появляется так много теплого обожания, что Нельсону приходит возвращать Мэттью назад в реальность парой щелчков пальцами. Конечно же, свою родословную Марсиль не прячет, отнюдь не в ней дело, просто Мэттью — влюблен в нее столько, сколько Бретт его знает. Поэтому и хорошо выходит, что Марсиль тогда не слышит его интонации. Через какое-то время Мэттью даже высказывает ей свое предположение — она соглашается. Говорит, мол, по материнской линии гены сильные, это да. Почему же тогда умалчивает, что Мэттью ей совершенно не нравится? Подняв голову повыше, с какой-то артистичной гордостью, Мэттью открывает для него дверь общежития и в поклоне произносит: — Я ей просто нравлюсь, — он звучит чрезвычайно довольным. После их с миссис Ромеро знакомства, года четыре назад, теперь дела обстоят именно так. Бретт, правда, все равно закатывает глаза и поскорее проходит в дверной проем. Не собираясь топтаться снаружи и минутой дольше, Мэттью, конечно же, идет следом. Со смешком продолжает: — И, возможно, она до сих пор верит, что я буду рассказывать ей что-то про Марсиль, чтобы «быть у нее на хорошем счету», ну, знаешь… — уже сворачивая в сторону лестницы, Бретт между делом привычно оглядывает почти пустой холл общежития на предмет Рэймонда, после бросает многозначительный взгляд другу. Естественно, он не верит, что Мэттью мог бы быть в такой ситуации стукачом — зная его и всю его бесшабашность, он бы разругался с матерью Марсиль до кровной вражды, если бы это было необходимо для того, чтобы сделать жизнь Марсиль лучше. И вот какая, в подобных обстоятельствах, может быть речь о выдуманной подружке, а? Если бы Марсиль была капризной Розой, Мэттью бы за милую душу стал ее Маленьким Принцем. Вот и сейчас. Он насупливается, прищуривается и говорит: — Нет, я так не делаю. Бретт откликается, еле держась от улыбки: — Я ничего не сказал, — не поддразнить Мэттью не получается. А тот ведется, будто впервые. Бретта спасает лишь лестница — он выходит немного вперед, первым начинает подниматься по ступеням и, наконец, позволяет себе улыбку. Быть может, жизнь Мэттью можно было бы назвать такой же мирной, как и жизнь Нельсона? Естественно, они совершенно разные, эти две жизни, но у каждой есть свой центр. Для Нельсона это размеренность. Никакой спешки, никакой суеты, извечно одинаковый распорядок дня, отсутствие Tik-Tok в телефоне и книги вместо фильмов да сериалов. Временами в своей жизни он походит на медведя в спячке, но стоит отметить, что весь этот покой ему очень идет. И рядом с ним ощущается тоже хорошо. Для Мэттью же — это Марсиль. Быть может, до нее было что-то другое, но теперь, столько лет спустя, это она. В шестом классе он учится читать лучше и говорить без заикания, чтобы рассказывать ей ее любимые стихи. В седьмом он учится вязать, потому что она сильно заболевает зимой — Мэттью вяжет ей самый уродливый шарф в мире, и Марсиль принимает его с благодарностью. В восьмом он признается ей в любви, а после получает отказ — ничего не меняется. Его первая работа появляется у него для того, чтобы он мог покупать ей сок в столовой школы. Он учится плавать, чтобы быть хоть немного сильным. Он пытается писать стихи, и шутки, и даже поэмы, но у него ничего не получается. Когда у Марсиль случается разрыв кисты в семнадцать, Мэттью остается с ней в больнице почти на сутки — успокаивает ее маму, заодно знакомясь с ней, а ещё дожидается ее пробуждения. Говоря откровенно, даже Бретту тогда хватает слова врачей о том, что Марсиль в порядке, но — Мэттью остается. Стоит ли говорить, чего ради поступает в UBC? У него не самая богатая семья в Ванкувере, возрастные родители и не самые высокие выпускные баллы. Пока Бретт, выпустившись из школы, берет год отдыха и заодно пытается разобраться, куда дальше идти, Мэттью пытается одновременно заработать деньги на платное обучение, пересдать вступительные и поступить. Они с Марсиль даже документы вместе несут, — с той лишь разницей, что для нее это вторая попытка, — но итог оказывается неутешителен. Мэттью проваливается. Даже на платное его не берут. Вот Марсиль, наконец, поступает, а он — нет. Что ж, следующим летом он идет подавать документы уже вместе с Бреттом. Поступают оба. За обучение Мэттью платит сам. Но, что много важнее, это обучение существует рядом с Марсиль. Временами он напоминает Бретту то ли собачку для приборной панели авто, — такую, с качающейся головой, — то ли неваляшку. Если это необходимо, чтобы быть рядом с Марсиль — Мэттью все сделает. Даже если ему потребуется на это сотня неудачных попыток или три длиннющих шарфа с кривыми петлями — все равно сделает. Так что, не так уж их с Нельсоном мирные жизни различны, верно? О собственной Бретт старается просто не вспоминать. Проходят выходные, проходит почти вся учебная неделя — он смиренно ждёт, когда у Марсиль кончатся дедлайны и когда она найдет ему что-нибудь про того безымянного фигуриста, а еще снова и снова врет себе, что уже совсем про него забыл. Ну, да. Как же. Пытаясь обогнать его на ступенях, Мэттью нарочно дергает его за рукав и говорит: — Ты посмотрел! Посмотрел так, будто я и собственную маму продам, чтобы только начать встречаться с Марсиль! — Бретт делает шаг именно в ту сторону, где парень собирается протиснуться между ним и стеной. Кажется, Мэттью собирается смачно выматериться, но навстречу им со второго этажа выходит небольшая группа девчонок. Пока один из них пытается высмотреть в толпе макушку Рэймонда, — на всякий случай, — другой зачем-то высматривает Марсиль, пусть ей совершенно нечего делать в общежитии для лингвистов-первокурсников. Так и живут теперь, что ж поделаешь. Ни Рэймонда, ни Марсиль в толпе первокурсниц не оказывается. Мэттью выдерживает долгие мгновения молчания, пока они поднимаются на второй этаж и даже минуют несколько дверей чужих комнат — это молчание можно было бы счесть за то самое, последнее, слово, которое парень оставляет за собой, но Бретт все же знаком с ним не первый день. Свою веселую — и временами пустую скандальностью, — Мэттью категорически обожает. Естественно, он ждёт ответа от своего оппонента. В этот раз им является Бретт. Хорошо это или плохо, судить не приходится. Это привычная, приятная рутина жизни. И, следуя ее невидимым заветам, он говорит: — Ну, при условии, что ты буквально чуть не продал мамины дорогие серьги на гаражной распродаже в четвертом классе… — к слову, эта история является правдивой. Ее концовку, ту часть, где Мэттью очень сильно хотел купить Марсиль подарок на день рождения, Бретт просто умалчивается. Хотя бы потому что в этом нет уже никакой нужды. Идущий за его плечом Мэттью отрывается от раскопок в чреве собственного рюкзака мгновенно. Бретт буквально слышит, как друг задыхается от возмущения, — он точно нарочно делает это достаточно громко, — и следом раздается: — Мне было десять! И они были такие потасканные…! Кто мог знать, что это семейные драгоценности, а?! — страдание в его голосе, конечно, не настоящее. Знаясь с Мэттью, важно учитывать, что он может продолжать подобный диалог бесконечно. Будто маскот Duracell, тот розовый зайчик-энерджайзер, Мэттью будет неутомим и его запас тем для спора никогда не истощит себя. Иногда за этими спорами прячется нечто, что тревожит его, но, говоря откровенно, прямо сейчас Бретт просто отказывается всматриваться в его слова. Лезть в чужую личную жизнь с помощью, только бы не смотреть на свою, сложную, это определённо последнее, чем он хотел бы заниматься. Стоит им пройти ещё несколько шагов, как Бретт уже останавливается напротив двери нужной комнаты. Проверяет ручку между делом, пока Мэттью ловко выкручивается из одной темы и вкручивается в другую, будто настоящий шуруп: — Не говоря уже о том, что здесь самое странное то, что я буквально нравлюсь матери Марсиль, но не самой Марсиль… Это тебя не смущает? Привет, Нельсон. В комнату первым заходит, конечно же, Мэттью. Бретт пропускает его больше нарочно, чем ради правил приличия — сегодня очередной День Дырявых Носок, но у них с Нельсоном были на него немного иные планы, чем обычно. Во-первых, тот не встречает Мэттью на пороге. Во-вторых, Бретт даже запускает его внутрь… Стоит отметить, что они любят Мэттью всем сердцем, но одной из его характеристик является очень большая любовь ходить в гости. Это отнюдь не плохо. Но их комната для Нельсона, например, является местом отдыха, и, даже если бы сам Бретт был согласен проводить с Мэттью сутки напролет, упс и ах, он никак не может — он живет вместе с Нельсоном, который тишину любит больше, чем Мэттью. Что интересно, в прошлые годы — средней и старшей школы, например, — Бретта больше притягивает к себе именно Мэттью. Если, к примеру, рассматривать их всех, четверых, как магниты… Скорее всего, сравнение некорректно. Да и Бретт не так уж силен в физике. Но правда в том, что весь прошедший учебный год — все те месяцы, что он живет с Нельсоном, — вносит свои коррективы. Бретт не начинает любить Мэттью меньше, но возможность побыть наедине со своими мыслями, с домашкой или конспектами, или просто полежать и позалипать в потолок — у всего этого тоже появляется вкус. Возможно, будь у Нельсона кредо, им было бы что-то вроде «спешить некуда». А возможно — он просто заразный. В этой своей размеренности, в неспешности, в том, чтобы соблюдать режим сна… Если и да, то Бретт крайне рад, что смог от него заразиться. Жить так было чуточку приятнее. Переступив порог следом за Мэттью, он прикрывает за собой дверь и говорит между делом: — Скажу честно, меня иногда смущает всё или почти всё, что с тобой связано, Мэттью, — все в порядке, это ничуть не ловушка и Бретт вовсе не занимается тем, чтобы закрыть дверь, помимо замка, ещё и на цепочку, а ещё, конечно же, не пытается отвлечь Мэттью словами. Но, впрочем — с отвлечением тот справляется и сам. Присев на край кровати Нельсона, он один за другим достает комки носок. Идеально чистые, выстиранные и пахнущие кондиционером для белья — кажется, на кровати Нельсона их вот-вот наберется штук пятнадцать. Уже обернувшись, Бретт смотрит на эту картину несколько секунд, зачем-то смотрит на запястье без часов, будто в надежде, что увидит там компас и что сможет понять, куда выходить из этой совершенно комичной ситуации. Компаса на его руке не оказывается. Откуда у Мэттью лавандовые носки и другие, белые с желтыми утками, Бретт никогда не пожелает узнавать. Не то чтобы у него самого нет цветных носок, но, ей-богу, это же Мэттью… Только после того, как он закрывает свой рюкзак и Нельсон, наконец, кивает, принимая все комки в работу, Бретт произносит свое многозначительное: — Итак. Разве что руками не разводит для пущего эффекта. И как раз в этот момент понимает, что стоило бы уже сбросить куда-нибудь свой рюкзак, но — уходить от двери теперь нельзя. Как только Мэттью почувствует, что его поймали, он помчится к свободе ещё яростнее, чем любой кот из тех, которые оказались в ванне и совершенно не любят купаться. Обернувшись