Золотой рассвет

Ночь понемногу опускалась на город, когда экипаж, запряжённый парой вороных, остановился у парадного входа во дворец. Тепло прошедшего дня постепенно рассеивалось, наполняя воздух вечерней, приятной прохладой. Кучер ловко спрыгнул с повозки, но Антиной уже сам открыл дверцу, ступил на подножку и, мельком взглянув на освещённый тысячами огней фасад, начал подъём. Стекло в дверях дрожало от приглушённого гула, доносившегося изнутри – там уже кипела жизнь. Миновав охрану в лице двух рослых гвардейцев в парадной форме, застывших статуями по бокам от входа, – он ступил внутрь. Здесь царил мягкий, рассеянный, отражающийся от тысяч полированных поверхностей свет. Дворец был светлым, выстроенным из благородного белого мрамора с едва заметными серыми прожилками и золотистыми окантовками. Стены, колонны и даже широкие арки, казалось, впитали в себя свет заката и теперь всё будто бы мягко светилось изнутри, оттеняемое тёплым сиянием высоких торшеров и настенных светильников. Полированные плиты пола отражали огни, фигуры гостей и мерцание канделябров на стенах, создавая иллюзию движения под ногами, словно идёшь по застывшей воде. В вестибюле и в анфиладе залов, уходящих вглубь, неспешно прогуливались высокие чины. Антиной узнавал некоторые лица по портретам со стен и по прошлым приёмам: вот военный министр, оживлённо жестикулируя, что-то доказывал своему адъютанту; чуть поодаль группа мужчин в безупречных фраках настойчиво обсуждала последние биржевые сводки, но с такого расстояния их голоса оставались слишком приглушёнными, чтоб разобрать из разговора хоть что-то. Кажется, те были недовольны, однако Антиной не заострил на этом своё внимание. Откуда-то из глубины зала доносились лёгкие, почти невесомые звуки струнного квартета, создающие для беседы ещё более изысканный и ритмичный фон, словно витающий под высокими сводами. Проходя дальше, Антиной заметил, как поток гостей естественным образом разбивался у небольших столиков с десертами. Они были расставлены продуманно: в глубоких нишах между пилястрами и в тени мощных колонн, создавая тем самым зоны уединения и отдыха. Столики, покрытые тяжёлыми, до самого пола, скатертями, сияли белизной, как и всё в этом дворце. На мраморных столешницах, в несколько ярусов, возвышались пирамиды из хрупкого, тающего во рту безе, горки миниатюрных пирожных с кремом, а в хрустальных вазах, на ножках в виде лебединых шей, искрился засахаренный фрукт, переливаясь всеми цветами радуги. Лакеи в расшитых золотом кафтанах и белых перчатках бесшумно скользили меж гостей, наполняя тонкие бокалы искристым напитком. Какой-то грузный пожилой сановник, с вышивкой во всю грудь, остановился у одного из столиков и, забыв на миг о политике, с почти детским удовольствием взял с тарелки миниатюрную тарталетку с клубникой, отправил её в рот и прикрыл глаза в кратком блаженстве. Другой гость, напротив, сухощавый дипломат иностранной миссии, лишь пригубил шампанское, даже не взглянув на пирожные, и, холодно кивнув назойливому собеседнику, тут же вклинился обратно в людской поток, сверкая лысиной в толпе. Две молодые девушки, явно чьи-то дочери, привезённые «на вывоз», хихикали, выбирая пирожное с розой из крема, пока их мать, чопорная дама в изумрудах, обменивалась любезностями с пожилым генералом. А чуть поодаль, у самого окна, высокопоставленный чиновник, придерживая блюдце с какой-то закуской, втолковывал что-то важное своему собеседнику, рисуя пальцем в воздухе невидимые линии путей. Антиной медленно двинулся вдоль колоннады, стараясь держаться подальше от слепящего света главных люстр. В одной руке он держал бокал с вином, к которому едва притронулся, другую предусмотрительно завел за спину – так было гораздо проще передвигаться между людьми, не прерываясь на бесполезные извинения в том случае, если бы он кого-то задел. Взгляд его с заметным напряжением скользил по лицам. С момента, как переступил порог этого мраморного великолепия, Антиной знал, кого хочет увидеть. Знал и до безумия хотел. От этого внутри разрасталось странное, почти нетерпеливое чувство, которое он старательно пытался прятать за маской лёгкой скуки и отстранённости. Блеск драгоценностей, натянутые улыбки, веера, которыми дамы обмахивали разгоряченные от духоты и сплетен лица, слишком резкие или плавные жесты – всё это мелькало, не задерживаясь в сознании. Антиной вежливо кивал знакомым, обменивался дежурными фразами с теми, кого нельзя было проигнорировать, но мыслями был далеко. Вернее, совсем рядом. Где-то здесь, в этой толпе. Вино во рту казалось безвкусным, музыка слишком громкой, а мраморный блеск – назойливым. Антиной уже начал раздражаться: неужели он мог не явиться? Или затеряться в дальней гостиной, уже устав от шума и назойливости? Или, что хуже, уже уехал с каким-нибудь важным генералом, которому нужно срочно что-то втолковать? Антиной уже собрался двинуться в сторону дальних залов, как вдруг взгляд наткнулся на фигуру, которую невозможно было не заметить, даже если очень стараться. Телемах стоял в центре небольшой группы важных чиновников. И эти важные, матерые чиновники, привыкшие, что их слушают с трепетом, сейчас сами слушали. Слушали человека, который был моложе каждого из них минимум вдвое. Антиной хмыкнул мимолётному, осевшему в груди чувству гордости. Телемах, конечно, и правда легко мог завлечь беседой, если действительно того хотел. А ещё он, кажется, стал гораздо смелее с момента последней их встречи. Заметно смелее, если уж говорить прямо. Он держался уверенно, одаривая гостей лёгкой и непринуждённой улыбкой, общаясь со всеми до того вежливо и спокойно, что каждый, волей неволей, подхватывал нить разговора и старался перехватить внимание парня на себя. Антиной пробежался по нему взглядом, с явным интересом рассматривая сшитый с безупречным вкусом и чересчур очевидной дороговизной белоснежный костюм. Ослепительно-белый кафтан сидел на нём идеально, подчёркивая линию плеч. Из-под кафтана, сзади, чуть ниже колен ниспадала вставка с нежно-голубыми, вышитыми вручную рюшами, которые колыхались при каждом его движении, напоминая забавный, вспушившийся хвост. Спереди, на груди, из-под распахнутого кафтана выглядывал высокий воротник рубашки, точно также отделанный пеной нежнейших голубых рюшей. Но самым удивительным был корсет. Узкий, из белого атласа, с едва заметной серой вышивкой, он стягивал талию Телемаха, делая её неправдоподобно тонкой, подчёркивая контраст между плечами и бёдрами, обтянутыми белоснежными брюками, которые идеально сидели по ноге. Антиной ещё раз осмотрел его с ног до головы, спрятав смешок за бокалом. Так вот, что показалось ему странным. Тёмные кудри Телемаха абсолютно всегда были непослушны. Вились крупными локонами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Сейчас же он слегка уложил их на челке, освободив несколько прядей по бокам, отчего его лицо приобретало задорное, почти мальчишеское выражение, резко контрастирующее с изысканной сложностью костюма. Наверное, Телемах старался придать себе более серьёзный или..взрослый вид? В любом случае это было не так важно. С этой проблемой Антиной планировал разобраться немногим позже. Телемах увлечённо говорил, жестикулируя, пока чиновники внимали его словам. Один из них, тучный господин с лысиной, покрытой испариной, быстро кивал, другой, с бакенбардами, улыбался, обнажая вставные зубы. А Телемах, казалось, не замечал их подобострастия – или старательно делал вид, что не замечает. Он был в своей стихии. Слишком яркий, слишком живой, слишком настоящий для этого мраморного мавзолея обычно – сейчас он больше походил на вылепленную, фарфоровую куклу без намёка на собственные эмоции. Конечно, он улыбался и общался со всеми вежливо, однако оставался неприятный привкус отстранённости. Или приятный, если рассуждать о нём в том ключе, о котором думал сам Антиной. Телемах и сам прекрасно знал, кто, с большой долей вероятности, может явиться на приём по оглашению перемирия. Сейчас он общался с людьми исключительно из собственных кругов, но мельком явно успел заметить пребывающих из других мест. Не так давно – врагов, ставших ныне союзниками. Возможно, временными, и возможно именно поэтому Телемах так старательно избегал контакта с остальными. Ему, как наследнику, всё равно рано или поздно придётся хотя бы поприветствовать