Любовь по вызову

Бар плавал в янтарном полумраке, насквозь пропитанный чужими разговорами, надеждами и разбитыми сердцами, которые люди приносили сюда если не склеить, то хотя бы залить алкоголем образовавшиеся пустоты. Хенджин сидел на высоком барном стуле, вжавшись спиной в холодную кожаную обивку, и водил пальцем по влажному от конденсата стеклу, вычерчивая бессмысленные узоры, стирая их тут же подушечкой указательного пальца и начиная заново. — Я не понимаю, — выдохнул он, не поднимая глаз от стойки, проваливаясь в тоскливую хрипотцу, которая появлялась только когда рядом сидели те, перед кем не нужно было держать осанку, расправлять плечи и следить за собой. — В чем дело. Со мной. Я же… ну. Феликс, обхвативший ладонями высокий бокал с темным пивом, переглянулся с Чонином. Ян чуть заметно повел плечом, подтверждая: опять двадцать пять, та же пластинка, тот же заезженный треск иглы по винилу, который никто не догадался вовремя остановить. — Что ну? — Джисон покрутил соломинку в своем мохито, наблюдая, как листья мяты и мелко колотый лед кружатся в мутноватой жидкости, поднимаясь со дна медленным водоворотом и снова опускаясь вниз. — Красивый, умный, танцуешь так, что у людей колени подкашиваются. Хван, ты издеваешься? Ты реально сидишь тут и ноешь, что у тебя нет парня, при всем при этом? Хенджин поднял голову слишком резко, отчего барный стул опасно качнулся, и свет от низкой лампы над стойкой ударил ему прямо в скулы, высветлил золотую пыльцу на веках, подчеркнул идеальную линию бровей, родинку под правым глазом, и в этом освещении его лицо походило на античную маску: безупречную, холодную, высеченную из цельного куска мрамора рукой скульптора, одержимого идеей совершенства до такой степени, что он вдохнул в свое творение душу. — Вот это все, — сказал Хван с неожиданной злостью, ткнув пальцем в собственную щеку. — Вы думаете, я не знаю? Я каждое утро смотрю в зеркало, я вижу каждый миллиметр этого лица, который операторы ловят и тут же просят исправить светом, потому что в кадре должна быть идеальная картинка без единого изъяна, хотя я всего лишь фитнес-тренер и хореограф по совместительству, которого иногда снимают для инстаграма. Я вижу. Только это не я. Это обертка. А люди видят обертку, им этого достаточно, они не хотят разворачивать. Зачем? Красиво, зачем лезть внутрь, где, может быть, вообще ничего нет, пустота, вакуум, черная дыра, которая засасывает все хорошее. Чанбин, молча наблюдавший за происходящим с терпеливой усталостью человека, который уже не раз вытаскивал друзей из подобных разговоров и знал, что единственное спасение здесь дать выговориться до дна, отставил свой виски в сторону. — А ты пробовал дать шанс? — спросил он без давления. — Не ждать, пока кто-то подойдет и начнет раскапывать твою душу, боясь задеть что-то ценное, а самому сделать шаг? Взять инициативу в свои руки? — Да, — встрял Феликс, подаваясь вперед всем корпусом и едва не опрокидывая пиво локтем. — Подойти, улыбнуться, сказать: «Привет, я Хван Хенджин, и у меня внутри целая вселенная, хочешь посмотреть?» Или нет, погоди, это слишком длинно, в современных реалиях никто не будет слушать такие вступления, люди отвыкли от многосложных конструкций. Скажи короче: «Привет, я Хван Хенджин». Дальше твое лицо все сделает само. — В том-то и дело! — Хенджин стукнул ладонью по стойке и бокал с остатками белого вина жалобно звякнул. — Оно все делает за меня. Я стою, а оно работает. Я молчу, оно все равно работает. Я вообще ничего не делаю, просто дышу, существую, а люди уже тают, уже готовы отдать мне все, что у них есть, не спрашивая, нужно ли мне это вообще. А потом выясняется, что им не нужен я. Им нужна эта картинка. Фотография в рамочке. Чтобы поставить на полку и любоваться по вечерам, желательно в мягком приглушенном свете, который создает романтичное настроение и скрывает недостатки. А я дышу, понимаете? Я ем, сплю, хожу в туалет, у меня бывает ужасное настроение и немытые волосы, я могу проваляться весь выходной в постели, тупить в телефон и не отвечать на сообщения. Я задыхаюсь в этой рамочке. Чонин задумчиво вертел в руках салфетку, складывая ее пополам, потом еще раз, и еще, превращая аккуратный квадрат в мятый