к нему, Мэттью разве что нечленораздельно интересуется: — Ммм? — его вопрос определённо понятен. Ему интересно, что Бретт хочет сказать, или же он готов к тому, что заинтересуется уже после того, как Бретт начнет говорить. Какая у них там тема на повестке уже второй недели кряду…? Вчера в ночи, в ночь с субботы на воскресенье, ему приснилось, что никакого безымянного полуночного фигуриста не существует. Проснувшись чуть ли не с рассветными лучами в своей спальне в доме родителей, Бретт ещё полчаса лежал, смотрел в окно и пытался удержаться от того, чтобы написать Марсиль с любым вопросом на эту тему. Впрочем, удержаться у него получилось. Но вчерашнее воскресенье прошло вяло. Он помогал матери в саду, играл в карты с отцом и Полом, — как только тот вырвался из лап своих попугаев да приехал к ним на выходные, чудо, не иначе, — а ещё очень усиленно делал вид, что он в полном порядке. Ни мама, ни папа не завели с ним ни единого разговора о его пятничном звонке и, говоря откровенно, это ощущалось ещё хуже, чем если бы они начали расспрашивать его. Оказавшись с огромным слоном посреди дома, было очень неудобно протискиваться мимо его боков в коридорах. Но, впрочем, Мэттью ведь профи в этом, верно? Невидимые и присутствующие слоны, вещи, которые стоит обсудить и которые замалчиваются… Даже если он приложит все свои силы для того, чтобы притворяться круглейшим идиотом круглейшие сутки напролет, он никогда им не станет. Вот и сейчас, стоит ему только заметить, как многозначительно Бретт закрывает собой выход из комнаты, и его взгляд тут же кидается в сторону окна. Естественно, он не станет прыгать со второго этажа, только бы избежать разговора о Марсиль. Или по крайней мере Бретт на это очень надеется? Закатив глаза, Мэттью говорит: — О нет. Что на этот раз, мистер Я-Очень-Большой-Так-Что-Бойся-Меня? В его голосе появляется скептичность и, конечно же, претензия. Все должно бы быть наоборот, — пусть даже Бретт не заготовил ни единой претензии, это просто смешно, — но Мэттью отнюдь не так глуп, каким пытается выглядеть или же каким ему выглядеть нравится. Он поступает на исторический факультет со второго раза лишь потому, что какой-то другой, не менее умный засранец обгоняет его на один балл. В то время как у обоих — баллы по профильным предметам на четыре меньше максимальных. Не желая затягивать их с Бреттом общее гостеприимство, Нельсон говорит сразу же: — Марсиль поцеловала тебя в щеку в среду, — временами может казаться, что ему, этому чудному Нельсону, ни до чего нет дела. Он часто молчит, почти никогда не встречается с другими взглядом, а ещё буквально проводит жизнь занимаясь своими делами. Однако — любое первое впечатление может быть обманчиво и, зачастую, как раз таковым является. На самом деле Нельсону важно все то, что у них четверых есть. И, как минимум, один из признаков этого — все комки носок Мэттью, которые валяются рядом с его бедром, на кровати. Мэттью, правда, о них уже почти и не помнит. Он оборачивается к Нельсону, пряча от Бретта эмоцию, которая точно оказывается яркой в выражении его лица. И Нельсон добавляет: — Мы так и не обсудили это. Он даже плечами пожимает. Мол, это их обыденность — то ли сплетни, то ли разговоры о Марсиль, то ли дела сердечные… В общем и целом, они действительно говорят о Марсиль временами, но ни первое, ни второе им совершенно не присуще. Как однажды сказал Мэттью, в прошлом году, кажется: из-за сплетен и ублюдков во власти случаются революции. А сердечных дел у них совсем и нет. Конечно-конечно, Марсиль временами — и, пожалуй, слишком часто, по мнению Мэттью, — находит себе миловидных парней без идеи-фикс о вступлении в отношения, но, во-первых, обсуждать это нет никакого смысла и интереса, а, во-вторых, вряд ли это действительно относится к делам сердца. И все равно Нельсон пожимает плечами крайне обыденно. Что-то внутри Мэттью это движение задевает так метко, что он почти нахохливается. Поднимает плечи выше, оборачивается к Бретту и вновь поворачивается к Нельсону. А следом говорит чуть громче, чем раньше: — Может это вас и не касается? Вы никогда не думали о том, что не все, что есть между нами четырьмя, должно касаться вас двоих, а? — ей-богу, с таким бы рвением он стремился к чему более полезному, так и цены б ему не было. Впрочем, назвать Мэттью лентяем было сложно. Он определённо был балагуром, каких ещё стоило поискать, и, конечно, с радостью проводил бы сутки напролет, зависая в компьютерном клубе университетского городка или на площадке для игры в баскетбол, но — он действительно старался не забывать про учебу. У него получалось это. Правда, не так хорошо, как сейчас удается разыгрывать самого обиженного и возмущенного человека в мире или вроде того. Бретт не ведется. Только глаза закатывает. Наконец, сбрасывает рюкзак с плеча и уходит к своей постели. Говорит между делом, больше нравоучительно и настойчиво, чем в попытке успокоить друга: — Мэттью… — возможно, это и кощунственно, так его трепать, так из него выпытывать информацию, так его ловить и запирать в комнате, а ещё… Какая нелепость. Скорее всего, Мэттью и сам собирался им все рассказать, но ему просто не хотелось выглядеть дураком в том случае, если они с Марсиль опять разойдутся. Не то чтобы они сошлись, — по крайней мере Бретту хотелось верить, что этого не произошло, не после стольких лет френдзоны, — но у них двоих определенно что-то происходило. Опять. В который только раз за всё прошедшие годы их общей на четверых дружбы? Бретт перестал считать ещё в старшей школе. Временами ему казалось, что Марсиль просто пытается научить Мэттью чему-то. Как маленьких щенков обычно учат первым командам, например. А в другие времена, находя ее зареванную и опухшую от слез после очередной беспочвенной истерики Мэттью, ему не казалось ничего. Просто у них четверых была их дружба. Если бы она была континентом, на нем точно был бы кусок земли с каким-нибудь запретным лесом, в который им с Нельсоном нельзя было заходить ни при каких обстоятельствах. Но они ведь имели право знать, какая там, в этом лесу, сейчас погода? Мэттью только насупливается. Вздыхает, трет лицо ладонями. За то время, что он пытается собрать мысли, или слова, или собственное лицо в кучу, Бретт успевает стряхнуть бомбер и даже повесить его на вешалку в шкаф. Тот стоит в ногах постели Нельсона, — между прочим, такой же крупный, как он, вот ведь забава, — и, пожалуй, перемещения Бретта по комнате служат дополнительным поводом оставаться на месте. Пусть Бретт и не стал бы удерживать Мэтью, если бы тот хотел уйти. Он мог бы, но, во-первых, он Мэттью очень любил, а во-вторых — вешая бомбер в шкаф, он подвисает почти на минуту. Вновь вспоминает навечно утерянную куртку. Это тоже бомбер был. Хороший такой, далеко не дешевый. С удобными рукавами, — молочными, вовсе не белыми, — с теплой подкладкой, а еще хорошей посадкой. Нашивки на нем были изумрудные. Красивые такие… Ему эту куртку Пол черт пойми где нашел, и даже отказался говорить, как дорого стоил подарок, но — он определённо был дорогим. Уже встряхнув головой, чтобы выбросить мысль-удавку прочь из головы, Бретт успевает и шкаф закрыть, и даже вернуться к постели, когда Мэттью, наконец, говорит: — Тогда, в пятницу, на вечеринке… Я пришел в себя, пошел в туалет на второй этаж, а по итогу наткнулся на Марсиль. У них там с Майклом че-то случилось, я так и не понял, но, похоже, кто-то не смог кончить, и по итогу они ругались в коридоре, — у того Майкла, о котором говорит Мэттью, был приятный голос, вот что Бретт помнит о нем. Но попытка вспомнить, как выглядело его лицо, оказывается неудачной. Зачем-то глянув на Нельсона, уже доставшего из своей тумбочки, стоящей в голове постели, небольшой швейный коробок, Бретт не находит у него никакой поддержки — носки Мэттью парня явно интересуют больше, чем усердие вспомнить того, кого он никогда не видел. А Мэттью неожиданно добавляет: — Я бы и не полез, но кто-то должен был вступиться за Марсиль, вы же понимаете… Бретт не начинает смеяться лишь потому, что немного подтормаживает. Прошедшие выходные до сих пор ощущаются странно, пусть даже поход к Лекси в больницу — с апельсинами в качестве малюсенькой взятки для медсестер, — выходит нормальным, поездка с Полом, который подвозит его к родителям, тоже не отличается особыми событиями, а ещё… Что ему снится тогда, с субботы на воскресенье? На удивление безымянный парень освобождает немного пространства в его голове, — видимо, предчувствует, что скоро Марсиль его найдет, и трусливо бежит прочь, — но уже который день кряду Бретт чувствует себя пришибленным. Обмусоливать мыслями единственную недо-встречу больше не выходит, выдумывать что угодно новое — начиная от встречи нормальной и заканчивая, да простят его все боги в мире, знакомством с родителями, — у него совсем не получается. Он просто живет в ожидании новостей, которые ему пообещала принести Марсиль. Нельсон, наделенный лишь даром мирной жизни, откликается на горделивую фразу Мэттью незамедлительно: — К счастью, ты жив. Бретт все-таки фыркает. Подтащив к стене подушку, он ложится поперек постели, вытягивает вперёд ноги. Отсюда, с кровати, которая находится прямо напротив кровати Нельсона, ему открывается самый лучший в мире вид на то, как Мэттью куксится. Ещё и голову поворачивает, ещё и смотрит на Нельсона почти обижено. Нельсон не замечает. Всё его внимание отдано дырявым носкам. Скорее всего, так будет до момента, пока он не ляжет спать. Чудная, мирная жизнь… Сложив ладони на животе, Бретт ерзает, подтягиваясь повыше, чтобы задница не сползала с края, а после интересуется: — И как прошло? — та самая помощь, ага. Если брать во внимания, что герой из Мэттью некудышный, а ещё помнить о том, что слово «драка» на любых языках у него ассоциируется лишь по словом «побег»… Ответ является очевидным. Бретт все равно задаёт вопрос. Мимолетно думает о том, что, пожалуй, из Мэттью получился бы хороший герой-любовник, но, упс и ах. Это совершенно неосуществимо, потому что его сердце и продано, и отдано, и завещано Марсиль. Неловко почесав затылок, Мэттью пожимает плечами и признается: — Ну, я хотел Майкла оттолкнуть, а получилось, что он меня в стену швырнул со всего маху… Марсиль разозлилась сильно и врезала ему так, что он вырубился, — в его голосе почти даже звучит обида. Бретт слышит. Бретт прикусывает щеку изнутри, чтобы только не позволить себе засмеяться. В конце концов это было бы бестактно в данной ситуации, верно? Стянув подбитую белым мехом дубленку с одного плеча, Мэттью подтягивает выше короткий рукав черного лонгслива и показывает на свое плечо. Говорит: — Вон, у меня даже синяк остался… От того, чтобы стать самым наглым предателем всех времен, Бретта спасает неожиданно именно Нельсон. Уже надев один носок на ладонь, он заинтересовано поднимает голову и Мэттью тут же разворачивается к нему раненным плечом. Ещё и голову отворачивает. Будучи почти невидимым