всех прибывших гостей, так что наблюдать сейчас за всем этим было даже забавно. Интересно – Телемах надеялся на то, что Антиной всё же не окажется здесь в этот день? Или, может, надеялся на обратное? В любом случае со стороны он казался довольно нервным. Антиной двинулся вперед. Мраморный пол под ногами отсвечивал золотистым, музыка лилась откуда-то сверху, но он уже не замечал ничего, кроме белой фигуры в окружении тёмных мундиров. Антиной остановился в двух шагах от Телемаха, позволив себе лёгкую, чуть ленивую улыбку. – Голубчик, – с лёгким смешком обратился к нему Антиной. Голос его был мягок, но в нём звучало нечто такое, отчего чиновники переглянулись. – А я уже начал беспокоиться, не потерял ли ты счёт времени, примеряя очередной жилет. – он чуть склонил голову, изображая светский поклон, но глаза его смотрели прямо, испытующе, почти дерзко. – Рад видеть тебя в добром здравии. Твой вчерашний... эм, недуг, кажется, совсем прошёл? Он намеренно сделал паузу перед словом «недуг», придавая ему двусмысленность. Чиновники замерли в напряженном ожидании. Тот, что с лысиной, даже перестал дышать, боясь пропустить хоть слово из этого обмена, который явно обещал быть пикантным. Телемах сперва вздрогнул, а лишь затем обернулся. Открытая и очаровательная улыбка, которой он только что покорял всех важных гостей, – сползла с его лица мгновенно. Секунду назад он был воплощением светского обаяния – и вот перед Антиноем слово стоял другой человек. Настороженный и закрытый. Чуть сощуривший глаза, отчего задорные кудри выглядели теперь не мальчишески мило, а почти вызывающе. Антиной шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. Медленно он протянул руку и взял ладонь Телемаха в свою, ощущая, как привычно белая перчатка легла в его пальцы – тонкая кожа, под которой угадывалось тепло. Он аккуратно, почти невесомо потянул. Перчатка соскользнула с длинных пальцев, обнажая бледную кисть – Антиной прекрасно помнил каждую линию на этой руке, каждую родинку и каждый изгиб. Антиной наклонился слишком медленно. Галантно завёл руку за спину, всем своим видом демонстрируя приличие и манеры. Только вот то, что он собирался сделать – само по себе противоречило любым рамкам приличия. Губы Антиноя, наконец, мягко коснулись обнаженной кожи. Телемах дёрнулся всем телом, будто к нему прикоснулись чем-то грязным, а лицо его исказилось в брезгливой гримасе. Губы скривились, брови сошлись к переносице, и на секунду показалось, что он сейчас вытрет руку о собственный белоснежный кафтан. – Здравствуй, – ответил Телемах. На «вы»? Уж слишком сухо и официально. Телемах слегка склонил голову в ответ на приветствие – ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, и ни на сантиметр больше. Освободившуюся от перчатки руку он демонстративно опустил вдоль тела, словно она была испачкана. Вторая же рука сжалась на секунду в кулак и тут же расслабились, но Антиной всё равно заметил. Он вообще многое замечал, когда дело касалось этого человека. Его человека. Чиновники, почуявшие было скандал, разочарованно выдохнули. Ничего пикантного. Просто двое молодых людей, едва знакомых, судя по официальному тону одного и фамильярности другого. Лысый господин кашлянул, поправляя воротник. – Мы как раз обсуждали с его превосходительством, – Телемах кивнул в сторону тучного чиновника, – Перспективы торгового соглашения с южными губерниями. Весьма увлекательно. Он говорил это Антиною, но смотрел куда-то в сторону, поверх его плеча, словно тот был не более чем случайным знакомым, прервавшим важную беседу. В голосе звучала ледяная вежливость, от которой у Антиноя невольно вырвалась усмешка. – Ваше общество, – Телемах сделал едва заметное ударение на слове «ваше», – Безусловно, украшает любой вечер. Но, боюсь, мы с господами еще не закончили. Он развернулся к чиновникам всем корпусом, демонстративно возвращаясь к прерванному разговору. Подол его кафтана резко колыхнулся, а Антиной остался стоять за спиной того, кого так искал весь вечер. Тишина повисла между ними почти осязаемой стеной. Антиной стоял и смотрел на тёмные кудри, на линию тонкой талии, стянутой корсетом. В груди разрасталось странное, двойственное чувство: злость на этот ледяной приём и одновременно острое, почти болезненное желание пробить эту стену. Любой ценой. Чиновники заёрзали. Разговор о соглашении больше явно не клеился – присутствие стоящего за спиной молодого человека с непроницаемым лицом действовало на них угнетающе. Но Телемах, казалось, не замечал неловкости. Или делал вид, что не замечает. Чиновники мялись ещё минуту, может, две. Один из них бросал неуверенные взгляды то на Телемаха, то на застывшего за его спиной Антиноя, явно пытаясь угадать негласную иерархию. Тот, что с бакенбардами, прокашлялся и начал фразу о том, что «пожалуй, пора и честь знать, у графини сегодня тоже приём, обещали быть». Остальные подхватили с явным облегчением. Телемах проводил их ослепительной улыбкой – дежурной, светской, которая ничего не значила, – и кивнул на прощание. Белые перчатки коснулись груди в лёгком поклоне. Чиновники растворились в толпе с удивительной для их комплекции скоростью, оставив двоих молодых людей в пустом пространстве у колонны. Музыка лилась мягко, приглушенно. Где-то рядом засмеялась дама, звякнули бокалы. – Ты нарочно так долго с ними разговаривал? – спросил Антиной, делая шаг вперёд. – Чтобы я ждал? Телемах, не оборачиваясь, смотрел вслед уходящим чиновникам, хотя те уже давно скрылись из виду. Его спина была прямой до хруста, а корсет лишь подчёркивал это, создавая ощущение, словно он – одна из бесчисленных статуй в этом дворце. – Я разговаривал с ними, потому что они интересные собеседники, – ответил он наконец. Голос звучал ровно, без эмоций. – В отличие от некоторых. – Ты знаешь, я не о них пришёл сюда говорить. Антиной сделал ещё шаг. Теперь он стоял почти вплотную, чувствуя тонкий запах духов, который помнил и прокручивал в памяти всё то время, что они не виделись. Лаванда и что-то цитрусовое, едва уловимое. Тогда, в последнюю их встречу, этот запах смешивался с дымом свечей и ароматом вина, которым они забывались, пытаясь не думать о завтрашнем дне. – А о чём же? – Телемах наконец повернулся. – О погоде? Об успехах твоей армии на северных границах? Или, может, о том, как ты прекрасно провёл эти полгода? Яркие глаза, в которых Антиной привык видеть тепло, смех, иногда слёзы, сейчас смотрели пусто. Стеклянно. Как на незнакомца. – Я не провёл их прекрасно, – тихо сказал Антиной. – Ты же знаешь. – Откуда мне знать? – губы Телемаха дрогнули в усмешке, но глаза остались ледяными. – Мы не виделись полгода. Полгода, – повторил он, и в голосе впервые проскользнуло что-то живое. – Ты хоть представляешь, что это такое – полгода не знать, жив ли человек, с которым... – он осёкся, сжал губы. Белые перчатки сжались в кулаки, потом расслабились. – Впрочем, неважно. – Важно. – Антиной шагнул ещё ближе, почти касаясь голубых рюш на груди собеседника, но он тут же отшатнулся. – Я не мог писать. Ты знаешь, почему. Приказы, границы, эта дурацкая вражда, которую раздувал твой отец и... Я думал о тебе каждый день. – Как трогательно. – Телемах вырвал из его рук собственную перчатку, отвернулся, чтоб вернуть её на руку, и старательно делал вид, что поправляет пуговицы на рукавах. – Каждый день, говоришь? И что же ты делал в эти дни, когда думал обо мне? Воевал с моими людьми? Отдавал приказы, от которых гибли люди, с которыми я вырос? – Я делал то, что должен был делать. Как и ты. – Я никого не убивал. – Ты подписывал бумаги, которые отправляли людей на смерть. Не делай вид, что твои руки чище моих. – Антиной кивнул на белые перчатки. – Мы оба знаем, что это не так. Телемах резко обернулся, пробежавшись по нему гневным взглядом. – Мои руки чисты хотя бы потому, что я не бросаю людей, которых люблю, в самый страшный момент и не исчезаю на полгода без единой весточки! – выпалил он и тут же прикусил губу. Слишком громко. Слишком откровенно. Несколько голов в толпе повернулись в их сторону. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он смотрел на это родное лицо – темные кудри, упрямый изгиб бровей, губы, которые он целовал сотни раз, – и не находил слов. – Послушай, – начал он тихо. – Нет, это ты послушай. – Телемах шагнул к нему, понизив голос. – Сейчас здесь приём. По случаю перемирия. Наши отцы смотрят друг на друга волками, но улыбаются, потому что так надо. Чиновники пьют шампанское и делают вид, что полгода никто никого не убивал. И мы с тобой будем делать то же самое. – он выдохнул, пытаясь успокоиться. – Ты для меня – никто. Просто молодой человек, с которым мы случайно встретились на балу. Если тебе дорога моя жизнь – а я помню, ты когда-то говорил, что дорога, – ты будешь держаться от меня подальше. Он развернулся, собираясь уйти, но Антиной схватил его за запястье. Сквозь тонкую кожу перчатки он чувствовал тепло и то, как напряглась рука. – Я не могу держаться подальше, – сказал он глухо. – Я полгода только этим и занимался. Телемах замер, не оборачиваясь и глядя куда-то в толпу, позволяя держать себя за руку. Секунда. Две. Три. Потом он медленно, очень медленно высвободил запястье. – А я, – сказал он тихо, – Полгода учился жить без тебя. И знаешь что? Почти научился. И ушёл. Белоснежная фигура растворилась в толпе, мелькнула серебристая вышивка, взметнулись рюши на спине – и Антиной остался стоять один у холодной мраморной колонны. Бокал с вином, который он всё ещё держал в руке, хрустнул. Тонкое стекло не выдержало. По пальцам потекла сладкая холодная жидкость, смешиваясь с кровью из пореза. Антиной стоял у колонны, прижимая между пальцев окровавленный платок, и смотрел, как белоснежная фигура вплывает в толпу. Видел, как расходятся волны гостей перед Телемахом, как поворачиваются головы, как задерживаются взгляды – мужские, женские, все одинаково завороженные. Внутри разрасталась глухая, тяжёлая боль, к которой примешивалось что-то совсем уж непозволительное – гордость. Антиной уж точно не был намерен так легко расставаться с чем-то своим. Он наблюдал весь вечер. Сначала Телемах присоединился к группе дипломатов – Антиной узнал советника посольства, высокого сутулого мужчину с моноклем. Телемах улыбался, кивал, грациозно жестикулировал – и дипломаты таяли, как свечи. Потом подошла графиня с двумя дочерьми. Девицы хихикали, прикрываясь веерами и стреляли глазками в сторону белоснежного кафтана. Телемах склонился к руке старшей, что-то сказал, а та вспыхнула и засмеялась, закрывая лицо. Младшая смотрела на него с таким обожанием, что Антиною захотелось разбить ещё один бокал. Антиной сжал челюсть. Платок в его руке давно намок от крови и шампанского, но он не обращал на это внимания. Потом заиграла музыка – вальс. Воздух наполнился шелестом платьев, пары закружились по мраморному полу. Антиной переминался с ноги на ногу, сжимая в здоровой руке новый бокал – пустой, просто чтобы занять руки и чтобы не выглядеть совсем уж потерянным среди этого праздника жизни. К Телемаху же подошла девушка. Совсем юная, едва ли восемнадцать, в воздушном бледно-розовом платье, с жемчужной ниткой в светлых волосах. Она робко улыбалась, теребя веер, явно набравшись смелости после долгих уговоров подруг. Телемах склонился к ней в полупоклоне – изящно, почти галантно – и подал руку в белой перчатке. Девушка вспыхнула, закивала, и они вышли в круг. Вальс закружил их в общем потоке. Девушка в розовом порхала вокруг Телемаха, пока сам он вёл. Легко, уверенно, с той врожденной грацией, которой нельзя научиться. Белый кафтан развевался при каждом повороте, серебряная вышивка на корсете вспыхивала в свете люстр, рюши на спине взлетали, открывая на секунду ноги, и Антиной сжимал пустой бокал так, что тот жалобно поскрипывал. Девушка смеялась. Смотрела на Телемаха снизу вверх сияющими глазами. Что-то говорила, а он отвечал, наклоняясь чуть ближе, чтобы она расслышала сквозь музыку. Белые перчатки лежали на её талии – едва касаясь, бережно, почти невесомо. Совсем не так, как когда-то лежали на плечах Антиноя. Совсем не так. Сейчас взгляд Телемаха был вежлив, чуть отстранён. Идеальный светский кавалер, исполняющего свой долг перед юной партнёршей. Вальс кончился. Телемах склонился к руке девушки. Та присела в реверансе, раскрасневшаяся, счастливая. Что-то быстро заговорила, явно благодаря – он улыбнулся, кивнул, сказал пару слов. Девушка упорхнула к подругам, которые встретили её восторженным визгом, а Телемах поправил рюши на воротнике и повернулся, оглядывая зал. Повернулся – и встретился взглядом с Антиноем. Потом, почти сразу, фыркнул. Дёрнул подбородком вверх, скривил губы в презрительной усмешке и отвернулся так резко, что кудри взметнулись вокруг лица. Отвернулся к проходящему мимо лакею, взял с подноса бокал с шампанским, сделал глоток и больше не смотрел в сторону колонны. Ни разу. Антиной стоял, вцепившись в мрамор колонны здоровой рукой, и смотрел, как Телемах снова улыбается, снова кивает, снова подходит к кому-то из знакомых. Смотрел, как рюши колышутся при ходьбе, как белые перчатки касаются чужого рукава, как тёмные кудри падают на лоб, и никто, никто вокруг не знает, что этот человек умеет просыпаться по утрам смешным, сонным, с прилипшей к щеке подушкой, и бормотать что-то не внятное. Никто не знает. И никогда не узнает. Вечер тянулся бесконечно. Антиной пил вино, не чувствуя вкуса, отвечал на приветствия невпопад, смотрел в одну точку. А Телемах касался, улыбался, очаровывал. Ещё один танец – на этот раз с девушкой в голубом. Ещё один – с брюнеткой в алом. Кружился, смеялся, рюши взлетали, серебряная вышивка мерцала. И каждый раз, когда Телемах оказывался лицом к нему, Антиной ловил этот момент – и каждый раз взгляд натыкался на пустоту. Телемах смотрел сквозь него. Сквозь, мимо, поверх. Как на пустое место. Даже когда Антиной специально прошёл мимо буфета, где Телемах выбирал пирожные, – тот замер на секунду, пряча руки в перчатках за спину, и уставился в вазу с безе так пристально, будто решал там судьбу государства. Антиной остановился рядом, взял закуску – просто так, чтобы хоть что-то делать, – но Телемах уже развернулся и ушёл к другому столу, даже не взглянув. Даже когда Антиной оказался в двух шагах от него, разговаривавшим с каким-то знакомым дипломатом, – Телемах тут же нашёл повод увлечь собеседника в другой конец зала, сославшись на необходимость представить его важной персоне. Антиной смотрел, как Телемах танцует очередной танец – теперь с высокой брюнеткой в изумрудном шёлке. Смотрел, как та смеется, запрокидывая голову, как её рука в длинной перчатке ложится на белое плечо Телемаха, как они кружатся в общем потоке, и рюши на спине взлетают при каждом повороте. Смотрел – и внутри закипало что-то темное, тяжелое, почти неконтролируемое. Он уже не чувствовал вкуса алкоголя. Не слышал музыки. Весь мир сузился до одной точки – белой фигуры, порхающей по залу. Танец кончился. Телемах проводил брюнетку к её матери, поклонился, сказал что-то галантное. Повернулся, оглядывая зал в поисках следующего собеседника. И в этот момент Антиной пересёк зал быстрым, решительным шагом, лавируя между гостями. Бокал с шампанским он поставил на первый попавшийся столик – какая-то дама возмущённо ахнула, когда он плеснул на скатерть, но Антиной даже не обернулся. Телемах уже заметил его приближение. В тёмных глазах мелькнуло что-то – раздражение? – и он сделал движение в сторону, явно намереваясь сбежать, но Антиной оказался быстрее. – Не дёргайся, – тихо сказал он, беря Телемаха под локоть. Сквозь тонкую кожу перчатки он чувствовал, как напряглась рука. – Мы поговорим. – Отпусти. – голос Телемаха был ровным, холодным. – На нас смотрят. – Пусть смотрят. – Тебе-то что, ты всегда любил быть в центре внимания. – Телемах дёрнул руку, но Антиной держал крепко. – А мне это ни к чему. – Тогда предложи вариант лучше. Телемах оглянулся. Взгляд его скользнул по залу, по любопытным лицам, по шепчущимся дамам. На секунду губы его сжались в тонкую линию. – Чёрт с тобой. – он кивнул в сторону бокового прохода. – Идём. Они пошли молча. Антиной всё ещё держал его под локоть – не столько удерживая, сколько обозначая право. Телемах не вырывался. Только когда они свернули в узкий, плохо освещённый коридор с высокими стрельчатыми окнами и мраморными бюстами вдоль стен, он резко высвободил руку. – Ну? – Телемах развернулся к нему, скрестив руки на груди. В лунном свете белый кафтан отливал серебром. – Говори быстро. У меня ещё есть дела. – Какие дела? – Антиной усмехнулся, прислоняясь плечом к стене. – С очередной графиней потанцевать? Или с министром обсудить дорожные пути? – А