треугольник. Феликс завороженно следил за его длинными пальцами краем глаза, и между ними снова произошел какой-то молчаливый диалог. — Слушай, — Ян отложил измученную салфетку в сторону, туда, где уже скопилась небольшая коллекция таких же бумажных жертв. — Мы тут с Ликсом подумали. У меня есть идея. Не спрашивай, откуда я это знаю, почему я вообще об этом думал, просто выслушай и не перебивай хотя бы первые тридцать секунд. — Боже, только не надо меня сватать, — простонал Хенджин, закатывая глаза и откидываясь на спинку барного стула, отчего тот снова опасно качнулся, и Джисон машинально вытянул руку, готовый подхватить друга, если равновесие будет окончательно потеряно, — я не пойду на свидание вслепую, я не буду скачивать приложения для знакомств, я отказываюсь участвовать в каких-либо брачных реалити-шоу, даже если мне предложат главную роль и зарплату в десять раз больше моего обычного, и, ради всего святого, я не буду никому писать первым в директе. Я это уже проходил, спасибо, накрылось медным тазом, компот не удался, ингредиенты были отличные, но рецепт оказался бракованным. — Никто тебя не сватает, — терпеливо продолжил Чонин. — Я говорю о принципиально ином подходе. О высших силах. Джисон поперхнулся мятой, закашлялся, прижимая ладонь к губам, и мелкие зеленые листочки разлетелись по стойке, прилипая к влажному дереву и основанию бокала. — Высших силах? — переспросил он, вытирая губы тыльной стороной ладони и с подозрением глядя на Чонина, словно проверяя, не выпил ли тот чего покрепче вина, пока все отвлеклись на Хенджина и его бесконечные страдания. — Чонин, ты перегрелся? Может, тебе стоит взять пару выходных, съездить к морю, проветрить голову? Я серьезно, у нас был тяжелый месяц, у всех нервы на пределе, но предлагать магические ритуалы в качестве решения личных проблем… это уже перебор даже по нашим меркам. — Дай договорить, — Ян отмахнулся от него с легким раздражением, но в уголках губ уже появилась улыбка, которая появлялась у него всегда, когда он затевал что-то рискованное, граничащее с безумием, балансирующее на тонкой грани между гениальностью и полным идиотизмом. — Есть древняя практика. Суть в следующем. Если у человека хронически не ладится на любовном фронте, он может обратиться напрямую к богине любви. Принести дары, попросить о помощи. Хенджин смотрел на Чонина со сложным выражением лица, но в глазах горела крошечная искра любопытства, которая не желала гаснуть, сколько бы ее ни заливали вином и логикой. — К богине любви, — повторил он задумчиво. — То есть ты предлагаешь мне совершить языческий ритуал в двадцать первом веке. — А почему нет? — пожал плечами Чонин. — Все религии имеют один и тот же принцип: человек чего-то просит у высших сил. Здоровья, денег, удачи, спасения души, прощения грехов. Почему любовь хуже? Почему просить о любви стыдно, а просить о деньгах нормально? Почему мы готовы молиться неделями, чтобы нам повысили зарплату, но считаем идиотизмом потратить один вечер на то, чтобы попросить о человеке, который будет ждать тебя дома? — Потому что я не верю в богов, — Хенджин отвернулся обратно к стойке, рассматривая свое отражение в темной, полированной до зеркального блеска поверхности, — я вообще ни во что уже не верю. Ни в судьбу, ни в знаки, ни в то, что у всего есть причина и следствие. Я верю только в то, что вижу, что могу потрогать. А боги, если они и есть, давно уже отвернулись от таких, как я. У них наверняка есть дела поважнее, чем разбираться с любовными драмами. — А во что ты веришь? — тихо спросил Феликс. Хенджин молчал настолько долго, что Джисон перестал крутить соломинку, Чанбин замер с бокалом на полпути ко рту, даже бармен, протиравший соседний участок стойки, замедлил движения, прислушиваясь к чужой тишине. Чонин смотрел на друга не мигая, и Феликс положил ладонь ему на колено под стойкой, переплетая пальцы. — Я верю, — наконец собрался с мыслями Хенджин, — что если я перестану быть красивым, меня никто не заметит. Совсем. Пройдут мимо, как проходят мимо фонарного столба, мусорного бака или припаркованного велосипеда. Потому что внутри меня нет ничего особенного. Обычный человек со страхами и тараканами, с невротическими наклонностями и