для него аж пять секунд, Бретт прячет улыбку в ладони. Ещё и лицо ею трет, будто он очень устал. Еле успокоив себя парой вдохов, Бретт возвращает ладонь на живот, кладет поверх второй и спрашивает вновь: — Так, а что насчет поцелуя в среду? — сложность в том, что, если Марсиль с Мэттью разосрутся вдрызг, им с Нельсоном придется бегать между ними. Такой опыт у них всех, у них четверых, уже был несколько раз, и Бретт мог определить его как буквально худший. Любая затяжная ругань Марсиль и Мэттью была хуже даже самых громких ссор Элеонор и Алистера, его, Бретта, родителей. Они, по-крайней мере, ругались в конфликте мнений. Марсиль с Мэттью — зачастую просто пытались убить друг друга словами. А запирать их вновь в какой-то комнате… После одного раза, первого и последнего, Марсиль и Мэттью больше старались не допускать таких ошибок — если ругались, то, в нежелании мириться, очень осторожно относились к любым предложениям Бретта или Нельсона куда-нибудь сходить. А тот раз ведь был хороший. Это, кажется, ещё в средней школе было. Бретт привёл Мэттью в кабинет биологии, следом Нельсон привёл и Марсиль, а потом они просто заперли их там. Когда пришли через два часа, Марсиль стояла на руках, пока Мэттью держал ей ноги, потому что она проиграла в часовую версию игры в камень-ножницы-бумага. Конечно же, они помирились тогда. Но — для тех дурачков, какими являлись, они эволюционировали уж слишком быстро и, поругавшись вновь, больше в одном помещении не оказывались ни единожды. Уже аккуратно расправляя короткий рукав лонгслива на руке, Мэттью поднимает к нему немного скептичный взгляд. Бретт лишь головой качает, откликаясь: — История классная, не спорю. Вряд ли этого хватает, чтобы уважить чужую задетую гордость, или задетое плечо, или ещё что-то, что угодно в принципе, однако — накинув дубленку назад, Мэттью говорит: — Не знаю. В благодарность, наверное… Теперь она меня целует в щеку время от времени, — оперевшись на одну руку, он потирает другой щеку, следом почесывает щетину на нижней челюсти. Никакой конкретной информации, по итогу, от него получить так и не удается. Что происходит в голове Марсиль, и вовсе является загадкой. Бретт бы спросил, но… Ровно так, как Мэттью был бы рад сбежать от любого разговора о ней, она откусила бы половину руки за попытку тронуть ее разговором о нем. Ну, или Бретт немного преувеличивал. Это всё ещё был Запретный лес или как там оно называлось. Ему определенно не стоило переступать невидимую границу. Впрочем, и видеть Марсиль плачущей не хотелось тоже. Видеть плачущим Мэттью — тем более. Оставшись с ними ещё почти на полчаса, Мэттью все-таки подбивает их на общий завтрак в новом дне, обещая договориться с Марсиль самостоятельно, и уходит сам, будто его и не было. Они успевают поговорить о дне рождения Саймона, который будет через неделю, Бретт между делом вспоминает о дне рождении отца, — в начале октября, как раз в новые выходные, — а ещё Мэттью что-то рассказывает про вечеринку, которая была в прошедшую пятницу. Марсиль приходит с ним, но, в общем и целом, одна. Бретт много больше думает о том, как так вышло, что они с Саймоном в какой-то момент почти перестали общаться. Мысль о том, почему у Саймона не получилось сдружиться с Марсиль, а после и с Мэттью да Нельсоном уже давно осталась в прошлом, теперь же пришло время для этой — и она была чертовски грустной. Хотя бы потому что они с Саймоном буквально выросли вместе. Его мама все ещё жила в соседнем доме от родителей Бретта. И, между прочим, была самой любимой в мире соседкой Элеонор, а, чтобы получить подобный статус, нужно было быть поистине идеальной женщиной во всех отношениях. Впрочем, додумать эту мысль — о Саймоне и об их дружбе, — у Бретта не выходит. Мэттью заманивает их с Нельсоном на ранний общий завтрак, после уходит, оставляя за собой какую-то непропорциональную тишину. За прошедшие полчаса Нельсон успевает зашить лишь два носка. Переведя взгляд к нему и прочь от закрытой входной двери, Бретт какое-то время смотрит за тем, как Нельсон вдевает нитку в иголку и надевает на ладонь третий носок. А следом говорит негромко: — С каких пор ты зашиваешь его носки? — это странно ровно настолько, насколько в этом нет ничего такого. Конечно, в более младшем возрасте Бретту требуется время для того, чтобы привыкнуть к так называемому «языку дружбы Нельсона». Но сейчас, столько лет спустя, зашитые носки Мэттью это буквально самое нормальное из всех способов, которыми Нельсон мог бы заботиться о нем или о них обо всех. На первом месте самых пугающих, по мнению Бретта, способов все еще было то, что Нельсон поименно помнил всех парней-мудаков Марсиль и знал, на какой вид шоколада у Мэттью аллергия, а на какой нет. Даже сам Мэттью не знал этого! А Нельсон знал. И это, и что случится с миром, если Бретт однажды где-нибудь потеряет свою юлу. Сейчас он лишь плечами пожимает. Сделав первый стежок, откликается: — Меня это успокаивает, — не поверить ему слишком сложно. Бретт просто хмыкает, уже собираясь сесть и, наконец, сделать что-то. У него ведь есть какая-нибудь домашка, да? Лежать поперек кровати оказывается приятнее. В сравнении с головой, заполненной безымянным фигуристом, это ожидание новостей от Марсиль выглядит в разы хуже. До того, как он успевает сделать хотя бы одно телесное движение, Нельсон добавляет: — А он не имеет ни малейшего понятия, что на изнанке стежки складываются в азбуку Морзе. Там получается «я идиот». Бретт так и подвисает. Лежит, смотрит на Нельсона и даже дожидается, когда тот посмотрит в ответ, но ничего больше не происходит. В почти гробовой тишине они смотрят друг на друга минуты две, пожалуй. Бретт бы и рассмеялся, но этот уровень юмора переварить оказывается слишком сложно. Кое-как подобрав слова, он просто говорит: — А ты тот ещё весельчак, да… Улыбнувшись ему в ответ достаточно довольной улыбкой, Нельсон говорит: — Ага, — и просто возвращает свое внимание к чужому носку. Бретт не знает, как долго ещё лежит и просто смотрит на него, на мерные движения его руки и постепенно зашиваемые носки. Его срубает в дрему быстро и незаметно. А проснувшись через несколько часов, он находит себя лежащим вдоль кровати. Нельсона в комнате не оказывается, наверное, он уходит в душевые. Но на его кровати лежит аккуратная кучка из носочных комочков. Она отдаленно напоминает пирамиду ацтеков. ~~~ Половина недели проходит так же странно, как и выходные. Бретту хочется раздумывать о том, что теперь он влюблен и что влюбленная жизнь, незнакомая и загадочная, выглядит именно так, но получается лишь ждать. Да и уверенность в том, влюблен ли он, куда-то улетучивается. Кто вообще сказал, что это влюбленность? Возможно, это была Марсиль или Мэттью. Возможно, сам Бретт нарек происходящее таким образом. Никакой определенности — больше не существовало. Он просто ждал, пока Марсиль принесет ему то, неизвестно что, после того, как достанет это оттуда, неизвестно откуда. Но, говоря откровенно, всем ведь было бы много проще, если бы этот полуночный фигурист был выдумкой его сознания, да? Если он был реальным человеком, подобные размышления были большой грубостью. Но, впрочем, вдруг не был, и тогда… Пустое. Нелепица и только. Вторник проходит в какой-то туманной, утомленной дымке, в среду он чуть не сталкивается с Рэймондом в больнице, куда вновь идет, чтобы навестить Лекси, а в четверг утром ему, наконец, пишет Марсиль. Зачем Бретт приходит к Лекси, он так и не придумывает. Она всё ещё в коме, нести ей фрукты не имеет смысла так же, как и желать выздоровления — первое она не съест, а второе просто не услышит. Но ещё с субботы его никак не желает отпустить малюсенькая, совсем крохотная мысль: у Лекси никого нет. Ему об этом, конечно же, рассказывает медсестра. На ее бейдже аккуратным и, рукописными буквами значится Аманда, и она говорит между делом, будто по секрету: ей больше нравятся яблоки, а вот другая медсестра любит апельсины, и, кстати, Лекси сирота. В общем и целом, ее речь звучит именно так, когда она прячет пакет с апельсинами, принесенный Бреттом, под стол и выходит из-за стойки, чтобы сопроводить его к палате. Кроме Рэймонда, парня Лекси, к ней никто не приходит. Родителей у нее нет, друзей получается тоже. С большой радостью эта больница не видела бы собственными стенами и Рэймонда, — уж слишком он нервный, как говорит Аманда, — но избавиться от него не получается. До того, как вчера сама ректорка подписывает ему разрешение на нахождение в палате Лекси, он сидит прямо у нее под дверью из часа в час. Тем самым вчера является пятница. А Бретт приходит в субботу, буквально на следующий день. Он думает спросить тогда, почему ему делают уступку и пускают его к Лекси за стоимость пакета апельсинов, а Рэймонду отказывают, но так и не спрашивает. Почему-то ему кажется, что Рэймонду просто не приходит это в голову — мирно и с помощью фруктов попросить у медсестер навещать свою девушку. Это всё случается ещё в субботу, но — в среду Бретт приходит вновь. С пакетом апельсинов, наполовину заполненным яблоками. Если такими темпами он будет тратить деньги, которые успевает заработать за лето в своей крохотной языковой школе, то уже к декабрю они, скорее всего, все кончатся. Его приходу удивляется даже Аманда. Благодарит за фрукты, а ещё спрашивает — Бретт ждёт чего-то или же что-то знает? Пожалуй, нет. И — тоже нет. Возможно, всё дело в грусти. А может ему просто некуда деть то время, которое занято ожиданием новостей от Марсиль. Дело же может быть просто в том, что ему скучно, да? У него определенно предостаточно дел. Просто сейчас — особенно сейчас, в виду всей этой ситуации с безымянным фигуристом, — ему чрезвычайно сильно нужна помощь. Ему важно поделиться происходящим с Нельсоном, важно попросить помощи у Великой и Несравненной, Знающей Всех и Вся Марсиль, важно позвонить родителям, а ещё… Нет-нет, ладно, пусть даже всё это какие-то глупости и на всё это можно закрыть глаза, но ведь, если что-то начнется, ему важно будет спросить у кого-нибудь совета — он точно найдет того, к кому сможет за ним прийти. А к кому в таких случаях ходит Лекси? Сейчас, конечно, она в коме и фактически только и делает, что лежит на больничной койке. За прошедшие полторы недели ей, кажется, удается набрать немного веса. После того, как Бретт отвечает на вопрос Аманды, она почему-то надолго замолкает. Провожает его до палаты, заходит внутрь вместе с ним, но остается стоять у двери. И негромко рассказывает — Лекси кормят ферментами через капельницу, а ещё, если ночью никто не борогозит, они с другой медсестрой читают ей сказки. В этом крыле она единственная в коме и, на самом деле, за нее все очень переживают. За стенкой от нее лежит Джерри, первокурсник-магистр, с переломом ноги, так он к ней по три раза в день катается на коляске и рассказывает всякие хорошие новости. А через две двери находится Айка, третьекурсница, ей недавно вырезали аппендицит — она тоже заглядывает, не