тебе какая разница? – Никакой. – Антиной пожал плечами. – Просто интересно, зачем ты тратишь вечер на этих скучных стариков и глупых девиц, когда можно потратить его с пользой. – С пользой для кого? – Для себя, например. Телемах фыркнул и отвернулся к окну, уперся руками в подоконник. Белые перчатки резко выделялись на темном мраморе. – Ты всегда был самоуверенным до неприличия, – бросил он, не оборачиваясь. – Думаешь, я весь вечер только и ждал, когда ты соизволишь подойти? – Думаю, ты весь вечер только и делал, что сохранял вид, будто не ждёшь этого. – Антиной шагнул ближе. – Очень старательно делал вид. Телемах резко обернулся. В глазах его полыхнула то ли злоба, то ли негодование. – А ты, значит, эксперт? – голос его зазвенел, но остался тихим. – Эксперт по тому, что я делаю и чего жду? Ты, который полгода не подавал признаков жизни? – Я писал. – Я ничего не получал. – А я не виноват, что твоя личная служба безопасности работает лучше моей. Они смотрели друг на друга. В лунном свете лица их были сосредоточены, а глаза блестели от гнева. Где-то далеко играла музыка, слышался смех, но здесь, в этом узком пространстве, существовали только они двое. – Допустим, – процедил Телемах. – Допустим, я тебе верю. Что дальше? – А что должно быть дальше? – Ты меня спрашиваешь? Это ты притащил меня сюда. – Я притащил тебя сюда, потому что меня достало смотреть, как ты строишь глазки каждому встречному. – Антиной шагнул ещё ближе. Между ними оставалось меньше шага. – Девушки эти, офицеры, дипломаты... Ты хоть сам замечаешь, как на тебя смотрят? – Замечаю. – Телемах усмехнулся, вскинул подбородок. – И что с того? – А то, что противно за этим наблюдать. – О, прости, что порчу тебе вечер. – голос Телемаха сочился ядом. – Может, мне вообще уйти, чтобы не мозолить твои высокородные глаза? – Может, тебе перестать притворяться, что тебе эти танцы в радость? Повисла тишина. Телемах смотрел на него в упор, яркие глаза сузились. – С чего ты взял, что я притворяюсь? – С того, что я тебя знаю. – Антиной склонил голову набок, разглядывая его с ленивым, оценивающим интересом. – Когда тебе правда весело, ты улыбаешься иначе. А сегодня ты улыбался как по трафарету. Одинаково. Всем. Даже тому идиоту с моноклем. Телемах усмехнулся. – Наблюдательный, – бросил он. – Я всегда был наблюдательным. Ты просто забыл. – Я ничего не забыл. – голос Телемаха стал тише. – Я вообще ничего не забываю. В отличие от некоторых. – Это ты про моё отсутствие? – Антиной усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – Думаешь, я забыл? Думаешь, я каждый день не считал, сколько времени прошло? – А считал? – А ты не считал? Они опять замолчали. Где-то хлопнула дверь, послышались шаги – кто-то шёл по коридору. Телемах напрягся, бросил быстрый взгляд в сторону звука. Антиной перехватил этот взгляд и чуть качнул головой – не двигайся, замри. Шаги приблизились. Человек – судя по тяжелой походке, кто-то из военных – прошел мимо их ниши, даже не взглянув в сторону. Свернул в другой коридор. Шаги затихли. Телемах выдохнул. Расслабил плечи. – Рискуешь, – сказал он тихо. – Если увидят нас вдвоем тут, в темноте... – Я люблю рисковать. – Я помню. Антиной шагнул к нему – теперь между ними оставался только воздух и этот странный, напряжённый ток, который всегда был между ними, сколько он себя помнил. – Телемах, – сказал он тихо. – Я не за этим пришёл. – А зачем ты пришел? – Чтобы ты перестал делать вид что тебе всё равно. – Делать вид – это всё, что нам остаётся. – Телемах не отводил взгляда. – Или ты забыл, чьи мы дети? Забыл, что наши отцы только что перестали друг друга убивать? Забыл, что любое неосторожное движение – и всё начнется сначала? – Не забыл. – И что? – А то, что я устал. – Антиной провёл рукой по волосам, откидывая назад непослушную прядь. Жест вышел резким, почти злым. – Устал играть по чужим правилам. Устал делать вид, что мне все равно. Устал смотреть, как ты танцуешь с этими куклами, и делать вид, что меня это не бесит. – Бесит? – Телемах приподнял бровь. В голосе его проскользнуло что-то похожее на любопытство. – Тебя бесит, что я танцую с девушками? – Меня бесит, что ты танцуешь с кем попало, лишь бы не сидеть одному. – Одному? Телемах смотрел на него долго. Очень долго. Потом оттолкнулся от подоконника, сделал шаг навстречу – теперь они стояли вплотную, белый кафтан почти касался тёмного фрака Антиноя. – Допустим, – сказал Телемах тихо. – Допустим, я соглашусь, что вечер можно провести с большей пользой. Что ты предлагаешь? Антиной смотрел на него сверху вниз. На тёмные кудри, на бледное лицо в лунном свете, на губы, которые кривились в привычной насмешливой полуулыбке. На белые перчатки, которые сжимались в кулаки и разжимались в нервном жесте, который Телемах никогда не мог контролировать. – Я предлагаю, – медленно сказал Антиной, – Для начала перестать играть в гляделки и признать очевидное. – И что же очевидного? – То, что ты тоже считал дни. Иначе не злился бы так. Телемах сложил руки на груди, фыркнув. – Ты слишком много на себя берёшь, – процедил он. – Я всегда брал. Ты же это во мне и любил. – Антиной усмехнулся. – Или я ошибаюсь? – Ты ошибаешься во всём. – Например? – Например, в том, что я вообще что-то в тебе любил. – Ах, вот как. – Антиной кивнул, будто соглашаясь. – Значит, просто так проводили время? От нечего делать? – Именно. – И поэтому ты сейчас здесь? Со мной? Вместо того чтобы танцевать с очередной барышней? Телемах открыл рот и закрыл. Потом открыл снова. – Ты специально меня бесишь. – Получается. – Зачем? – Чтобы ты перестал притворяться. – Я не притворяюсь! – Притворяешься. – мягко возразил Антиной. – Ты притворяешься, что тебе всё равно. Что тебе не интересно, зачем я пришёл. Что ты не ждал. Но ты ждал. Иначе бы не пошёл. Телемах мотрел на него снизу вверх и молчал. Белые перчатки сжались в кулаки окончательно, разжиматься, кажется, не собирались. Ещё секунда и Антиной бы подумал, что тот собирается завязать драку. – Допустим, – выдохнул он наконец. – Допустим, ты прав. И что дальше? – А дальше – как пойдёт. – Антиной пожал плечами. – Мы здесь вдвоём. Никто не видит. Что ты хочешь делать? – Я хочу... – Телемах запнулся, обдумывая ответ. Затем мягко улыбнулся. – Я хочу, чтобы ты перестал задавать дурацкие вопросы. – Это единственное, чего ты хочешь? Телемах посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг усмехнулся так же, как и сотни раз до этого. – Нет, – сказал он тихо. – Не единственное. Но остальное ты должен угадать сам. Ты же такой наблюдательный. И отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Антиной смотрел прямую спину, на тёмные кудри на затылке, на то, как лунный свет скользит по вышивке корсета. Телемах стоял у окна, демонстративно глядя в темноту, и ждал. Антиной шагнул ближе. Ещё шаг. Теперь он стоял почти вплотную за его спиной – достаточно близко, чтобы чувствовать тонкий запах лаванды и цитрусов, достаточно близко, чтобы заметить, как дрогнули плечи Телемаха от этого вторжения в личное пространство. – Значит, угадать, – тихо сказал Антиной почти в самое ухо. – Хитро. А если я угадаю неправильно? – Значит, плохо знаешь меня, – не оборачиваясь, ответил Телемах. Пальцы в белых перчатках сильнее сжались на подоконнике. – Я тебя знаю. – Антиной протянул руку и коснулся кончиками пальцев его спины, совсем невесомо проведя вдоль. Телемах от этого действия едва заметно вздрогнул. – Знаю, что когда ты злишься, у тебя скулы сводит. Знаю, что этот твой дурацкий корсет – просто способ привлечь внимание, потому что ты терпеть не можешь оставаться незамеченным. Знаю, что ты терпеть не можешь, когда я прав. – Ты не прав. – В чём именно? Телемах резко развернулся, плотно поджав губы. – Во всём. В том, что мне есть дело. В том, что я вообще думал о тебе эти полгода. – Врёшь. – С чего ты взял? – С того, что иначе ты бы не стоял здесь со мной. – Антиной усмехнулся уголком рта. – Ты бы просто ушёл. Сделал бы вид, что не заметил. Нашел бы себе другую компанию. А ты стоишь и злишься. Антиной протянул руку и коснулся пальцами белой перчатки на его руке. Телемах перехватил его запястье. Сжал достаточно сильно, чтобы стало больно, но Антиной даже бровью не повёл. – Ты слишком многое себе позволяешь, – процедил Телемах. – А ты слишком многое себе запрещаешь. – Я никому ничего не запрещаю. – Себе. – Антиной