склонностью к самокопанию, привычкой грызть ногти, когда нервничаю, и забывать отвечать на сообщения, когда работаю. Кому нужен обычный человек? В мире, где каждый второй называет себя уникальным, особенным, единственным в своем роде. — Ты себя слышишь? — нахмурился Чанбин. — «Ничего особенного». Ты на работе зажигаешь зал так, что у них искры из глаз, не потому что ты отработал связки и упражнения, а потому что ты отдаешь им кусок себя, своей энергии, своей души, и они чувствуют это, даже если не могут объяснить словами. Ты… — Это работа, — устало оборвал Хенджин. — Это навык. И ему можно научиться, если достаточно долго и упорно заниматься, каждый день по двенадцать часов повторять одни и те же движения, пока они не перестанут что-либо значить. А душа или есть, какая-то особенная, своя, неповторимая, или ее нет вообще. И у меня, похоже, нет. Снаружи красивая обертка, внутри одна только пустота. — Прекрати, — Феликс коснулся его запястья и Хенджин вздрогнул, словно от электрического разряда. Ли, признаться, всегда его немного пугал способностью читать мысли. — Ты же знаешь, это неправда. Мы знаем, что это неправда. Твои родители знают, что это неправда. Прекрати врать самому себе, это уже не смешно. — Знаю, — согласился Хван со своей дурацкой привычкой соглашаться, чтобы не спорить и остаться наедине со своей пустотой, которая хотя бы не требовала от него быть кем-то другим. — Знаю, что вы так думаете. Но вы мои друзья. Вам по статусу положено так думать. Положено поддерживать, говорить правильные слова, делать правильные жесты. Это часть нашей работы, быть друг для друга опорой. И вы справляетесь блестяще, правда. Я ценю. Но это не отменяет того факта, что снаружи я могу быть кем угодно, а внутри остаюсь никем. Чонин вздохнул и отставил бокал в сторону, освобождая руки для более активной жестикуляции. — Хорошо, — сказал он, меняя тактику и заходя с другой стороны, — допустим, ты прав. Допустим, внутри тебя действительно пустота, вакуум, абсолютный ноль. Что ты теряешь, если попробуешь? Вот прямо сейчас, не дожидаясь подходящего момента, которого может и не наступить. Что ты теряешь, если совершишь самый бессмысленный поступок в своей жизни, который ни к чему не обязывает? Час времени? Немного достоинства? Часть своей гордости, которой ты и так уже готов пожертвовать, раз ноешь тут перед нами каждую встречу? Хенджин молчал, взвешивая каждое слово на внутренних весах, где на одной чаше лежали годы скептицизма и выработанной циничности, а на другой та самая искра, которая никак не желала гаснуть. — И что именно я должен сделать? — спросил он с усталым любопытством человека, которому уже нечего терять, кроме своей тоски. — Как выглядит этот твой ритуал призыва богини любви? Мне нужно раздеться и танцевать при свете луны? Принести в жертву невинного ягненка? Выпить кровь девственницы? — Гораздо проще, — Чонин широко улыбнулся. — Тебе нужно купить один предмет в круглосуточном магазине. Принести его домой, нарисовать круг, разложить дары и попросить. — Предмет, — эхом отозвался Хенджин, чувствуя, как внутри зарождается смутная, неопределенная тревога. — Какой еще предмет? Ян выдержал паузу, наслаждаясь моментом, смакуя его, как хорошее вино, которое нужно не глотать, а держать на языке, ощущая все оттенки вкуса. — Фаллоимитатор, — сказал он спокойно, словно речь шла о покупке зубной пасты или пачки печенья к чаю. — Она же богиня любви. Ей по статусу положены символы плодородия. Так исторически сложилось. Джисон, уже успевший сделать глоток своего мохито, издал звук, похожий на помесь кашля, удушья и истерического смеха, и уткнулся лицом в сгиб локтя, трясясь всем телом. Бармен замер с тряпкой в руке, изумленно смотря на странную компанию. Чанбин медленно поднес бокал ко рту, сделал большой глоток и так же медленно поставил его обратно, не проронив ни слова. — Фаллоимитатор, — повторил Хенджин, просто проверяя, существуют ли эти звуки в реальности или ему мерещится. — Ты предлагаешь мне пойти в секс-шоп. И купить фаллоимитатор. Для ритуала призыва богини любви. — В идеале большой, — добавил Чонин, добивая остатки Хенджинова самообладания. — Чтоб уж наверняка и богиня поняла, что ты не шутишь и серьезно настроен. Тебе