так часто, как Джерри, но остается подольше и рассказывает Лекси все сплетни. Как ей удается находить их, будучи в больнице, Аманда не знает, но говорит об этом с улыбкой. Бретт уходит оттуда вчера, под вечер среды, без такой грусти, с какой приходит, а ещё думает о том, что, возможно, где-то за пределами его собственного мани-мирка, где Рэймонд за ним гоняется, как полоумный охотник из Розовой пантеры, он может быть неплохим и заботливым парнем. А, ну и ещё — Лекси ждут. Возможно, не те, с кем она знакома хоть немного. Но её ждут. А Бретта ждёт Марсиль… Сообщение от нее приходит прошедшим утром, за пять минут до будильника. Бретт, честно сказать, даже в постели подскакивает — после всех дней ожидания прихода именно этого уведомления, оно, наконец, приходит и пугает его до усрачки. Уже прочитав и время, и место встречи, он отвечает согласием, а после укрывается одеялом с головой и отворачивается лицом к стене. Естественно, к звонку будильника он так и не засыпает. Он, в общем-то, даже не пытается заснуть. Просто смотрит во тьму одеяла и думает на повторе — он может просто притворяться, что никакая встреча с Марсиль не запланирована. Бретт её ни о чем не просил. Безымянного фигуриста никогда не существовало. А ещё… Будильник всё-таки приходится выключить, потом что через двадцать секунд в него прилетает подушкой Нельсона. Он бурчит что-то сонное и крайне недовольное о том, что Бретту пора сходить прогуляться на болото и послушать живых лягушек, пока он самолично не придушил всех, живущих в его телефоне. Бретту требуется секунды три, чтобы не ввязаться с ним в спор о том, что это самый нормальный будильник из всех возможных. После — ещё секунд пять. Подушка, конечно же, возвращается к Нельсону, а спор, чей возраст насчитывает уже больше года, с момента, как они начинают жить вместе в общаге, так и не начинается. Только по причине раннего утра и несостоятельности Нельсона спорить в полную силу. Бретт просто жалеет его, вот что. Время же оказывается совершенно неумолимо. К собственному стыду, Бретт крутит в голове мысль о том, чтобы не встречаться с Марсиль, всё утро и несколько часов после. Он даже не до конца понимает, с чем связан этот почти священный ужас, — пусть он и является обычным волнением, — однако, обычный четверг, ни много, ни мало, превращается в самый настоящий День Х. Сегодня всё решится. Сегодня он узнает имя и какую-то кучу других фактов. Самым лучшим из них, конечно же, будет самый обычный — у Бретта спьяну просто случились галлюцинации. Но, впрочем, в этот факт Бретт не верит настолько же, насколько надеется, что он реален. Какая глупость. Главное только Марсиль об этом никогда в жизни не рассказывать. Ни ей, ни Мэттью, ни кому угодно другому. Это просто встреча в сквере университета. Будто издевки ради — Марсиль назначает её неподалеку от катка, но, скорее всего, это лишь случайность. Никакого Дня Х. Никакого волнения. Обычная встреча с подругой за стаканчиком кофе и в перерыве между парами. Ага. Как же. Ещё на подходе к нужной скамейке сквера Бретт видит и черный, строгий пиджак Марсиль и ничуть не менее строгие брюки. Конечно же, она на шпильках. При том, как редко она их надевает, каждая первая носка является либо высказыванием, либо перфомансом. Здесь и сейчас — её шпильки не предвещают для Бретта ничего хорошего. Ровно так же, как алые губы и возмутительно стильные солнцезащитные очки. Плевать даже, что солнца почти нет, октябрь пришел ещё вчера, уже сидит у них на носу… Марсиль выглядит настолько вопиюще красивой, что Бретту очень экстренно хочется развернуться и уйти прочь, пока она его не заметила. Если её образ является продолжением тех новостей, которые она нашла, Бретт будет только рад влюбиться в первый и последний раз. Влюбиться без любого продолжения, естественно. — Привет, Марсиль…? — ему удается не начать топтаться рядом со скамейкой, на которой она сидит. И того больше — ему удается сесть достаточно уверенно. Но в интонацию все равно просачивается и вопрос, и многозначительный намек, который у него вряд ли получилось бы высказать словами. Например, о том, что происходит… Или же — о том, к чему весь этот театр? Сбросив рюкзак сбоку от себя, Бретт смотрит на Марсиль пару секунд, но та даже головы к нему не поворачивает. Медленно протянув руку в сторону, он подбирает со скамьи бумажный конверт, спокойно протягивает ему и говорит: — Итак, — появляется ощущение, что интонация ее голоса тоже надела шпильки и накрасилась алой помадой. Ей-богу. Бретту очень хочется верить, что всё это — не больше, чем мелкая шутка, обычная юмореска Марсиль; но в голову почему-то лезут всякие глупости вроде того, что безымянный фигурист бывший заключенный или кто-нибудь похуже… Убийца?! Забрав у Марсиль конверт, Бретт хочет сказать что-нибудь, только бы чуть-чуть расслабить сгустившуюся вокруг скамейки атмосферу, но слов так и не находит. Он просто опускает глаза к конверту. И с небольшим, напряженным вздохом открывает его. Бумажный, явно не дешевый конверт больше походит на те, внутри которых секретные агенты в фильмах передают друг другу всякие важные документы. Скорее всего, эти фильмы врут, — как же иначе, — но Бретт все равно ожидает найти в нем не меньше, чем подшитое руками Марсиль личное дело безымянного фигуриста. Однако, ожидания не оправдываются. От слова совсем. — Разве это не твоя тетрадь с… Конспектами? — из конверта ему на руку действительно выскальзывает тетрадка. Темно-синяя, с лазурными китами. Бретт знает ее настолько же хорошо, насколько знает саму Марсиль, пусть и в разы меньше времени. Он даже открывает ее где-то на середине, — лишь ради того, чтобы удостовериться, — и действительно находит меж страниц какие-то химические формулы, переполненные цифрами и кусками кристаллических решеток. По этой тетради Марсиль в свое время готовилась к вступительным, а после ещё часть первого курса чуть ли не спала с ней ночи напролет, настолько близкими были их отношения. На мгновения Бретту хочется поддаться безграничному ощущению недоумения, но вместо этого он просто поднимает взгляд к Марсиль. В конце концов, именно эта женщина, будучи крохотной девочкой, сказала ему, что, если закопать лопатку в песочнице и оставить ее там на ночь, то утром можно будет раскопать аж целых две лопатки. Да-да, именно она сказала ему, что так рождаются новые лопатки. И он — поверил ей. И после, полтора десятилетия напролет, если не больше, он совершал эту ошибку из раза в раз. Тяжко вздохнув, Бретт просто говорит: — И ты оделась в классику. Серьезно, Марсиль? Количество сарказма в его голосе оказывается идеальным. У Марсиль даже губы вздрагивают в улыбке, но, впрочем, она так и не улыбается. Медленно снимает солнцезащитные очки, смотрит на него почти сурово, а отвечает негромко, словно секретничая: — Раз уж мы говорим о проблеме, чьи масштабы сравнимы со всем нашим миром, я решила отнестись к своему супершпионскому заданию крайне серьезно, — да простят его все существующие боги, но Бретту мимолетно хочется ее стукнуть. Или себя. Он ведь предполагал, что это лишь перфоманс, да? Что ж. Выдержав секунд десять, Марсиль все-таки улыбается и, аккуратно сложив очки, кладет их рядом с собой на скамейку. Все, на что Бретта хватает, так это протянуть ей и конверт, и потасканную временем тетрадь. Улыбнуться не получается. Как, впрочем, и промолчать: — Он не проблема. Не называй его так, пожалуйста, — говоря откровенно, слово, выбранное Марсиль, не задевает его. Да и вся эта сценка… Она ведь была жутко довольна собой, когда придумала себе этот наряд, да? Ещё и с конвертом заморочилась. Пожалуй, им с Нельсоном, самому Бретту и Нельсону, никогда было не понять этой великой тяги Марсиль или Мэттью к подобным, хоть сколько-то эпическим выступлениям. Столько подготовки, столько планирования, и чего ради? Хотя… У Нельсона были носки Мэттью и азбука Морзе в качестве развлечения. Возможно, Бретт был единственным, кому всего этого было не понять. Или ему просто нравилось думать о себе так — сидя рядом с чрезвычайно довольной и улыбающейся Марсиль. В любом случае у него было оправдание: эффект от образа Марсиль, подобранного для их встречи, был такой, что, не возьми Бретт себя в руки, он, честное слово, сбежал бы ещё на подходе. Отмахнувшись от него легкой ладонью, Марсиль попутно забирает у него свои вещи и откликается: — Я говорю не о нем, а о том, что это твоя первая влюбленность. Нам необходимо отнестись к этому с максимальной серьезностью, — сунув лживую тетрадь назад в бутафорский конверт, Марсиль кладет его рядом с очками-атрибутом-этого-акта-веселья и после, наконец, смотрит на Бретта. Тому всё ещё хочется стукнуть ее. Желательно поролоновой палкой. Больно ударить не получится, но сам факт… Конечно, важно учитывать, что Марсиль над ним не издевается. Или по крайней мере Бретт очень хочет в это верить? Не имея сил просить ее продолжить говорить и не имея других, на то, чтобы спросить ее, он просто отворачивается и лезет в свой рюкзак. Быстро разыскав в мешанине тетрадей и учебных пособий небольшую бутылку сока, он молча протягивает ее Марсиль. Та забирает бутылку почти автоматическим движением, и тут же говорит: — Нет, спасибо, у меня губы накрашены, — о да, Бретт знает об этом где-то со старшей школы, ещё с того момента, как мать Марсиль разрешила ей пользоваться помадой. Это она не ест, то она не пьет… Даже не оборачиваясь к рюкзаку вновь, он быстро нашаривает на его дне маленькую трубочку в полиэтиленовой упаковке и протягивает Марсиль следом за бутылкой. Она смотрит на трубочку секунд пять, потом смотрит на него и, смешливо улыбнувшись, говорит: — Ладно, просто спасибо. Вообще, это задумывалось актом благодарности за поиск какой-то информации о безымянном фигуристе. Но по итогу Бретт чувствует себя так, будто подкармливает саранчу, которая уже съела весь его урожай. — Как дела с твоими дедлайнами? — ах, да, он ещё и трусит. Куда же без этого, верно? Наблюдая за тем, как Марсиль открывает себе сок, Бретт задаёт тот самый вопрос, который интересовал бы его, если бы посреди его головы не жил какой-то парень в коньках. Да-да, он бы спросил про дедлайны, с удовольствием послушал бы пару-тройку историй с лекций или с работы Марсиль в университетской лаборатории, а после она бы спросила у него что-нибудь и… Теперь все идет наперекосяк. Уже вторую неделю подряд, между прочим. Инфоповод, чья власть над его жизнью, должна была медленно уменьшаться, ничуть не желает терять ни в габаритах, ни в хватке. Марсиль, впрочем, от него почти не отличается. Отпив немного сока, она расслабленно вытягивает ноги вперед и говорит без предисловия: — Его зовут Коул. Уж не знаю, какая у него фамилия, это мне выяснить не удалось, но персонаж он определённо популярный. По крайней мере в наших стенах, — насколько бы предсказуем ни был этот разговор, — они буквально встретились сегодня из-за него, — Бретт все равно чувствует, как внутри что-то сжимается. Ощущение