высвободил руку, но не отодвинулся. – Себе ты запрещаешь. Признаться, что скучал и думал. И что хотел бы, чтобы всё было иначе. – А ты, значит, разрешаешь? – в голосе Телемаха зазвенела насмешка. – Ты, который полгода молчал, теперь будешь учить меня, что разрешать, а что нет? – Я писал. – А я не получал. Мы это уже проходили. – И тем не менее ты здесь. – Потому что ты меня притащил. – Ты пошел сам. Телемах вдруг усмехнулся – нехорошо так, зло. – Знаешь, что самое обидное? – спросил он в никуда. – То, что ты, как всегда, прав. Ненавижу это в тебе. – Я знаю. – Антиной шагнул ещё ближе. Между ними не осталось расстояния – только тонкая ткань белых перчаток, которые упёрлись ему в плечи, пытаясь удержать дистанцию. – Ты много что во мне ненавидишь. И это никогда тебе не мешало. – Не мешало чему? – Этому. Антиной наклонил голову, почти касаясь губами его виска. Руки Телемаха дрогнули, и на мгновение он замер. – Ты играешь с огнём, – с трудом выдохнул он. – Я всегда играл. Телемах негромко фыркнул. – И всегда проигрывал. – Это мы еще посмотрим. – усмехнулся в ответ Антиной. Телемах резко отстранился, сделал шаг назад, вжался спиной в холодный мрамор подоконника. Глаза его горели, дыхание сбилось, но лицо сохраняло маску ледяного спокойствия. – Ты ничего не изменишь, – сказал он жёстко. – Столько времени прошло. Мы разные. Наши семьи... ты знаешь. – Я знаю только то, что хочу. – взгляд Антиноя был тяжёлым, ощутимым почти физически. – А хочу я тебя. Здесь. Сейчас. И плевать мне на семьи, на границы, на эту дурацкую войну, которая была не нашей. – Очень взрослая позиция. – А ты у нас взрослый? – Антиной усмехнулся. – Ты, сбежавший от разговора в коридор, вместо того чтобы послать меня подальше при всех? – Я не сбежал. – Сбежал. – Антиной шагнул к нему, снова сокращая расстояние. – И сейчас сбежишь, если я дам тебе шанс. Но я этого не планирую. – Ты не можешь меня удержать. – Могу. – Каким образом? – Телемах скрестил руки на груди, вскинул подбородок. – Силой? Скандалом? – Вот так. Антиной протянул руку и медленно, очень медленно, провёл пальцем по вышивке на его корсете сверху вниз, от груди до талии. Сквозь ткань он чувствовал, как напряглось тело Телемаха, как перехватило его дыхание. – Ты дрожишь, – заметил он тихо. – От холода. – Здесь тепло. – Значит, от отвращения. – Врёшь. – палец Антиноя остановился там, где корсет стягивал талию, делая её неправдоподобно тонкой. – Ты никогда не умел врать. Особенно мне. Телемах перехватил его руку. Сжал запястье так, что побелели костяшки под перчаткой. – А ты никогда не умел слушать, – выдохнул он. – Особенно когда тебе говорят «нет». – Ты не сказал «нет». – Я сказал. – Ты сказал «ты слишком много себе позволяешь». Это не «нет». – Это подразумевает отказ. – Это подразумевает «продолжай». – Антиной высвободил руку и тут же перехватил его ладонь. Поднёс к губам. Сквозь тонкую кожу перчатки он чувствовал, как бешено бьётся пульс у него на запястье. – Как и твоё сердцебиение, к слову. – Ну конечно, – скривился Телемах. – Оно ведь не может изменяться от усталости или волнения? – Может, – Антиной поцеловал перчатку там, где бился пульс. Медленно, словно пробуя. – Но не со мной. Телемах замер, тяжело вздохнув. Он пристально смотрел на Антиноя, не отводя взгляд ни на секунду. Кажется, в его глазах плескалась одновременно вся невысказанная за это время буря эмоций. – Ты неисправим, – выдохнул он наконец. – Знаю. Антиной оставил ещё один медленный поцелуй на чужом запястье. – И самоуверен до невозможности. – Знаю. – И я тебя... – он запнулся. Сглотнул. – Я тебя... Плавное, лёгкое касание губ к бледной коже в том месте, где особенно сильно пульсировала вена. – Что? – Антиной поднял на него глаза. Тёмные, внимательные, хищные. – Что ты меня? Пальцы его дрожали в руке Антиноя, пока он старался подобрать хоть какой-то вразумительный ответ. – Ненавижу, – выдохнул он наконец. – Я тебя ненавижу. – Знаю. – Антиной улыбнулся – Но это не ответ. – Это единственный ответ, который ты получишь. Телемах смотрел на него долго. Очень долго. Потом вдруг тихо, горько рассмеялся, и в этом смехе было что-то живое, настоящее, то, чего не было весь вечер. – Ты невозможен, – выдохнул он. – Я знаю. – И я, кажется, схожу с ума. – Тоже знаю. – И если я останусь... – Телемах запнулся. – Если я останусь, это ничего не значит. Ты понимаешь? Ничего. – Понимаю. – Мы просто разговариваем. – Конечно. – В коридоре моего дворца. – Именно. – И если кто-то увидит... – Никто не увидит. Телемах выдохнул, расслабив плечи. Кажется, он всё ещё не успокоился полностью, однако сейчас ему явно стало заметно легче. – Ты сводишь меня с ума, – сказал он тихо. – Это взаимно. – И я всё ещё тебя ненавижу. – Знаю. – Антиной улыбнулся краешком губ. – Можешь рассказать мне об этом в деталях. Телемах презрительно фыркнул, на секунду отведя взгляд. Антиной тут же одарил его руку ещё одним поцелуем, заставляя вернуть всё внимание к себе. – С чего начать? – спросил он насмешливо. – С самого начала. С того дня, как мы не виделись. – Антиной скрестил руки на груди, принимая удобную позу. – У меня полгода вопросов. Терпеть не могу чего-то не знать. – Ах, ты терпеть не можешь не знать? – Телемах приподнял бровь. – Какая трагедия. Бедный мальчик, которого полгода держали в неведении. – Насмехайся-насмехайся. – Антиной кивнул на подоконник. – Садись. Рассказывай. У нас вся ночь впереди. – У нас не вся ночь. – А сколько? – Столько, сколько я захочу. – Значит, вся ночь. Телемах закатил глаза, однако по всему его выражению было ясно, что искреннего недовольства он не источает. Скорее играется. – Ты не изменился, – сказал он. – Ты тоже. – Антиной кивнул на его корсет, на рюши, на безупречный белый кафтан. – Всё такой же... заметный. – Это упрёк? – Это комплимент. – Сомнительный. – Привыкай. – Антиной улыбнулся. – Я собираюсь делать тебе сомнительные комплименты весь вечер. – А если я уйду? – Не уйдёшь. – Почему ты так уверен? Антиной, не скрывая своего обожания в лице, внимательно посмотрел на него. Телемах так и стоял, склонив голову на бок, слегка прищурив глаза. Он ждал, что ответит Антиной, чтоб упрекнуть его ещё раз. И ещё. Им обоим нравилось это, если уж говорить честно. – Потому что ты ещё не рассказал мне про свои торговые отношения, которые так усердно налаживал весь сегодняшний вечер, – сказал он серьёзно. – А я так хотел узнать. Телемах сперва опешил, а после звонко рассмеялся, стирая слёзы с уголков глаз. – Ты идиот, – выдохнул он. – Знаю. – Антиной кивнул на подоконник. – Садись давай. Рассказывай про свои соглашения. Про министров. Про то, как ты тут жил без меня. – он помолчал. – Я хочу знать всё. Телемах смотрел на него долго. Пристально. Потом медленно, очень медленно, оперся бедром о подоконник и скрестил руки на груди. – С чего ты взял, что я буду тебе что-то рассказывать? – спросил он, но в голосе не было прежней стали. – С того, что ты хочешь, – просто ответил Антиной. – Так же сильно, как я хочу слушать. Телемах молча смотрел на него, на эту ленивую полуулыбку, на руки, скрещенные на груди, и, кажется, пытался прийти хоть к какому-то выводу. – Помоги, – сказал он вдруг, коротко и будто нехотя. Антиной моргнул, не сразу поняв. – Что? – Подсади. – Телемах кивнул на подоконник. – Высоко. На миг в глазах Антиноя мелькнула тень торжества, которую он тут же спрятал. Он шагнул вперёд, оказавшись почти вплотную, и, не спрашивая больше, обхватил его за талию. Пальцы легли на корсет в той части, где ткань натягивалась туже всего, а пальцы ощущали под собой частое дыхание. Телемах положил ладони в ему на плечи, чувствуя под пальцами тепло бархата. Рывок – и вот он уже сидит на широком мраморном подоконнике, а Антиной стоит между его разведённых колен так близко, что можно разглядеть биение пульса у него на шее. – Удобно? – спросил Антиной, не отодвигаясь. – Ты в курсе, что между нами полметра, а не сантиметр? – В курсе. – Антиной не двинулся с места. – Я спрашиваю про подоконник. Телемах фыркнул, отводя взгляд. – Холодный. Но жить можно. – Значит, живи. Антиной стоял, почти касаясь коленями его бёдер, и пристально смотрел снизу вверх. Взгляд бегал сразу по всему. То цеплялся за едва уложенные волосы, то за часто вздымающуюся грудь, то опускался чуть ниже, к ногам. – Ну? – спросил Телемах наконец. – Ты хотел