нужна большая любовь. Значит, и символ должен быть соответствующий. Хван смотрел на друга немигающим взглядом, близкий к осознанию того факта, что его жизнь уже достигла такой степени абсурда, что единственный логичный выход из нее заключается в ритуале с фаллоиммитатором. — Большой, — сказал он, опрокидывая в себя бокал вина. Двенадцатый? Пятнадцатый? — Значит, большой. — Чем больше, тем лучше, — подтвердил Ян с видом эксперта, который всю жизнь только и делал, что изучал размерную сетку интимных товаров. — Это же богиня. Мелочиться перед лицом божества дурная примета. Вот тут все подробно расписано и я положил все нужное. Парень впихнул ему пакет и проследил, чтобы тот убрал его в сумку. — Господи, — выдохнул Джисон в сгиб локтя, — господи, Чонин, ты не представляешь, как я тебя люблю сейчас. Ты абсолютно безумен. Мы должны отлить твою голову в бронзе и установить на главной площади. — Успеется, — отмахнулся Чонин, не сводя глаз с Хенджина. — Ну что, Хван? Рискнешь? Или так и будешь до старости страдать по вечерам в барах? Хенджин молчал, и тишина длилась так долго, что Чанбин уже открыл рот, чтобы перевести разговор в другое русло, предложить разойтись по домам, выспаться и забыть этот вечер как страшный сон, но Хван вдруг резко сдвинул бокал в сторону и слез с барного стула. — Я пошел, — сказал он коротко, накидывая пальто. — Куда? — Феликс подался вперед с искренним беспокойством. — В секс-шоп, — Хенджин, беря сумку, говорил так, будто сообщал, что зайдет в супермаркет за молоком. — Вы сказали, круглосуточный, да? Значит, работает. И, не дожидаясь ответа, он шагнул к выходу, раздвинул тяжелую портьеру плечом и вышел в ночь, оставляя за спиной четыре ошарашенных лица. — Ну вас к черту, — Чанбин покачал головой и тоже встал со стула, оставляя на столе деньги за себя и Хенджина. — Хан, пошли домой, нам рано вставать. Быстро допив мохито, Джисон надел пуховик, с надеждой оглядываясь на выход, но Хван не возвращался. Вздохнув, он помахал друзьям рукой и двинулся следом за другом. — Ты отыграл безупречно, — вдруг раздалось мурлыканье над ухом Чонина. Мочки коснулся длинный раздвоенный язык, посылая мурашки по телу. — Похоже, он и правда сильно страдает без любви, раз вылакал столько вина и послушал тебя. Ян встретился с парнем взглядом, вздрагивая от красных искорок в глазах возлюбленного, к которым еще не привык даже спустя год. — Ты уверен, что это хорошая идея? Он тебя не убьет? — с беспокойством спросил он, положив руку на чужое колено. — Хо? Убьет, конечно. Но он слишком давно один, ему не помешает встряхнуться, — Феликс невинно захлопал ресницами. — В конце концов, я расписал все, что он любит, так что он оценит дары. И Хенджина… я уверен, тоже.

***

Ночь встретила Хвана холодом и сыростью, которая пробиралась под воротник и забивалась в рукава, несмотря на все слои одежды и шарф, намотанный до самого носа. Хенджин запахнулся плотнее и быстрым шагом двинулся вдоль по улице, сверяясь с картой на телефоне, где маленький зеленый маркер обозначал цель путешествия. Спустя всего пару минут стеклянная дверь секс-шопа распахнулась перед ним. Внутри оказалось просторно: ровный белый свет лился с потолка, отражаясь в глянцевых поверхностях стеллажей, на которых аккуратными рядами выстроились разноцветные упаковки, флаконы, коробочки и предметы, чье назначение можно было определить лишь приблизительно, по смутным очертаниям и намекам на функциональность. За прилавком сидел парень лет двадцати пяти, с усталыми глазами и выражением явной скуки. Он поднял взгляд на вошедшего, скользнул им по дорогому пальто, идеально уложенным волосам, по лицу, и в этом взгляде не мелькнуло ни искры интереса. Только безразличие человека, который за свою ночную смену перевидал столько странных личностей, что еще одна такая уже не могла ни удивить, ни растрогать. — Доброй ночи, — вежливо поздоровался консультант. — Ищете что-то конкретное или хотите просто осмотреться? — Мне нужен… — Хенджин запнулся, совершенно не понимая, как формулировать запрос, когда тебе нужен дар для подношения богине любви, которую ты собираешься призвать в собственной спальне. — Мне нужен фаллоимитатор. Большой. Очень большой. Продавец моргнул