чуть-чуть походит на тошноту. Ещё и голову хочется немного вжать в плечи. Чтобы не слышать или же чтобы не быть таким приметным? А у безымянного фигуриста, оказывается, есть имя. Опуская тот факт, что он всё-таки настоящий, ничуть не пьяная галлюцинация, у него есть имя, но Бретт просто уводит взгляд в сторону от Марсиль, упирается им в ближайшее дерево и отказывается произносить его даже мысленно. Как там Марсиль сказала? Бретт подумает об этом чуть позже. Сейчас ему надо хотя бы сохранить лицо. То ли перед подругой, то ли перед всем миром в целом. — Вообще он работает на катке, со снегоуборочной машиной или как она там называется, но параллельно с этим он же второй год подряд ведет лекции для первокурсников. Ходит слушок, что он вообще сын ректорки, но я бы скорее сказала, что племянник. Они не настолько похожи, чтобы быть близкими родственниками, пара-тройка генетических маркеров не совпадает. А ещё… К счастью, Марсиль говорит быстро и много, поэтому произнесенное в самом начале имя немного теряется под грудой остальных фактов. Так быстро, как она говорит, Бретт просто не успевает соображать, и поэтому тормозит ее почти что сразу. Он произносит: — Погоди. Я не помню его лекций в прошлом году. Разве у нас с Нельсоном были лекции с ним? — даже при условии, что — к собственному удовольствию — весь предыдущий учебный год Бретт провел в запое вечеринок, редких попыток с кем-нибудь познакомиться и ещё более редких знакомств, его память была кристально чиста на все связанное с учебой. У них была социолингвистика с миссис Уокер, лингвистика и фонетика с Джаредом, — стареньким, седым мистером Кеннеди, который любил шутить про родство с одним из президентов Штатов и всегда требовал обращаться к нему по имени, — а ещё общеобразовательный курс психологии и электив по хинди, на который Бретт записался почти с боем — ради него и его отказа учить северокитайский UBC пришлось в короткие сроки искать нового преподавателя по хинди. Конечно, помимо этого было академическое письмо, какая-то статистика, но — у него не было никаких дисциплин, которые вел бы безымянный фигурист. Даже при всем обилие вечеринок, ей-богу, Бретт бы точно запомнил его. Бретт бы не посмел — его позабыть. Однако, Марсиль лишь плечами пожимает. Отвечает лаконично и коротко: — Была, — естественно, следом за этим она отпивает немного сока, ведь им обоим так сильно нужна эта театральная пауза и без нее они точно погибнут… Бретт насупливается. Сам почти физически чувствует, как многозначительно тяжелеет его взгляд. Марсиль это не пронимает вовсе, уж точно не после стольких лет их дружбы. Иногда, в другие, тяжелые, времена, Бретту даже кажется, будто где-то в ее домашней библиотеке припрятан рукописный справочник о том, как с ним обращаться. Другого объяснения ее неуязвимости перед лицом его гнева определенно нет. Но вот объяснение, касающееся безымянного фигуриста, было бы очень кстати. До того, как Бретт успевает открыть рот и поторопить Марсиль, она все-таки добавляет: — Одна-единственная, в начале октября. Ты тогда уехал домой, помогать с подготовкой к дню рождения папы, а Нельсону потом принёс торта и почти килограмм лосося, — следом за ее словами воспоминания появляются в его голове сами собой. Всплывают на поверхность, немного режут внутренний глаз напоминанием о новом дне рождения папы и привычной проблеме — их с Полом проблеме, — с подарком, а ещё тот казус с электричеством, из-за которого в прошлом году им пришлось переносить семейное празднование в отель… Говоря откровенно, если бы Пол не включил сто тысяч гирлянд в один удлинитель, подключенный к чуть ли не самой старой в мире розетке, ничего бы и не было. Но, впрочем, теперь, почти год спустя, это вряд ли было так важно. Марсиль просто говорила правду. Тогда, на том, первом, курсе и правда была лекция, которую Бретт очень уверенно пропустил. А Нельсон, пересказывая ему все секреты выживания в университете, даже не упомянул лектора. Ни единожды между прочим не упомянул его! Наблюдая за тем, как Бретт тяжко вздыхает и потирает переносицу пальцами, Марсиль с улыбкой в голосе говорит: — И лосось, к слову, был очень вкусный. Бретт только и может, что глаза закатить. В попытке не думать о том, как много времени он упустил, в попытке не допустить ни единой мысли об этом… Конечно же, он начинает думать об этом мгновенно. И о том первом впечатлении, которое было бы совершенно нормальным или даже крайне положительным, и о возможности не посылать Марсиль на разведку, а ещё не мучиться ото дня ко дню — всего этого можно было избежать. Ему достаточное было просто прийти на одну лекцию в прошлом году. Но он уехал с Полом домой, чтобы подготовить все к папиному дню рождения. Наконец, опустив ладонь назад к себе на колено, Бретт мимолетно качает головой, отказываясь от протянутого Марсиль, утешительного сока, и говорит: — Ладно, допустим я не удивлен, что ты помнишь это, но я всё ещё не до конца понимаю, какой предмет он ведет. К тому же у всех первокурсников. Естественно, это не электив, потому что, даже не будучи записанным на все разом, Бретт так или иначе знаком с преподавателями, которые их ведут. Ещё — это не общеобразовательная дисциплина. Здесь история, в общем и целом, такая же, как и с элективами. Бретт, конечно, не самый главный затейник и редко когда бывает душой компании, — в особенности на вечеринках, ага, — но Марсиль знает всех, Мэттью постоянно знакомится с кучей людей намеренно или по случайности, а ещё преподаватели дружат между собой… Бретт может не знать их имена, но он знает их лица, вот что важно. Безымянный фигурист — у которого, вообще-то, теперь уже есть имя, да-да, — оказывается ему совершенно не знаком. Задумчиво поведя носом, Марсиль почти минуту обкусывает край трубочки и, наконец, отвечает: — Я бы назвала это «Знакомством с университетом», пожалуй. Рассказывает про преподавателей, про то, как найти к ним подход, как сдавать зачеты и экзамены, как общаться с другими студентами, где в общежитиях лежат бесплатные презервативы и что будет, если вести себя, как мудло… — немного нахмурившись, Бретт всматривается в ее лицо, но какого-то сакрального ответа там не находит. У него даже вопроса сформулированного нет. Только внутри появляется какое-то ощущение… Величины, быть может? Он не уверен, что знает, кем надо быть, чтобы владеть всей информацией об университете. Пожалуй, даже миссис Фортьер не обладает всем этим от начала и до конца, а она, между прочим, ректорка! В то время как безымянный фигурист… У него уже есть имя. Но Бретт отворачивает голову прочь от Марсиль почти тем же движением, каким уводит собственную мысль в сторону, чтобы она только не касалась этого самого имени. Как будто ещё не время. Такое ведь может быть, да? Всему свое время, утро вечера мудреннее, или как там было… Сложность в том, что Бретт не имеет ни малейшего понятия — как там было, как тут есть и что вообще может быть. Он мечтал влюбиться хоть в кого-нибудь лет, наверное, с шестнадцати. А теперь снова и снова натыкался лишь на надежду — пусть бы только это не была влюбленность. Пусть бы только вот это чувство, то ли тоски, то ли священного ужаса, то ли бескрайнего восторга, вот это чувство, которое в руках крутится, будто уж, и совершенно им не дается… Если это и есть влюбленность, то будущие лет пять Бретт будет надеяться на возвращение к своей мирной жизни. Раз уж пять лет он надеялся на то, что влюбится, вдруг это сработает и в обратную сторону? Будучи очень далекой от любых его размышлений, Марсиль просто продолжает: — Он дает инструкцию к тому, как здесь выжить. Я была на его вводной лекции в прошлом году, вместе с Нельсоном ходила, и, честно скажу, первый час сидела и локти кусала от сожалений. Если бы мне на первом курсе кто-нибудь рассказал все это, я бы не рыдала среди ночи в подушку по пять раз в триместр. Упоминание ее слез одергивает Бретта лучше любого рывка за руку или типа того. Он возвращается к Марсиль взглядом, хмурится с волнением. Руку к ней ещё не протягивает, да и сама Марсиль пожимает плечами так, будто прошлое уже осталось в прошлом… Стоило бы поговорить с ней о том, что, если нужна его, Бретта, помощь, он всегда рядом, но такой резкий перевод темы вряд ли останется незамеченным. Не собираясь выдавать свою попытку сбежать от разговора о безымянном фигуристе за заботу, Бретт все-таки подсаживает к Марсиль чуть ближе и протягивает ей свою ладонь. Качнув головой, она согласно вкладывает в нее свою, длинную и немного прохладную руку. Ничего не говорит. Да и глаза отводит. Но сок все равно пьет, а там, где сок, да-да, там неподалеку, быть может, и смирение с тем, что у нее не получится со всем разбираться в одиночку. Определенно не в присутствии самого Бретта да Мэттью с Нельсоном, которые только рады и под руками мешаться, и помогать ей — ничуть не меньше, чем она помогает им. Помедлив немного, Бретт спрашивает вновь: — Чем ещё он занимается? Марсиль отвечает почти без промедления: — Решает проблемы, — и следом, отпив немного сока, добавляет: — Чистит каток, решает проблемы и налаживает связи. Это, в общем-то, всё, но поговаривают, что в одном из общежитий у него есть целый свой этаж с несколькими спальнями и большущей кухней. Слухи, конечно, но, если у него в ванной действительно стоит джакузи, я бы с ним подружилась. Бретт только фыркает. Конечно же, это не правда. Каждое из общежитий было построено намного больше десяти лет назад, а в относительно новых студенческих домиках просто не было места для такой роскоши. Если безымянному фигуристу было действительно около тридцати, а не больше, то подобные слухи были лишь слухами. Поэтому Бретт и качает головой. С легкой, насмешливой улыбкой отвечает: — Звучит недостоверно, — его взгляд тянется в сторону, пробегается по почти пустому скверу. Не смотря на середину дня, студентов на соседних лавочках и дорожках не так уж много. Стоило бы винить во всех холод, но в этом году весь сентябрь оказался неимоверно теплым и даже почти не пасмурным. Только начавшийся октябрь был таким же хорошеньким пока что. Кажется, Нельсон утром говорил, что обещают дождь. Да, точно — сам посмотрел прогноз, сам сказал об этом Бретту и сам же посмеялся. Временами Бретту действительно хотелось бы знать, что происходит в его голове. Впрочем, этот раз был исключением: обещания дождя на территории их университета сбывались один раз в двадцать случаев. Конечно, большинство студентов знали об этом, но многие привычно осторожничали. Был ли безымянным фигурист одним из таких, осторожных и пугливых, словно крохотный кролик? Бретт не знал этого. Бретт пока что боялся даже мысленно его имя произнести. А мысль о квартире размером с целый этаж, да ещё и с джакузи, кстати, могла бы быть правдой. Помимо общежитий и студенческих домиков, были ведь еще и жилые здания с апартаментами. Года три назад Саймон с Кейдом в одни из таких переехали. Когда у них дела немного наладились — не без