послушать про мои соглашения? – Я хотел тебя. Но можем начать с соглашений. Телемах дёрнул плечом, делая вид, что не заметил услышанного. – Значит, так. Через несколько месяцев ветку на север. Я там был на прошлой неделе – смотреть мосты. Бюрократы, конечно, сволочи. Министр путей сообщения – старый дурак, который ни разу в жизни не ездил быстрее, чем лошадь бежит. Представляешь, он мне заявляет... – Не представляю. – голос Антиной был тихим, вкрадчивым. – Ты отвлёкся. – На что? – На то, что у тебя губы кривятся, когда ты злишься на министров. Телемах замолчал на полуслове. Посмотрел на него настороженно, предупреждающе. – Ты слушаешь или смотришь? – И то и другое. Плохо у меня получается? – Отвратительно. – Значит, я тебя отвлёк. – Антиной улыбнулся, даже не стараясь сделать вид , словно ему жаль. – Продолжай. Про министра. Телемах помолчал, собираясь с мыслями, но мысли разбегались. Слишком близко. Слишком тепло. Слишком знакомо пахло от него – табаком, деревом, чем-то неуловимым, от чего внутри всё переворачивалось. – Он сказал, что мосты надо строить по старым чертежам, – продолжил Телемах, но голос звучал уже не так уверенно. – А я ему: «Ваше превосходительство, старые чертежи, которые весят в два раза меньше, больше не несут особенной ценности». А он мне... Антиной подался вперёд – медленно, очень медленно, давая время отстраниться. Телемах не сделал этого. Замер, глядя в приближающиеся глаза, чувствуя, как перехватывает дыхание. – Ты слушать не будешь? – выдохнул он. – Буду. Потом. – Что значит «потом»? – Это значит... – губы Антиноя оказались в миллиметре от его губ. – Что я сейчас хочу не слушать. И поцеловал. Телемах дёрнулся на миг, инстинктивно, по привычке, – а потом его ноги сами обхватили талию Антиноя, притягивая ближе, вжимаясь, не оставляя расстояния. Руки в белых перчатках вцепились в плечи судорожно, сильно, до боли в пальцах. Антиной глухо и довольно выдохнул в поцелуй, запустив ладонь ему в волосы, сжимая, запрокидывая голову, углубляя поцелуй до неприличия. Телемах отвечал жадно, зло, кусая, не давая дышать. Руки его сползли с плеч на шею, притягивая ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Ладонь Антиноя тем временем скользнула по корсету – вверх, к груди, чувствуя сквозь ткань, как бешено колотится сердце, потом вниз, к талии, сжимая, сминая ткань. – Ты... – выдохнул Телемах, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть. – Ты... сволочь. – Знаю. Антиной снова впился в его губы, не давая договорить. Пальцы его нащупали завязки корсета – не развязывая, просто перебирая, дразня. Телемах выгнулся навстречу, ноги сжались крепче на его бедрах, одним этим движением выказывая голод, тоску, полгода, которые они оба считали. – Ты хотел послушать о моём прошлом, – прошептал Телемах ему в губы, когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух. – Ты хотел обсудить политику, нет? – К чёрту политику. – Сам предложил. – Я идиот. – Согласен. Антиной усмехнулся, провёл большим пальцем по его нижней губе – мокрой, припухшей, красной. – Ты как всегда, – сказал он тихо. – Язва. – А ты как всегда... – Телемах запнулся, потому что рука Антиноя снова скользнула вниз, по корсету, по бедру, сжимая. – ...невозможен. – Это мы уже проходили. Рука его запуталась в волосах Телемаха – аккуратных, уложенных, безупречных. И одним движением растрепала их, превращая причёску в привычный беспорядок. – Ты что творишь?! – Телемах дёрнулся, пытаясь перехватить его руку. – А так лучше. – Антиной смотрел на растрёпанные кудри, на раскрасневшееся лицо, на губы, которые всё ещё хранили следы поцелуя. – Так ты больше похож на себя. – Ты... Договорить Телемах не успел. Антиной снова наклонился и поцеловал его, глубоко, тягуче, не давая возмущаться. Руки Телемаха, только что пытавшиеся его оттолкнуть, снова вцепились в плечи, ноги снова притянули ближе. В этот раз поцелуй был длиннее. Медленнее. Смакующее, мучительное «наконец-то» пронеслось между ними двумя. Ладонь Антиноя легла на щеку Телемаха, и тот прикрыл глаза, невольно подаваясь в ласку. – Полгода, – выдохнул Телемах, когда они снова оторвались друг от друга. – Ты хоть понимаешь, что это были за полгода? – Догадываюсь. – Антиной провёл носом по его скуле, вдыхая запах. – У меня такие же. – У тебя? – в голосе Телемаха звякнула насмешка. – Да ну? Антиной негромко рассмеялся, больно прикусив его за губу, вновь накрывая губы поцелуем. Руки его скользнули по шее Антиноя, зарылись в волосы на затылке, сжали сильно, до боли. Антиной выдохнул в поцелуй что-то неразборчивое, и руки его легли на талию Телемаха, сжимая, притягивая, не давая отстраниться. Медленно, чувствуя, как руки Антиноя скользят по его спине, по корсету, по талии, не давая упасть, Телемах сполз с подоконника. Ноги коснулись пола – и тут же Антиной прижал его к себе, не разрывая поцелуя, вжимая в своё тело так, что между ними не осталось воздуха. – Куда? – выдохнул Антиной. – Ко мне. Антиной улыбнулся сквозь поцелуй, сжав руку на его талии крепче. – Далеко? – Потерпишь ещё немного. Телемах потянул его за собой то за руку, то за край рубашки, то за воротник и они пошли. Не разнимая губ. Не глядя по сторонам. Телемах шёл спиной вперед, Антиной – наступая, нависая, целуя так, что темнело в глазах. Коридоры дворца плыли мимо – свечи, портреты, комнаты и проёмы. Телемах, к своему счастью, никого не видел. Антиной никого не замечал. Были только губы, руки, дыхание, сбитое, горячее, чужое и своё одновременно. – Сейчас будет лестница. – выдохнул Телемах в перерыве между поцелуями. – Ты собрался напугать меня высотой? Телемах хотел ответить что-то язвительное, но Антиной снова поцеловал его и слова растворились, не родившись. Лестница. Ступени. Телемах поднимался спиной вперёд, чувствуя, как Антиной поддерживает его за талию, не давая оступиться. На середине Телемах всё же споткнулся, но Антиной быстро подхватил, прижал к стене, вжался всем телом. – Осторожнее, – выдохнул он. – Это ты меня не торопи. – Я тебя? – Антиной усмехнулся в шею, кусая, дразня. – Это ты полгода меня ждал. Телемах фыркнул, оттолкнул его от себя и пошёл дальше – теперь уже сам, быстро, почти бегом, таща Антиноя за собой. А тот послушно шёл следом, с улыбкой, которую Телемах не видел, но прекрасно чувствовал затылком. Телемах толкнул дверь и они влетели в темноту покоев, захлопнув створки за спиной. Темнота тут же накрыла их и только лунный свет из высокого окна рисовал полосы на паркете. Антиной прижал его к двери. Впился в губы – жадно, сильно, до звона в зубах. Телемах отвечал и руки его уже шарили по плечам Антиноя, ища, хватая, срывая. Красный бархат кафтана скользнул вниз и упал под ноги глухой тяжёлой кучей. Антиной даже не обернулся – только усмехнулся в поцелуй. – Торопишься? – Заткнись хотя бы сейчас. Руки Телемаха рванули ворот его рубашки – пуговицы жалобно звякнули, разлетаясь по паркету. Антиной выдохнул коротко, довольно, и ответил тем же. Светлый кафтан Телемаха полетел следом, в красный бархат, смешиваясь, переплетаясь тканями. Они перешагнули через эту кучу даже не глядя, не замечая, не останавливаясь. Толчок – и они ввалились в спальню. Широкую, тёмную, с высокими окнами и балдахином, который колыхался от сквозняка. Антиной опустился на край кровати, медленно, не разрывая поцелуя, потянув Телемаха за собой. Тот шагнул, качнулся, и оказался на его коленях, грудью вжимаясь в чужую грудь. – Так удобно? – выдохнул Антиной ему в губы. Антиной, не дожидаясь ответа, довольно усмехнулся, и потянул рубашку Телемаха вверх, из-под корсета, который всё ещё стягивал талию. Телемах дёрнулся, помогая, выгибаясь, и через секунду рубашка полетела куда-то в темноту. – Теперь ты, – сказал Телемах, дёргая за остатки его рубашки. Антиной послушно приподнялся, давая стянуть ткань с плеч. Рубашка присоединилась к кафтанам где-то на полу. Телемах сидел на нём растрёпанный, в одном корсете, с голыми плечами и бешеной темнотой в глазах. Смотрел сверху вниз, тяжело дышал. Телемах аклонился, поцеловал. Коротко, зло, кусая нижнюю губу. Антиной выдохнул в ответ, положил ладони на голую спину, провёл вниз до талии, сжал, руки его снова скользнули по спине, сжали ягодицы, притягивая ближе, хотя ближе уже некуда. Телемах дёрнулся. Не отстраняясь – наоборот, вжимаясь сильнее. И вдруг резко толкнул Антиноя в грудь. Антиной