один раз, второй, и на его лице проступило выражение, из-за которого Хван захотел провалиться сквозь пол прямо в подвал, в систему вентиляции, в канализацию, куда угодно, лишь бы не видеть эту снисходительность и плохо скрываемое веселье. — Похоже, кто-то перебрал сегодня, — сказал он без злобы. — Свидание не задалось? Или, наоборот, задалось, и теперь нужно срочно добить успех? — Ни то ни другое, — Хенджин говорил отрывисто, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Это для ритуала. Для призыва богини любви. Ей нужно подношение. Продавец смотрел на него изучающим взглядом, и в глубине зрачков плясали смешинки, которые он даже не пытался погасить профессиональной вежливостью. — Для призыва богини, значит, — протянул он медленно. — Ага. Ну да. Конечно. Самый распространенный повод в нашей практике, надо сказать. Только сегодня третий. Один парень брал точно такой же для защиты от сглаза, представляете? Говорит, бабка научила. А другой для привлечения удачи в бизнесе. Вы вообще не стесняетесь, да? — Я не пьян, — сказал Хенджин, и это было правдой только наполовину, потому что вино все еще бродило в крови, притупляя чувство реальности и снижая порог социальных запретов. — И мне действительно нужен фаллоимитатор. — Ну, большой у нас есть, — продавец с трудом подавил усмешку и жестом пригласил Хенджина следовать за ним в дальний конец зала, где стеллажи становились выше, а освещение чуть приглушеннее. — Раз большой, значит, нам сюда. Вот, смотрите. Это классика, бежевый, телесный, среднестатистический, если можно так выразиться. Это с эффектом венозности, для любителей реализма. Это с подогревом, последняя модель, на ощупь как настоящий, даже некоторые обманываются, приходят потом менять на обычный, говорят, слишком реалистично, неуютно себя чувствуют. А это… Он извлек с полки коробку, на которой красовалось нечто, заставившее Хенджина сначала широко распахнуть глаза, а потом судорожно сглотнуть. Предмет, покоившийся на черном бархатном ложе, имел насыщенный фиолетовый цвет с легким перламутровым отливом, переливающийся в искусственном свете магазина всеми оттенками от лавандового до почти черного. Его габариты сложно было назвать иначе, кроме как впечатляющими, вселяющими одновременно трепет и благоговейный ужас. Хван вытянул руку и приложил ладонь к коробке, сверяя размеры. Расстояние от локтя до кончика среднего пальца, оказалась на добрых два сантиметра короче этого фиолетового чуда силиконовой инженерии, а в обхвате оно было таким, что для полноценного использования, наверное, требовалась серьезная предварительная подготовка, специальные упражнения и, возможно, благословение того же божества, которому Хенджин собирался его принести. — Это наша гордость, — продавец говорил с интонациями экскурсовода, представляющего туристам главную достопримечательность города, — премиальный медицинский силикон, семь режимов вибрации с индивидуальной регулировкой интенсивности, полная водонепроницаемость с возможностью погружения на глубину до трех метров. В комплекте зарядное устройство и подарочный мешочек из натурального шелка с вышивкой. Хенджин смотрел на изделие, и чувствовал, как внутри разрастается непоколебимая уверенность, не имеющая ничего общего ни с логикой, ни со здравым смыслом. Да. Именно это. Потому что если он уже решился на этот шаг, если он уже здесь, в круглосуточном секс-шопе, посреди ночи, с остатками выпитого вина в крови и пульсирующей надеждой в груди, то нечего мелочиться, экономить и стесняться. — Беру, — Хван кивнул. — Сколько? Продавец назвал сумму, и Хенджин, не моргнув глазом, приложил карту к терминалу, наблюдая, как на экране загорается зеленая галочка одобрения транзакции. Ему было все равно, сколько это стоит, потому что разве можно измерить деньгами право попросить у вселенной то, чего ты хочешь больше всего на свете? Разве можно оценить в вонах почти невесомую надежду, которая только что, прямо сейчас, в эту самую секунду, начала прорастать где-то в районе солнечного сплетения, пуская тонкие, бледные корешки в измученную одиночеством душу? — Упаковывать буду, или так пойдете? Могу наклеить бант, — продавец уже утратил к происходящему всякий интерес, снова превратившись в