помощи Пола, естественно, — и они подкопили денег, так вот сразу и переехали. Необходимость этого, правда, была для Бретта очень смутно понятной, потому что Пол со своей двухэтажной квартирой с радостью принял бы обоих своих попугаев. Даже вопросов задавать не стал бы. Не то чтобы Бретт считал, что им троим стоило как-то укомплектовать свои отношения ещё три года назад, но, впрочем — они и до сих пор этого не сделали. Вероятно, не нуждались. Или просто боялись? Изначальная мысль, вообще-то, предполагала не это размышление. Пару раз моргнув, Бретт с усилием возвращается к факту существования апартаментов. Переводит взгляд к Марсиль вновь и говорит задумчиво: — Но, впрочем… Для кого-то его возраста это, наверное, и правильно. Ну, весь этот дорогой комфорт, удобство таких масштабов… — договорить пару-тройку слов о джакузи или нескольких спальнях Бретт просто не успевает. У Марсиль так сильно вытягивается лицо на словах про возраст, что, будь сок в ее руке живым, точно подавился бы сам собой. Предчувствуя какой-то подвох в собственных догадках и вычислениях, Бретт буквально слышит, как в его мыслях проносится мольба: только бы этому безымянному фигуристу было не сорок. Или того хуже, за сорок?! Конечно, он выглядит взрослым и уставшим, но Бретт этого просто не переживет. И Пол, к слову, тоже не позволит ему это пережить — не после всех шуток о том, собирается ли он греть Кейду на ночь молоко и читать Саймону сказки, когда они начнут встречаться. Чувствуя, как внутри все сжимается в нежелании знать правду и в то же время в необходимости получить ее, Бретт произносит чуть тише и тоньше: — Что? Ему же около тридцати, да? К счастью, Марсиль не успевает сделать глоток сока. Она и без него закашливается. Кажется, Бретт даже слышит какое-то мягкое оскорбление в ее попытках откашляться в кулак. Впрочем — он не спрашивает. Да-да, он дурень, каких поискать, а еще, возможно, он смешон или нелеп, но — когда Марсиль вновь смотрит на него, ее взгляд выглядит осторожным. Отставив сок в сторону, она обнимает его ладонь уже обеими своими. И, наконец-то, говорит: — Я даже не знаю, расстроит это тебя или нет… Ему всего двадцать три, он лишь на пару лет старше нас. Бретт просто откликается кратким: — Оу… И тут же с многозначительным облегчением выдыхает. Закатив глаза со смешком, Марсиль выпускает его руки и вновь возвращается к соку. Думает ли она, что он хотел бы встречаться с кем-нибудь постарше? Или просто не знает, что думать? Самое главное — безымянному фигуристу, у которого уже есть имя, не сорок. Ему даже не тридцать. По большей части это радует лишь потому, что Бретту не придется сталкиваться с некоторым количеством — дополнительным количеством, — странных ситуаций. Хватит ему и того, что в его голове теперь живет какой-то парень, что он не так хорошо спит, как раньше, и иногда забывает перестать думать о нем часы напролет. Ему не нужен ещё тот самый разговор с родителями, где он признается, что влюбился в кого-то такого возраста, а ещё ему определенно точно не нужен любой разговор с Полом. Он ведь его со свету сживет ответными шутками, ну! А безымянному фигуристу всего двадцать три. Стоило бы начать уже звать его по имени хотя бы мысленно, но Бретт думает о том, что он выглядит очень уставшим для своего возраста. И, нахмурившись, обращается к Марсиль с новым вопросом: — То есть он ещё не выпустился? Марсиль реагирует сразу же. Чуть ли не подскакивает на месте и почти умудряться облиться соком, но вовремя отодвигает открытую бутылку подальше от себя и своего черного костюма. До того, как Бретт успевает хотя бы фыркнуть, она поворачивает к нему голову и с горящими глазами говорит: — А вот это, кстати, очень интересная история! Сколько ни спрашивала, я так ни черта и не поняла. Кто-то говорит, что он учился, но выучился досрочно, заплатив пару взяток экзаменационной комиссии, а другие говорят, мол, ему надоело, он бросил учебу и миссис Фортьер его сама пристроила, к себе под крыло… — утерев с подбородка пару капель сока, она стряхивает их в сторону и достает из кармана пиджака салфетку. Бретт просто спокойно перенимает из ее рук бутылку в качестве акта помощи. Уже вытирая руки, Марсиль продолжает: — Не знаю даже, чему тут верить. Как будто и тем, и тем не стыдно было бы напиздеть. Но он очень пробивной, вот как мне кажется. Я пару раз натыкалась на него в коридоре нашего корпуса, корпуса химиков... У него хорошо поставлена речь, голос убедительный и выглядит он крайне презентабельно, — скомкав испачканную салфетку, она прячет ее в карман вновь, забирает из руки Бретта свой сок и отпивает ещё немного. Добавляет мягко: — Не удивительно, что ты решил, будто ему тридцатка. Бретт просто кивает. Пусть даже он не рассчитывал, что Марсиль не сможет найти ничего или найдет вообще все, — вплоть до группы крови, — информации оказывается как будто чересчур много. А ещё этому парню… У него есть имя так что — пусть пока побудет безымянным фигуристом, да? Ему двадцать три. И он вроде как держит под собой этот университет. В лучших традициях то ли бандитских группировок, то ли мафиозных семей. Не будучи уверенным в том, как относится к этому, Бретт бормочет сам себе: — Он бы не смог одновременно содержать университет и учиться, — Марсиль его, конечно же, слышит. Хмыкает, кивает согласно. Тишина между ними повисает достаточно неожиданно. Бретт задумчиво вглядывается в щебень, лежащий на дорожке сквера. Марсиль смотрит на деревья и редких студентов, которые проходят мимо. Кажется, она даже успевает поздороваться с кем-то или просто машет кому-то рукой. Бретт не замечает. Мысли в его голове смешиваются, скручиваясь в клубок вокруг важной центральной точки, в которой рождается вопрос. Совсем не сложный, немного неловкий, обычный такой вопрос… Бретт мог бы задать его, когда Марсиль расскажет ему все до конца, но, похоже, это случается ещё пару минут назад. Потянувшись ладонью к голове, он прочесывает пряди волос и зачем-то приосанивается. А спрашивает очень уверенно и спокойно: — Как думаешь, ну… Стоит Марсиль откликнуться на его голос: — Ммм? — как все слова, находящиеся у Бретта во рту, превращаются в вязкую, нечленораздельную массу. Он подвисает с приоткрытым ртом, видит, как Марсиль переводит к нему взгляд и приподнимает бровь. Будет ли она смеяться над ним? Конечно же, нет, это ведь Марсиль. Ни она, ни Мэттью с Нельсоном ни за что не посмеют смеяться над ним из-за того, какой он теперь нескладный с этой своей влюбленностью. Встряхнув головой, Бретт откашливается и все-таки произносит: — Я бы ему понравился? — Марсиль продолжает смотреть на него еще секунд десять. Она ведь услышала, что он сказал, да? Вокруг не так много людей, почти безветренно, это очень и очень хороший день, между прочим, никакой не День Х… Кажется, до Марсиль просто долго доходит. А когда доходит, она раскрывает глаза так широко, что Бретту становится немного страшно за безопасность ее глазных яблок. Он говорит: — Не смотри на меня так, пожалуйста. Ему даже не удается до конца считать ее эмоцию. Это удивление? Это скепсис? Встряхнув головой, Марсиль промаргивается, зачем-то поводит плечами и только после говорит: — Извини, я до сих пор не могу полностью осознать, что это твой первый раз, — похоже, ее приводит в ступор просто то, что Бретт спрашивает об этом. Ему ведь это, ну, немного не свойственно, верно? Никогда. Ни единожды. А теперь, вот, пожалуйста — не Марсиль говорит ему о том, что он кому-то нравится или мог бы понравиться, а он сам спрашивает. Только почему-то она, его вечно ратующая за любовь подруга, не выглядит сильно радостной. Она отводит глаза, отпивает ещё немного сока, а после начинает закрывать бутылку… Ей-богу, не так часто можно увидеть ее неуверенность, но Марсиль мнется, прежде чем ответить, прямо у Бретта на глазах и прямо сейчас, в худший момент из любых других. Он чувствует, как у него в плечах медленно  скапливается свинец. Отставив сок в сторону, освободив руки и даже развернувшись к нему, Марсиль глубоко вдыхает и только после всего этого, наконец, говорит: — У него лига высшая, Бретт. Понимаешь, это как… Она смотрит ему в глаза, но интонацию нарочно выбирает мягкую, уж чересчур заботливую. Бретту почему-то режет по слуху. Неужто он не переживет, если не понравится самой первой своей влюбленности, а? Возможно, да, это будет несколько затруднительно и достаточно болезненно, но в конце-то концов… По слуху интонация Марсиль режет в любом случае. Дернув ладонью, он перебивает ее немного раздраженно: — Я знаю про лиги. Замерев, Марсиль заторможенно кивает. Откликается: — А, ладно… — ещё немного напора и слова Бретта с легкостью можно было бы принять за злой рык. Это вызывает раздражение тоже — на Марсиль срываться не хочется. Она ведь хочет как лучше, да? Поведя носом, она вздыхает вновь и следом чуть-чуть приосанивается. Ее новые слова уже не звучат чересчур мягко, но все равно выглядят осторожными: — У него все уже есть, вот что я имею в виду. Он на пару лет старше нас, но он выглядит как один из этих сорокалетних, которые живут в собственное удовольствие и не нуждаются в деньгах. Я никогда не поверю, что он работает на катке по принуждению, а при условии, что он ещё и сам катается, скорее всего, это просто баловство, так, для удовольствия, — она права. Ладно бы, Бретт не был согласен с ней. Ладно бы, у него был хотя бы один противоположный аргумент. Но пока что из всего, найденного Марсиль, из всех этих кусочков чужой жизни и сути, складывается крайне очевидная картина — успешный, красивый и необычайно умный безымянный фигурист, вот в кого Бретт умудряется влюбиться. Вздохнув, будто услышав эту растерянность его мыслей, Марсиль продолжает: — В то время как остальная его деятельность — этот университет. Я поговорила со старшенькими девчонками, магисторками, и они сказали, что здесь стало спокойнее, когда Коул внес свои коррективы. Стало меньше конфликтов между студентами и преподавателями, успеваемость повысилась, бренд стал более узнаваем и даже эти бесплатные презервативы, стоящие на подоконниках в каждой общаге… — по ее глазам Бретт видит, что этот список можно было бы перечислять долго. Один пункт, второй, третий — Марсиль, конечно, не продолжает. Но Бретту все равно вспоминается, как она сама посреди прошлого года сказала, мол, до их с Мэттью и Нельсоном зачисления все было по-другому. У нее тогда не получилось это объяснить на примере любых изменений. Теперь же объяснять не требовалось вовсе. Пожав плечами, Марсиль просто подытоживает: — Он правит здесь, вот что я хочу сказать. Бретт насупливается. Он и не собирается этого делать, честное слово, все случается как-то само собой. И этот дурацкий вопрос, про то, может ли он понравиться безымянному фигуристу по мнению Марсиль, и те слова, которые вываливаются из его рта, будто песок из открывшегося кузова самосвала. Бретт говорит: — У меня тоже есть работа, — к счастью, никто кроме Марсиль не слышит, как