упал на спину, руки взметнулись, чтоб удержать, но Телемах уже был сверху, на его бёдрах, удобно устраиваясь, придавливая весом. Телемах смотрел на него сверху – хищный, красивый до невозможности. Рука его скользнула вниз, между их телами, нащупала пряжку чужого ремня. Щелчок – и ремень распустился. – Так торопишься? – спросил Антиной хрипло. – Полгода. – Телемах дёрнул ремень, вытягивая из петель. – Сам же говорил, что считал дни. – Сто восемьдесят четыре дня. – А ночей? – Столько же. – Плохо считал. – Телемах наклонился, куснул его ключицу. – На одну меньше. – Какую? – На эту. Телемах медленно наклонился, глядя в глаза. Поцеловал коротко, пробуя. Ещё раз – дольше, смелее. Антиной отвечал, но не торопил. Ждал. Знал, что Телемах не любит, когда торопят. Рука Телемаха скользнула вниз по его груди – по горячей коже, по дорожке волос, уходящей под расстёгнутые брюки. Пальцы нащупали край ткани, нырнули под неё и сомкнулись и медленно, легко сомкнулись. Почти невесомо. Антиной выдохнул сквозь зубы. Бёдра дёрнулись вверх, навстречу, но Телемах не добавил давления – только провёл большим пальцем по влажной головке, дразня, мучая. Телемах довольно улыбнулся и повторил движение. Медленнее. Смакуя. Пальцы Антиноя вцепились в его бёдра там, где кожа была горячей и влажной от пота. Дёрнули, притягивая ближе, но Телемах не дался – остался сидеть, чуть приподнявшись, сохраняя дистанцию. – Не торопись, – прошептал он. – Ты меня убьешь. – Посмотрим. Вторая рука Телемаха потянулась к завязкам корсета, но Антиной перехватил его запястье. Сам рванул ленты – резко, нетерпеливо, почти срывая. Корсет распустился, упал между ними тяжелой тканью. Телемах выдохнул свободнее и остался совсем голым, в лунном свете, красивый до рези в глазах. Антиной смотрел на грудь, на живот, где остались красные, сильно заметные следы после утянутого корсета, на то, как тени ложатся на ключицы. – Нравится? – спросил Телемах тихо. Вместо ответа Антиной дёрнул его вниз, притягивая к себе, впиваясь в губы жадным поцелуем. Руки его шарили по голой спине, сжимали, гладили, спускались ниже, на ягодицы, сжимали их, притягивая ближе. Телемах отвечал жадно, кусая, не давая дышать. И одновременно рука его продолжала двигаться всё так же ритмично, умело, доводя до исступления. – Хватит, – выдохнул Антиной в поцелуй. – Не хочешь? – Хочу. Иначе. – Чего ты хочешь? Антиной рванулся, дотянулся до тумбочки – пальцы нашарили маленькую баночку, знакомую, тяжелую Антиной открыл крышку и тут же запахло травами, чем-то терпким, сладковатым, чуть дурманящим. Антиной окунул пальцы в масло. Телемах приподнялся на коленях, давая доступ – шире, открытее. Руки его уперлись в грудь Антиноя, готовые держать равновесие. Глаза смотрели в глаза – тёмно, тяжело. Первый палец вошел медленно. Медленнее, чем обычно. Антиной смотрел на лицо Телеиаха — как дёрнулись скулы, как сжались губы, как расширились зрачки. – Холодно, – выдохнул Телемах. – Придётся немного потерпеть. – усмехнулся Антиной, ускоряя движения. Второй палец вошел легче – масло сделало свое дело. Телемах качнулся вперёд, насаживаясь глубже, и замер. Дыхание сбилось, грудь вздымалась часто-часто. Его пальцы на груди Антиноя заметно дрожали. – Нравится? – спросил Антиной тихо. – Ещё. – Не торопись. – Я не... – Телемах запнулся, потому что пальцы внутри согнулись, растягивая, находя нужное место. – Я не тороплюсь. – А что ты делаешь? Телемах качнулся снова – навстречу, глубже, сильнее. Пальцы Антиноя двигались внутри ритмично, уверенно, не останавливаясь. Третий вошел тяжелее – туго, почти больно. Телемах выгнулся, запрокинул голову, закусил губу до крови. На лбу выступила испарина. Антиноя смотрел на эту дугу шеи, на дёргающийся кадык, на грудь, вздымающуюся всё чаще. Красиво. Безумно красиво. – Терпи, – прошептал он. – Я терплю. – Ещё немного. – Ты говорил так полчаса назад. – Я врал. Телемах рассмеялся коротко и хрипло, и тут же всхлипнул, потому что пальцы внутри надавили именно туда, откуда по телу рассыпались искры. Ноги его подкосились – он качнулся вперед, теряя равновесие, и рухнул на грудь Антиноя, утыкаясь лицом в его шею. Антиной не остановил движения пальцев. Телемах жался к нему всем телом, грудью, животом, бёдрами. Равно дышал в шею, сбиваясь на каждом толчке. Руки Телемаха судорожно вцепились в плечи Антиноя. Ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы. Антиной не замечал. Смотрел на его макушку невидящими глазами, чувствуя только жар чужого тела, запах пота и масла, тихие всхлипы у уха. Телемах приподнял голову, посмотрел в глаза. В лунном свете лицо его было диким, красивым, безумным. Глаза блестели, губы были мокрыми и припухшими, на щеках – следы слёз или пота, непонятно. – Ты издеваешься, – прошептал он. – Немного. – Зачем? – Чтоб запомнил. – Я и так... Он не договорил. Потому что пальцы внутри согнулись – надавили снова, сильнее, точнее. Телемах дёрнулся, вскрикнул, и закусил кулак, глуша звук. Тело его выгнулось дугой, бёдра дёрнулись, ища большего. Пальцы внутри двигались медленно, глубоко, доводя почти до грани. Телемах всхлипывал в шею Антиноя, кусал губы, пытаясь сдержать звуки, и не мог. Тело жило своей жизнью – бёдра подрагивали, мышцы сжимались вокруг чужих пальцев, и каждый толчок отдавался искрами под веками. – Антиной, – хрипло промычал Телемах в шею. – Вытащи. – Уверен? Телемах несколько раз кивнул, прижимаясь ближе. Антиной замер. Пальцы замерли глубоко внутри. Телемах дёрнулся от этого – от невозможности движения, от пустоты, которая должна была наступить. – Вытащи, – повторил он. – Я сам. Медленно, очень медленно пальцы начали выходить. Телемах чувствовал каждый миллиметр – как растянутые мышцы сжимаются, как пустота заполняет тело, как хочется вернуть их обратно. Всхлипнул снова – громче, почти жалобно. Пальцы вышли совсем. Телемах дрожаще выдохнул и приподнялся на руках, глядя в глаза Антиноя. – Помоги, – выдохнул он. – Чем? – Направь. Антиной понял. Руки его легли твёрдый, пульсирующий член, направили к входу, приставили головку к растянутому отверстию. Телемах приподнялся выше, нависая, глядя в глаза. А затем медленно опустился. Сантиметр. Ещё. Головка вошла туго, горячо, почти больно. Телемах замер, привыкая. Дышал рвано, часто. Затем он опустился ниже. Ещё. Ещё. Член входил глубже, медленно растягивая, заполняя. Их общий стон слился в один, когда он опустился до конца. Телемах замер, сидя на нём, чувствуя, как пульсирует член глубоко внутри. Антиной замер под ним, вцепившись пальцами в его бедра, боясь дышать. – Доволен? – выдохнул Антиной. Телемах пьяно улыбнулся, упираясь руками в крепкую грудь. – Да. – Двигайся. Телемах качнул бёдрами. Медленно, пробуя. Член двинулся внутри скользко и глубоко, задевая то самое место. Телемах всхлипнул, запрокинул голову. – Ещё, – выдохнул Антиной. Телемах качнулся снова. Сильнее. Ритмичнее. Бёдра его двигались медленно, но уверенно, находя темп, находя глубину, находя то, от чего темнело в глазах. Антиной смотрел на него снизу – на эту дугу шеи, на грудь, вздымающуюся часто, на темные волосы, разметавшиеся по плечам. И не мог насмотреться. Бёдра Телемаха покачивались, то поднимаясь почти до конца, то опускаясь снова, принимая в себя целиком, до самого основания. Руки Телемаха вцепились ему в плечи судорожно, до синяков. Дыхание сбивалось, срываясь на всхлипы при каждом толчке. Ноги дрожали всё сильнее, всё заметнее. Кожа блестела от пота в лунном свете, мышцы живота напрягались и расслаблялись в такт движениям. Движения становились всё более рваными. Терялся ритм, терялась глубина. Телемах всхлипывал громче, пытаясь удержать темп, но ноги предательски подкашивались. Колени дрожали всё сильнее, бёдра ходили ходуном, не в силах больше контролировать движения. Всхлип. Ещё один. Тело дёрнулось, теряя равновесие. Телемах замер на секунду, пытаясь перевести дыхание, но мышцы уже не слушались. Он качнулся вперёд, едва не рухнув на грудь Антиноя, и всхлипнул громко, почти жалобно. Антиной перехватил его за бедра. Сильно, властно, пальцы впились в кожу, наверняка оставляя синяки. Рванул вверх, переворачивая, и Телемах оказался на спине, распластанный на сбитых простынях, тяжело дышащий, мокрый, дрожащий. Антиной навис сверху. Развел его ноги шире, почти до боли в суставах. На секунду замер, глядя в глаза – тёмные, влажные, с