усталого ночного работника, для которого покупка огромного фаллоимитатора пьяным (или, как утверждал клиент, трезвым, но кто ж ему поверит) красавчиком была всего лишь рядовым событием очередной ничем не примечательной смены. Покачав головой, Хенджин взял в руки пакет, ощущая его немаленький вес. — Удачи, — бросил продавец в спину, когда покупатель уже направился к выходу. — Богине вашей. Пусть не разочарует. — Спасибо, — ответил Хван, не оборачиваясь. На улице ветер усилился, задувая под шарф, но Хенджин почти не чувствовал холода, внутри него полыхало пламя, не оставляющее места ни для страха, ни для сомнений. Он сжимал в руке пакет, и каждый его шаг по заснеженному тротуару был шагом навстречу чему-то пугающему и манящему одновременно. Дома он не стал включать свет, успев прочитать в лифте, что потребуется почти полная темнота. Хван прошел в спальню, чувствуя знакомые запахи квартиры: чистый хлопок постельного белья, который он сменил позавчера, древесные ноты парфюма, оставшегося на вешалке с утра, едва уловимую горчинку кофе, сваренного и недопитого перед уходом на встречу с друзьями. Коробка опустилась на прикроватную тумбу, и Хенджин замер на мгновение, собираясь с мыслями и с остатками той смелости, что привела его сюда. Круг. Ему нужен круг. Он опустился на колени прямо посередине комнаты, провел ладонью по темному паркету и задумался. Чем рисовать? Заглянув в пакет Чонина, он вытряхнул содержимое и внимательно оглядел каждый предмет. Помимо записки внутри было несколько кусков мела, стеклянная банка с ароматизированной свечой, связка тонких и черных, а также золотой браслет и маленькая бутылка хорошего вина. Вздохнув, Хенджин вернулся к листку и пригляделся к тому, что нужно было нарисовать. К счастью, у него были к этому способности, так что он без сомнения взял мелок и начал чертить на полу ровную, идеальную окружность, стараясь, чтобы не было зазоров и неровностей. В этом монотонном, почти медитативном занятии было что-то успокаивающее, отсекающее все, что мешало сосредоточиться на главном. Он не думал о том, что скажут друзья, если узнают, что он действительно пошел в секс-шоп и купил огромный фаллоимитатор для подношения богине. Не думал ни о чем, кроме линии, которая замыкала пространство и отделяла обычный мир от мира сакрального, где его просьба будет услышана. Круг получился ровным, чуть больше метра в диаметре, чтобы вместить дары и саму богиню. Он разогнул спину, чувствуя, как затекли колени, и оглядел свою работу с тихим удовлетворением. В центре круга Хван положил шелковый мешочек, аккуратно расправил ткань, открывая фиолетовое содержимое лунному свету, пробивающемуся сквозь неплотно задернутые шторы. Дальше была очередь свечей, которые он зажигал против часовой стрелки. Наконец, когда все приготовления были закончены, парень замер. Как там Чонин говорил? Искренне, от сердца. Хенджин опустился на колени на холодный пол и закрыл глаза. — Я не знаю, как к тебе обращаться, — начал он тихо. — Афродита, Венера, или у тебя здесь, в Сеуле, другое имя, которое я не знаю и, наверное, не имею права знать. Я вообще не уверен, что ты существуешь. Но если ты есть… если ты слышишь… если у тебя есть хоть минута среди всех тех миллионов просьб, что сыплются на тебя каждый день… Он замолчал, собирая слова в предложения, чувства в фразы, осколки разбитого сердца в единое, цельное послание, которое должно было преодолеть расстояние между двадцать третьим этажом сеульской высотки и неведомыми чертогами, где обитают боги. — Я устал, — выдохнул Хенджин, и в этом выдохе растворилось все, что он копил в себе из-за выматывающего одиночества среди тысяч людей. — Я очень устал просыпаться один. Устал засыпать один. Устал есть один, смотреть фильмы один, встречать рассветы и провожать закаты в компании собственного отражения в зеркале, которое улыбается мне с утра, а вечером выглядит таким же уставшим и пустым, как я сам. Фиолетовый силикон тускло мерцал в лунном свете, отбрасывая на стену причудливую тень, похожую на странный, фантастический цветок. Хенджин смотрел на него и видел символ своего отчаяния. — Я принес тебе это, — он коснулся пальцами гладкой поверхности. — Потому что мне нужна большая