в его интонацию пробивается что-то, похожее на обиду, а сама Марсиль не смеётся. Возможно, дело в возрасте. Возможно — в генетической лотерее или любой другой. Но так или иначе не сравнивать себя с другими людьми своего возраста не получается. Бретт, в общем и целом, этим почти не занимается. Он знает, в какой стране рождается, он знает, кем является его отец и какой статус имеет мать, и, конечно же, он знает, как много денег у его семьи… Не точную сумму, конечно, но не нужно быть идиотом, чтобы посчитать, за сколько родители покупают Полу квартиру чуть ли не в центре Ванкувера девять лет назад, когда у него заканчивается последний контракт и он остается, устраивается в полицейское управление детективом. Через несколько лет этих денег хватает, чтобы он выкупил себе двухэтажные апартаменты на окраине территории университета. Сумма явно не маленькая, пусть Хейзел, то есть миссис Фортьер, скорее всего делает ему небольшую скидку. И вот в чем суть — Бретт знает, кто он, где находится и как здесь оказался. Конечно, соблазн существует всегда, но из года в год он сознательно его избегает. Ему не интересны двадцатилетние мультимиллионеры, ему не интересны девятнадцатилетние триллионерши и так далее, далее, далее… Далеко ведь ходить никогда не надо — чуть ли не первая новостная ссылка и там точно будет свежая сплетня про очередной скандал из мира селебрити. Во времена его родителей эти скандалы, правда, были возрастом сильно старше. В свои времена — Бретт просто старается очень избирательно подходить к тому, на чьи страничке в Facebook заходит. Имея столько всего, ему отнюдь не хочется чувствовать себя пустым местом в сравнении с кем-то. Особенно при условии, что пустым местом он просто не может быть. Как минимум, по факту рождения. Однако — безымянный фигурист тоже существует. И Бретт не собирается давать этой дурной обиде ни единого шанса просочиться в собственную интонацию, но это все равно случается. Секунды не проходит с момента, как он возвращает взгляд к Марсиль, и его прорывает: — Целая маленькая школа, ну. Это же тоже не ерунда, это как если бы у Нельсона уже была небольшая автомастерская, представляешь? Да, за обучение здесь платят родители, и деньги карманные все еще дают, но я знаю несколько языков, а ещё у меня есть крутая работа, очень крутая для моего возраста, и вообще… — взгляд Марсиль оказывается колючим, потому что на долю мгновения Бретту видится в нем самая настоящая жалость. Он спотыкается на новом же слове. Вся стройность мыслей рушится, будто карточный домик. Пожав губы, Бретт вдыхает поглубже, отводит взгляд и говорит куда-то в сторону: — Я тоже могу выглядеть презентабельно. Разве нет? Марсиль вздыхает. Стоило бы спросить, чувствовала ли она себя так же в самый первый раз или в каждый последующий, о да, стоило бы вообще у них всех, и Марсиль, и Нельсона с Мэттью, спросить, как они вообще все это чувствовали… Но, обращенный к Нельсону, этот вопрос будет бессмысленным. А Мэттью и не влюблялся ни в кого кроме Марсиль. Да-да, конечно, у него была какая-то подружка по переписке, но Бретт ее в глаза не видел, это раз, и ее уж точно не существовало, это два. Поэтому оставалась только Марсиль Но влюблялась ли она хоть единожды? Оказавшись в тупике перед этим неожиданным вопросом, Бретт перебрасывает к подруге взгляд ровно в ту секунду, как она мягко берет его руки в свои. Не вздрогнуть не получается. К счастью, в этот раз уже не от взгляда — в глазах Марсиль совсем нет жалости. Только мягкость и забота. Они говорят ему голосом Марсиль: — Бретт… Послушай… — начинать разговор с подобных слов отнюдь не является хорошей идеей. Нет, конечно, Марсиль не станет говорить ему, что он, например, и мудак, и неуч, и неряха, но все остальное Бретту тоже понравится вряд ли. Это, вообще-то, его первая влюбленность, ладно? И он не виноват, что она случилась, ну, вот так. При том, насколько крут был безымянный фигурист, Бретта не спасло бы и первое хорошее впечатление. Говорить о том, какое он оставил, уж точно не стоило. Впрочем, Марсиль и не говорит. Она мягко поглаживает его руки большими пальцами и продолжает: — Я не говорю, что ты чем-то плох. Ей-богу, если бы я могла, я бы в тебя влюбилась с радостью, и прожила бы с тобой счастливо века напролет. Ты прекрасный, у тебя множество достоинств и достижений, — в ее улыбку очень хочется поверить. Бретт, конечно же, верит. Даже при том, что близкое «но» уже ощущается в интонации, он все равно верит и самую малость молится, что никакого противопоставления с ним не случится. Что ж. Мольба оказывается отвергнута. Сделав небольшую паузу, Марсиль добавляет: — Просто для каждой лиги свои критерии. Ты хорош в своей, в лиге обычного классного парня. Он же… — она вздыхает. Пока Бретт почти чувствует, как у него на лбу загорается неоновая табличка с надписью «Обычный Классный Парень», Марсиль вздыхает и точно пытается подобрать такие эпитеты для безымянного фигуриста, чтобы не закопать Бретта окончательно. Впрочем, стоит отдать ей должное. Подбор слов дается ей крайне успешно. Печально усмехнувшись, он говорит: — А он хорош в своей. В лиге человека, который к двадцати с хвостиком успел построить себе ту жизнь, к которой мы будем идти еще пару десятилетий. Это правда. Кому-то из них — вроде того же Мэттью, чьи родители отнюдь не богаты, — придется идти дольше. А кому-то другому нужно приложить сильно меньше усилий. Впрочем, говоря о них троих, обо всех кроме Мэттью, если бы они захотели, то их бы, пожалуй, тут давно уже не было. Бретта Алистер мог с легкостью устроить каким-нибудь младшим помощником в инвестиционную компанию, где сам проработал чуть ли не половину века. Конечно, по началу там платили бы гроши, но опыт был много ценнее — к тридцати у Бретта было бы уже целое состояние. А Марсиль с легкостью протолкнула бы мать, тоже куда-нибудь, где тепло, хорошо платят и хорошо обучают на практике. Оно, в общем-то, так и должно было произойти, но Марсиль в своей привычной манере отвергла любые предложения и ушла поступать на химический факультет UBC. Естественно, миссис Ромеро гордилась ею. Это, пожалуй, не было секретом ни для кого, в том числе и для самой Марсиль. А родители Нельсона работали в ванкуверском филиале Barry Group, и здесь, в общем-то, даже говорить было не о чем: если бы он только попросил, они купили бы ему четверть порта со всеми кораблями, рабочими, моряками и, конечно же, рыбой. Кажется, они, его родители, были какими-то крутыми ихтиологами или просто занимали высокие должности, этих тонкостей Бретт не помнил. Да и во всем, что касалось рыбы и морепродуктов, разбирался отнюдь не так хорошо, как можно было бы ожидать от кого, живущего всю жизнь в Ванкувере. Даже при том, что никому из них не придется по жизни лезть из кожи вон так, как тому же Мэттью, чтобы только выжить, это не отменяет существования одной простой фразы — на каждую рыбу найдется рыба покрупнее. Всегда. При любых обстоятельствах. Поэтому Марсиль усмехается печально — ее мама могла бы помочь ей с устройством на стажировку в области ее влияния, но она же совершенно бесполезна всюду, где Марсиль хочет ходить и где собирается занимать место в лабораториях. Поэтому же, пожалуй, чудный-чудный Нельсон живет свою мирную жизнь — не очень часто ездит к родителям, чтобы сильно не бередить конфликт на почве выбранной профессии и увлечения автомеханикой, все лето напролет подрабатывает в одной из мастерских Ванкувера, потому что стипендия покрывает только обучение и общежитие, но никак не еду или одежду. А Бретту… Ну. У него, вообще-то, есть крутая работа, ясно? У него есть целая фирма, настоящая, зарегистрированная школа, своя, маленькая, но — есть ведь! Безымянный фигурист купается в деньгах и, вероятно, в какой-нибудь роскоши. Не будет удивительным, если у него и девчонка есть. У таких, жутко умных и жутко крутых, всегда ведь есть девчонки, верно? А у Бретта зато есть Марсиль. И она считает его классным, а еще очень любит. И Мэттью с  Нельсоном его тоже любят. Сдался ему вообще этот безымянный фигурист? Для начала — стоило бы перестать трусить и хотя бы раз, хотя бы мысленно назвать его по имени. Минуя любое подобное начало вновь, в который только раз, Бретт кивает Марсиль в ответ. Отвечает негромко: — Ладно… — сложно все это, конечно. Он даже не помнит, когда в последний раз так сильно в себе сомневался. В себе, в своих достоинствах, в своих достижениях… Он даже за результаты вступительных экзаменов так сильно не волновался! А тут, вот, пожалуйста. Но, впрочем, стоило все-таки учитывать, что безымянный фигурист выглядел совершенно неотразимо и божественно. Неизвестно ещё какое нужно было иметь самомнение, чтобы немного не спасовать перед лицом влюбленности в него. Или же какой нужно было иметь уровень глупости? Окажись Мэттью в подобной ситуации, он, наверное, ещё в первый же день нашел бы этого парня, познакомился с ним и взял номер его телефона. К счастью, геем Мэттью не был. Не то чтобы им был Бретт, но по крайней мере ему со всеми его суетными мыслями и неловкостью не нужно было конкурировать с кем-то, вроде Мэттью. Мягко сжав ладони Марсиль в ответ, Бретт оглядывает сквер, вдыхает поглубже осенний, не такой уж прохладный воздух. Поговаривают, что из-за глобального потепления времена года постепенно смещаются. Не хорошо это. И одновременно с этим интересно — как к этому относится безымянный фигурист? Возможно, он тоже волнуется. Ведь если растают все льды, ему негде будет кататься… Какая глупость. Но не улыбнуться в ответ собственным мыслям не получается. Качнув головой, Бретт немного разминает шею, опять вздыхает и зачем-то спрашивает ещё кое-что, совсем крошечное: — Но это же не значит, что я не могу попробовать, верно? Ну, все эти разные лиги и так далее. Вдруг их домыслы об этом безымянном фигуристе вообще очень далеки от правды и на самом деле он беден, очень глуп, а ещё у него нет девчонки? Быть такого, конечно, не может. Но раз уж Бретт все никак не выбросит его из своей головы, ему точно нужно сделать хоть что-нибудь. Он отнюдь не уверен, что хотел бы прожить всю жизнь с каким-то безымянным фигуристом, живущим в его голове. Даже если у этого фигуриста есть имя. Нежно рассмеявшись, Марсиль похлопывает его по ладони и улыбается шире, уже без осторожности: — Знаешь, после стольких лет знакомства с тобой… Как сказал бы Мэттью, у тебя стопроцентная броня к любому урону позором, хахахах, — она смеётся заливисто и заразительно. Бретт тоже улыбается шире. Такая уж это проблема, а? Ну и что, что он умеет выглядеть презентабельно. Ну и пускай у него голос убедительный и речь поставлена. Как будто у людей не может быть других достоинств, а?! У Бретта их тоже целая куча, между прочим! И он не побоится их использовать! Отсмеявшись, Марсиль добавляет: — Конечно же, ты можешь что угодно. В конце концов и Рапунцель вышла за Флина Райдера. Коза, ну. Конечно же, Бретт не говорит этого вслух. Только смотрит на