огромными зрачками, заполнившими всю радужку. И вошёл одним движением. Глубоко, резко, до самого конца. Телемах выгнулся дугой, голова теперь была запрокинута, пальцы вцепились в простыни. Из горла вырвался хриплый, протяжный стон, сорвавшийся на всхлип в конце. Тело его приняло чужой член целиком, мышцы сжались вокруг него, пульсируя. Антиной начал двигаться. Ритмично, сильно, вбиваясь глубоко, до отказа. Бёдра его ходили ходуном, член входил и выходил, растягивая, заполняя, находя то самое место при каждом толчке. Кожа шлёпала о кожу, влажная, скользкая. Телемах выгибался навстречу каждому толчку. Руки его метались – вцеплялись в простыни, потом в плечи Антиноя, царапали спину, снова хватались за простыни. Пальцы не находили места, сжимались и разжимались в бессилии. Громкие, хриплые стоны срывались с губ непрерывно. Телемах забыл, где они, кто может услышать. Был только Антиной, только эти толчки, от которых темнело в глазах и рассыпались искры под веками. Голос срывался, переходил в хрип, в всхлипы, в бессвязные звуки. Телемах закусывал губу, пытаясь сдержаться, и тут же снова вскрикивал, потому что член внутри надавливал именно туда, откуда по телу разбегалась судорога. Антиной добавил темпа. Быстрее, жёстче, почти грубо. Вбивался в него с такой силой, что кровать скрипела в такт, голова Телемаха вжималась в подушку, а по телу пробегала дрожь от пяток до затылка. Телемах выгибался всё сильнее. Пальцы ног поджались, впиваясь в простыни. Живот ходил ходуном, мышцы сводило от напряжения. Он чувствовал, как внутри нарастает что-то горячее, нестерпимое, требующее выхода. Антиной наклонился ниже, почти нависая над ним. Дышал тяжело, сбито, пот капал с его груди на грудь Телемаха, стекая по белоснежной коже. Руки сжимали бёдра так сильно, что на коже наверняка останутся синяки. Телемах кончил первым. Выгнулся дугой, запрокинул голову, из горла вырвался долгий, хриплый стон, перешедший в серию всхлипов. Тело его сжалось вокруг члена Антиноя, пульсируя, зажимая в тиски. И через секунду Антиной дёрнулся, замер, выдохнул глубоко, толчками изливаясь внутрь. Телемах замер под ним. Дышал часто, рвано, грудью, не в силах выровнять дыхание. Глаза были закрыты, ресницы мокрые от слёз, на щеках блестели влажные дорожки. Грудь вздымалась и опадала, пальцы всё ещё сжимали сбитые простыни. Антиной выдохнул, уткнувшись лицом в мокрую шею. Слизал пот, поцеловал пульсирующую жилку. Телемах чувственно дёрнулся, не отстраняясь. Только всхлипнул тихо, когда член внутри дёрнулся в последний раз. Они лежали так долго. Сплетённые, мокрые, дрожащие от пережитого. Луна светила в окно, рисуя полосы на их телах, пока они совсем медленно и размеренно разговаривали, засыпая.

***

Антиной проснулся от лёгкого прикосновения к груди. Не сразу понял, где он, что за свет заливает комнату – солнечный, утренний, совсем не похожий на вчерашний лунный. Антиной опустил взгляд. Телемах лежал, уткнувшись носом ему в грудь, растрёпанный, сонный, с припухшими после вчерашнего губами. Тёмные кудри разметались по плечам и груди Антиноя, щекоча кожу. Палец его двигался лениво, рассеянно – выписывал круги, спирали, какие-то закорючки, смысла которых не понять. Антиной молча смотрел за этим, не желая спугнуть момент. – Не спишь? – спросил Телемах тихо, не поднимая головы. – Уже нет. – Я разбудил? – Не жалею об этом. Телемвух сонно хмыкнул. Палец его продолжал двигаться, теперь чертил что-то похожее на вензеля. – Который час, как думаешь? – Раннее утро. – Антиной посмотрел на окно, на золотистый свет. – Очень раннее. – Значит, ещё можно не вставать. – Можно. Телемах глубоко вздохнул. Прижался щекой к груди Антиноя, слушая сердце. Палец замер на секунду и снова пополз по коже – теперь вниз, по рёбрам, к животу. – У тебя сердце стучит, – сказал он задумчиво. – Оно у всех стучит, – сонно ответил Антиной. – И что? – Громко. Антиной улыбнулся одними уголками губ. Провел ладонью по его спине – лениво, сонно, просто чувствуя кожу под пальцами. – А ты что будешь делать сегодня? – спросил Телемах. Антиной помолчал. Пальцы его перебирали тёмные кудри, накручивали на палец, распускали. – Наверное, поеду к отцу. Надо решить вопросы с имением. – Далеко? – Верст сорок. – Надолго? – Дня на три. – Антиной запнулся. – Может, на четыре. Телемах замолчал. Палец его замер на груди Антиноя прямо там, где билось сердце. – А потом? – спросил он тихо. – Что потом? – Потом куда? Антиной понял вопрос, но не ответил сразу – гладил его по спине, чувствуя, как напряглись мышцы под кожей. – Ты же знаешь, – сказал он наконец. – У меня служба. Мне в полк через неделю. – Я знаю. – И ты... – Знаю. – Телемах поднял голову, посмотрел на него. В утреннем свете глаза его были светлее, чем ночью. – Твои дела, мои дела. Всё как всегда. – Ты злишься? – Нет. – Телемах усмехнулся криво, безрадостно. – Я привык. Антиной перехватил его лицо ладонью. Большой палец провел по скуле, по нижней губе. – Я вернусь, – сказал он тихо. – Как только смогу. – Знаю. – Буду писать. – А я снова не буду получать этих писем? – Будешь. Я найду способ. Телемах смотрел на него долго. Очень долго. Потом вздохнул – и снова уткнулся носом в грудь, пряча лицо. – Три дня, – сказал он глухо. – Потом неделя. А потом неизвестно сколько. – Я вернусь, – повторил Антиной. – Я знаю. – голос Телемаха звучал приглушенно. – Просто... надоело ждать. Антиной молчал. Гладил его по спине, по плечам, по затылку. И вдруг замер. Посмотрел куда-то в сторону – на пол, где ворохом валялась их одежда. – Подожди, – сказал он тихо. Телемах поднял голову: – Что? Антиной потянулся. Медленно, стараясь не скинуть Телемаха с груди, дотянулся до своих брюк, вчера летевших на пол. Подтянул к себе. Зашарил рукой по карманам. – Ты что ищешь? – Телемах приподнялся на локтях, глядя на него с любопытством. – Сейчас. Антиной нащупал что-то в кармане. Замер на секунду. Потом повернулся к Телемаху. – Закрой глаза, – сказал он. – Что? – Закрой глаза. Телемах посмотрел на него с подозрением. В утреннем свете лицо его было сонным, но в глазах уже загоралось привычное любопытство. – Это ещё зачем? – Просто закрой. – Ты что-то задумал? – Закрой, – повторил Антиной тихо. – Пожалуйста. Телемах помедлил. Потом пожал плечом и всё же послушался. Опустил веки, длинные ресницы легли на щеки. Остался сидеть на коленях, голый, растрёпанный, с чуть приоткрытыми губами. Антиной смотрел на него мгновение, любовался. Потом взял его руку – левую, тонкую, с длинными пальцами. Медленно, очень медленно, надел кольцо на безымянный. Золото блеснуло в солнечном свете. Простое, гладкое, без камней – только тонкая полоска металла, тёплая от его руки. – Открывай, – сказал Антиной тихо. Телемах открыл глаза. Опустил взгляд на свою руку. Замер. Смотрел долго. Очень долго. На кольцо, на палец, на свою руку в руке Антиноя. Потом поднял глаза и в них было что-то, чему Антиной так и не смог подобрать названия. – Это... – голос сел. Телемах откашлялся. – Что это? – Кольцо. – Я вижу. – Телемах сглотнул. – Зачем? – Чтоб ты не забывал. – О чём? – О том, что я вернусь. – Антиной сжал его пальцы. – И о том, что ты не один. Телемах молчал. Смотрел на кольцо. Потом на Антиноя. Потом снова на кольцо. – Ты... – начал он и запнулся. – Ты понимаешь, что это значит? – Понимаю. – Нас могут... – Пусть. – Твоя семья... – Моя семья – это ты. Телемах снова замолчал. Пальцы его дрожали в руке Антиноя. На глазах выступила влага – не слёзы, так, предвестники. – И как я покажусь с ним перед своей семьёй? – как-то грустно выдавил из себя Телемах, хотя голос всё равно сорвался на смешок. – Будешь носить его под своими прелестными перчатками, которые ты так любишь, – ехидно продолжил Антиной. Телемах не весело рассмеялся, едва заметно шмыгнув носом. – Ты кретин, – выдохнул он наконец. – Знаю. – Полный кретин. – Знаю. – И я... – Телемах запнулся. Сглотнул. – Я.. – Что-что? Телемах посмотрел на него долго, открыто, без привычной брони. – Ничего, – сказал он тихо. – Ты сам всё знаешь. И потянулся к нему – поцеловал сам, впервые за это утро. Медленно, нежно, обещая всё сразу. Антиной отвечал. Руки его обхватили Телемаха за талию, притягивая ближе, вжимая в себя. Кольцо на пальце блестело в солнечном свете, переливалось тёплым золотом. Золотой рассвет только начинался, обещая их будущему ещё множество перемен.