любовь. Настоящая. Чтобы я перестал быть собой прежним и стал кем-то новым, половиной целого, частью «мы». Чтобы было с кем делить утро и вечер, радость и усталость, успехи и провалы. Чтобы было кому рассказать, что сегодня случилось на работе, и чтобы этому человеку было не все равно. Чтобы было кого ждать и кто ждал бы меня. Чтобы я наконец перестал быть просто красивой картинкой и стал любимым и любящим человеком. Он замолчал, чувствуя, как слезы обжигают глаза, подбираются к ресницам, готовые пролиться в любой момент. Хенджину казалось, что он плывет в этой темноте, окруженный безмолвием, которое внимает каждому его слову. — Я не знаю, работает это или нет, — сказал он шепотом. — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, есть ли ты вообще. Но я прошу. Пожалуйста. Если считаешь, что я достоин, то пошли мне человека, который увидит не мое лицо, а мою душу. Которому не нужна будет идеальная картинка. Который останется, даже когда я сломаюсь и упаду. Он протянул руку и коснулся бутылки вина, на горлышке которого висел браслет. — Это все, что я могу тебе дать, — сказал он. — Не знаю, достаточно ли этого. Не знаю, правильно ли это. Но больше у меня ничего нет. Только эта дурацкая надежда, от которой я никак не избавлюсь, сколько бы вина ни выпил, сколько бы ни убеждал себя, что никому не нужен. Она все равно возвращается. Каждое утро. Каждую ночь. И я устал с ней бороться. Я сдаюсь. Я прошу. Хенджин сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Лунный свет сместился, скользнул по его лицу, по сжатым в тонкую линию губам, мокрым дорожкам на щеках, которые он даже не заметил. Где-то далеко, за стенами квартиры, стенами дома, за пределами этого круга и этой ночи, гудел город, жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из тысяч его спален только что произошло нечто, что могло изменить все. Или ничего. Хван вздохнул, чувствуя как внутри разливается горькая пустота. Чонин просто разыграл его, подшутил над вечными страданиями, наивной верой в чудеса, тем, что он, взрослый человек, повелся на этот идиотский спектакль с богиней любви и фаллоимитатором размером с собственную руку. Он потянулся к краю круга, чтобы стереть его и тут свечи дрогнули. Хенджин замер, не завершив движения, и смотрел как огоньки одновременно качнулись в одну сторону, пригнулись к самым фитилям, почти касаясь растопленного воска, и выпрямились обратно. Откуда тут ветер? Хенджин поднялся с пола, чувствуя, как затекшие колени простреливает острой болью, и на негнущихся ногах направился к окну, вытянув вперед руку, чтобы нащупать в темноте холодную алюминиевую ручку. Пальцы коснулись металла, надавили, проверяя плотность прилегания и… окно было закрыто. Наглухо, на все три замка, которые он собственноручно защелкнул перед уходом в бар, потому что февраль в Сеуле не терпит сквозняков и беспечного отношения к отоплению. Но ветер дул. Он чувствовал его на своей коже. Ледяной, колючий, пронизывающий до самых костей, пробирающийся под одежду, кожу, мышцы и ребра, к самому сердцу. Хенджин поежился, обхватил себя руками за плечи, пытаясь сохранить остатки тепла, и медленно, с противной дрожью в коленях, повернулся обратно. В центре круга стоял парень. Он стоял в самом сердце окружности, на том самом месте, где сиротливо мерцал фиолетовым боком фаллоимитатор, который теперь валялся в стороне, отброшенный неведомой силой к самому краю. Парень был на полголовы ниже Хенджина, а может, и меньше, но в том, как он стоял, расправив плечи, вздернув подбородок, сощурив глаза, чувствовалась такая непререкаемая власть, что рост переставал иметь хоть какое-то значение. Кожаные штаны облегали его бедра, тускло поблескивая в неверном свете свечей, сидевшие так, будто были сшиты специально для него из шкуры существа, которое уже никогда не сможет пожаловаться на свою участь. Широкие портупеи крест-накрест опоясывали голый торс, переплетались на груди и спине, спускались к поясу, и в этом переплетении черной кожи и бледной кожи было что-то первобытное, хищное, пугающе красивое. Длинные огненные волосы тяжелыми волнами огибали плечи, переливаясь всеми оттенками от медного до кроваво-алого. На голове проступали черные рога, на вид настолько