нее с осуждением, и заодно за мгновение вспоминает кое-что, чем мог бы ей ответить. Раз уж они, наконец, обсудили безымянного фигуриста, то могут перейти и к другому вопросу, верно? Почти незаметно обняв ладони Марсиль своими и забрав у нее главенство, Бретт говорит: — Я закрою глаза на то, что ты решила сравнить меня с разбойником. Вместо этого, ну-ка, ответь мне, а что у вас там с Мэттью происходит, а? — чужие ладони выскальзывают из его тут же. Марсиль тянется к телефону, проверяет время. Была бы у нее супер способность к предвидению, она бы на этот миг точно поставила будильник или попросила кого-нибудь ей позвонить. Все так и глядя ей в глаза, Бретт на пробу зовёт ее вновь: — Марсиль? Но нет, отнюдь нет. Марсиль уже хмурится, уже прячет телефон во внутреннем кармане пиджака и, вскинув к нему взгляд, первым делом признается одними глазами — у нее совсем нет времени. И свободное, и лишнее, и дополнительное, всё время, которое у нее было, кончилось. Ей-богу, добавить ей уши и карманные часы, так был бы вылитый Белый Кролик. Произнести этого вслух Бретт, конечно, не успевает. Потянувшись к нему, Марсиль наскоро обнимает его, говорит очень убедительно: — Черт, пора бежать! Я совсем с тобой засиделась! — и, уже отстраняясь, даже в щеку целует. Самая настоящая коза-коза. Она же никогда не целует его в щеку, вот же…! Вопрос о Мэттью и о происходящем превращает ее из женщины в смерч, который уносится прочь, оставляя за собой лишь отпечаток помады у Бретта на щеке. Ему ведь полчаса потребуется, чтобы ее отмыть мылом, не меньше. Да, конечно, он может заглянуть к девчонкам из соседней комнаты, вдруг у них будет специальная смывашка, а если не будет, тогда можно к Джереми, он через две двери живет, дальше по коридору — подрабатывает гримером в университетском театре. Но фактов это не отменяет: Марсиль целует его в щеку так, будто Мэттью не является исключением. Качнув головой, Бретт кричит ей в спину: — Я же не забуду об этом, Марсиль! Даже не надейся! — естественно, Марсиль не оборачивается. Притворяется, будто не слышит. И быстро-быстро направляется черт бы знал в какую сторону. Скорее всего, как только она выйдет из поля его видимости, так сразу заскочит куда-нибудь на обеденный перерыв и спокойно, без спешки, поест. Времени у нее нет, ага, как же… Откинувшись на спинку скамейки, Бретт со вздохом вытягивает ноги вперёд, уже тянется рукой к щеке, чтобы потереть ее с непривычки, но так этого и не делает — чтобы после не пришлось ещё и руку отмывать. А то он знает, как это бывает. Каждый раз, когда приезжает бабушка, мамина мама, он стабильно ходит с одной красной щекой несколько дней. Из чего сделана ее помада, раз она настолько стойкая, Бретт не знает. И не имеет уверенности — что хотел бы знать. Так и не тронув лица, он опускает руку и нащупывает в кармане бомбера телефон. У затылка что-то шкодническое уже нашептывает сделать фотку со следом помады Марсиль и отправить ее Мэттью. Даже подписывать ничего не придется, этот дурень ведь точно знает все оттенки ее помад наизусть. Среди ночи его разбудить, так он и номера назовёт, и цвета. А если Бретт пришлет ему фото, так они с Марсиль точно поругаются… Куда руку ни сунь, везде капкан какой-то. Оставив в покое и телефон, и любую мысль о Мэттью или помаде, Бретт немного сползает по скамейке и прикрывает глаза. На улице сегодня ведь и правда хорошо. Мягкое, то и дело скрывающееся за облаками солнце, легкий, немного прохладный ветерок, а ещё… Марсиль уже ушла, так и разве сейчас не лучший момент, чтобы, наконец, назвать безымянного фигуриста по имени? Конечно же, все приходит к этому. Как только Бретт остается один, как только отказывается связываться с Мэттью, — при всем чувстве юмора, которым он обладает, эта шутка точно будет воспринята остро и в штыки, — как только притворяется, будто посидит ещё немного, а после пойдет дальше, на пары — его мысли возвращаются в первоначальную точку. Около недели метаний, около недели ожидания, и стоило бы поинтересоваться, что его ждёт в будущие семь дней, но никто, к сожалению, этого не знает. Конечно же, Бретт не пойдет на каток вновь ни в коем случае, а ещё — откажется испытывать судьбу в любом другом месте. У них с безымянным фигуристом разные лиги и этим все сказано. Да и нужен он ему, ну… Скорее всего, он жуткий выскочка. Какой-нибудь самонадеянный, разбалованный чёрт. И вообще, вдруг он такой беспросветный неряха, что у него все трусы дырявые? Тяжко вздохнув, Бретт тянется ладонями к лицу, трет его в попытке выкорчевать каждую из этих мыслей прочь из собственной головы, но это не помогает. В такой приятный октябрьский день, сидя на такой удобной скамейке — расслабиться не получается вовсе. Он тянется вперёд, ставит ноги ровнее и упирается локтями в колени. Бормочет себе в ладони еле слышно: — Рапунцель, Рапунцель… Какая глупость… Ну и что, что он для веселья водит снегоуборочную машину и выглядит, как божество… — естественно, трусы у него не дырявые. Он не неряха, пускай и правда может быть разбалован. А ещё, что не менее важно, у него есть имя. Но вместо того, чтобы подумать о нем, Бретт сумбурно пытается найти хоть что-нибудь действительно убедительное и продолжает говорить: — А я зато… Я зато… — у него, вообще-то, не так мало достоинств. Но его сложность заключается в том, что он не имеет ни малейшего понятия, какое из них будет важным для романтического знакомства. Вот папа, например, очень любит маму за то, что она жутко умная и вечно с назиданием повторяет «Это ведь физика, дорогой!». А мама любит папу неизвестно за что. Об этом, кстати, ее стоило бы спросить, но, вероятно, ответ будет очень знакомый — она любит его, потому что он дурной. И что, по ее мнению, это должно значить…? Бретт не имеет ни малейшего понятия. А Мэттью Марсиль нравится, потому что у него свет клином сходится в том месте, где она идет куда-то, или сидит на паре, или ест, или вообще делает что угодно. Вайолет же не нравится никто. И тут, кстати, очень к месту был бы Пол, но звонить ему Бретт ни за что не станет. Как бы он ни доверял ему и как бы сильно ни любил его, внутри всегда остается крошечное место для большого волнения о том, как он отреагирует. Это уже не мама и даже не папа, самый настоящий старший брат… Он, правда, тоже дурной. Но Бретт все равно не станет звонить ему и спрашивать, почему он влюблен в своих попугаев. Во-первых, Бретт не желает слышать ответ, — это немного мерзко, — а во-вторых, мама давно уже сказала: Пол в них влюбился, потому что они хорошенькие и ничуть не покореженные. Возможно, мама и не права. Но по собственному опыту дружбы с Саймоном — и по какому-то косвенному знакомству с Кейдом, — Бретт бы, пожалуй, назвал их очень даже мягкими. Дружелюбные, не глупые и забавные, в общем и целом, они были обычными парнями. Они были такими, каким Пол не стал бы и через несколько жизней. Даже если бы родился в полной семье, даже если бы его там всегда любили и даже если бы нашелся, наконец, кто-нибудь, кто связал бы его и наотрез отказался отпускать в военную академию… Конечно, все началось не с нее. Но мама до сих пор, почти девятнадцать лет спустя, считает, что это было самой грубой и непозволительной ошибкой в ее жизни. Даже хуже, чем тот раз, когда она чуть не взорвала ядерный реактор. Случайно, конечно. Но так или иначе — пускай Пол отлично вписывался в этот список в виде примера, он совершенно ничем не помогал. Сам Бретт, впрочем, себе тоже ничем не помогает. Ни одного качества, стоящего, чуть ли не золотого, у него вспомнить не получается. Он мысленно прочесывает взглядом образ безымянного фигуриста, вспоминает про пучок его волос, которые явно достаточно длинные в распущенной состоянии, и по итогу еле слышно, беспомощно стонет вслух. Ну, конечно. Естественно. Это чуть ли не самое важное событие в его жизни, и какое достоинство он вспоминает? Откинувшись назад на спинку скамейки, он говорит куда-то в сторону очередного облака, проплывающего мимо: — Я умею косы плести. Черт. Прелестно. Просто отлично. Стоит ли ему сразу взять с собой несколько видов расчесок, когда он в следующий раз заявится на каток? Он — не пойдет — на каток. Во-первых, ему это не нужно. Во-вторых, он никаким образом не сможет исправить отвратительное первое впечатление. А в-третьих… Не имеет никакого смысла спрашивать у Марсиль, может ли он понравиться безымянному фигуристу, потому что она не знает этого. И Бретт не знает этого. И никто в мире не знает этого. Кроме самого безымянного фигуриста. У которого, кстати, есть имя! — Коул, значит… — облако ему так и не отвечает. Ни на признание в том, что он умеет делать несложные прически, ни на то самое имя, которое оказывается произнесено сразу вслух, даже без мысленной прелюдии. Оно, это белое облако, просто плывет мимо. Если закрыть один глаз и немного прищурится, то в нем можно будет даже увидеть следы Нельсона — вот они, мирные, чудные, живущие свою спокойную жизнь. А у Бретта на сердце вздрагивает так, будто ещё немного и точно случится какой-нибудь приступ. Его все еще тошнит, мелко, еле заметно, как и все прошедшие дни. И это имя… Теперь думать о безымянном фигуристе будет сравнительно проще, потому что никакой он не безымянный фигурист — его зовут Коул. Ему двадцать три, у них с Бреттом разные лиги, а ещё, вероятно, совершенно разные и характеры, и жизни. Забраться так высоко, как забрался Коул, у Бретта никогда не получится. Хотя бы потому что он не уверен, что хотел бы быть там, на той высоте. Да и сложно там, наверное. Бретту больше по душе мирная, спокойная жизнь. Качнув головой, он потирает шею сзади, вздыхает. Ему вроде бы надо идти, но и спешить как будто некуда. Через сколько закончится перерыв? Марсиль — наконец, находит для него всю информацию. Вряд ли сегодня случится ещё что-то, что будет важнее этого. Кое-как найдя на небе то самое облако, уплывающее прочь, Бретт повторяет чуть громче: — Ко-ул, — достаточно лаконично для того, кто обещал ему кровавую расправу, если он не сдержит свою тошноту, верно? Очень смешно. Просто уморительно. Бретт, правда, собственной мысли не улыбается. Лишь вздыхает, бормочет себе под нос: — Красиво. А после все-таки тянется к телефону. Мэттью определенно сможет прожить, если не получит фотографию зацелованного Бретта, но вот сам Бретт — определенно будет жить сильно сложнее, если не сходит на каток еще хотя бы единожды. Да-да, у него в руках отвратительное первое впечатление, а ещё у них с Коулом разные лиги и вообще… Кто в собственном уме решит подкатывать к кому-то настолько идеальному, а? Если что, Бретт потом скажет, что был не в своем уме. Да и не подкатывал он ни к кому. Он просто пришел на лед среди дня, чтобы остудиться после октябрьской жары. И заодно познакомился там с Коулом. Чисто случайно взял его номер, пригласил на ужин с родителями, а потом… Ну, ладно-ладно, пока что на взятом телефонном номере можно остановиться. Кто знает, вдруг Коул не любит ужинать.