острые, что ими наверняка можно было причинить вред. Лицо у парня было непроницаемым, как гладь замерзшего озера. Бледная кожа без единого намека на несовершенство, отливала фарфоровым блеском в полумраке спальни. Черные глаза, в которых тонул свет и исчезало время, смотрели на Хенджина с ледяным, оценивающим спокойствием. Губы, чуть тронутые неестественной краснотой, были плотно сжаты в ровную линию. А пальцы заканчивались черными когтями, поблескивающими, как полированный обсидиан. Парень медленно обвел взглядом комнату, скользнув по разбросанной одежде, дрожащим свечам, круге на полу и фиолетовому силикону, откатившемуся к самому краю, и наконец остановил немигающий взгляд на лице Хвана. — Ты кто такой? — спросил парень с легкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежал табун ледяных мурашек. — И как ты вообще смог меня вызвать? Хенджин смотрел на незваного гостя, открыв рот, и чувствовал, как мозг судорожно перебирает варианты объяснений, отказываясь принимать единственно возможный. Галлюцинация. Переутомление. Ему срочно нужно проспаться, протрезветь, показаться врачу, выпить успокоительное, прекратить пить вино по вечерам, сменить работу, уехать в деревню, выращивать рис, завести собаку, три кошки, аквариум с рыбками… лишь бы перегруженное сознание перестало подкидывать ему такие реалистичные и пугающе настоящие миражи. — Как Вы… — собственный голос показался Хенджину чужим. — Как Вы проникли в мою квартиру? У меня домофон, кодовый замок на входной двери, еще три замка на самой двери, сигнализация, я все проверял, здесь невозможно открыть ничего без ключа, я… Парень иронично приподнял бровь и медленно, с подчеркнутой демонстративностью, опустил взгляд вниз. — Это, — сказал он, ткнув носком ботинка в сторону линии, — круг призыва. Пусть я совершенно не понимаю, как у тебя, обычного человека, без подготовки и посвящения, вообще хватило сил и умений пробить защиту между мирами и выдернуть меня сюда, когда у меня, между прочим, были планы. Серьезные планы. Неотложные. Но ты, видимо, очень хотел, раз смог провернуть такое. Хенджин моргнул. Еще раз. Еще. Потом часто-часто захлопал ресницами, пытаясь стряхнуть наваждение, разогнать туман, вернуть комнате обычный вид без огненноволосых парней в кожаных портупеях и с черными глазами без белков. — Я перебрал с алкоголем, — сказал он вслух, потому что иногда проговаривание проблемы помогает ее решить. — Я слишком много выпил сегодня, и теперь у меня галлюцинации. Очень качественные, детализированные, с эффектом полного погружения. Это пройдет. Нужно просто поспать. Или выпить еще, чтобы поймать обратную сторону и провалиться в нормальный сон без сновидений. Да. Точно. Еще вина и все будет хорошо. Он протянул руку к бутылке, которую так и не открыл, потому что для ритуала ему хватило просто присутствия дорогого алкоголя рядом с символом плодородия, и почувствовал, как ледяные пальцы с острыми когтями сомкнулись на его запястье. — Трезвый ты или пьяный, — голос парня звучал раздраженно, с нотками плохо скрываемого нетерпения, — мне, честно говоря, безразлично. У меня нет времени разбираться в твоих личных проблемах и химическом составе твоей крови. Мне нужно возвращаться назад. Поэтому объясни мне, желательно коротко и по существу, что именно ты хотел получить, пробивая дыру в ткани мироздания? Хенджин замер и медленно, боясь спугнуть наваждение, поднял голову. Парень стоял вплотную, почти касаясь грудью его плеча, и черные глаза без зрачков смотрели прямо в самую глубину, в то место, где Хенджин прятал все свои страхи и надежды, не показывая их даже самому себе. — Куда назад? — спросил он автоматически, потому что мозг, вылетевший в аварийный режим, отказывался обрабатывать поступающую информацию. Парень закатил глаза и вздохнул с таким выражением лица, будто его только что оторвали от важнейшего государственного дела ради объяснения таблицы умножения первокласснику. — Ты вообще понимаешь, кого призвал? — спросил он. — Ты имеешь хоть малейшее представление о том, с кем разговариваешь? Или ты просто наугад ткнул пальцем, надеясь, что оно родит тебе жениха? — Богиню, — выдохнул Хенджин. — Я призывал богиню. Парень замер. Его брови приподнялись, а уголки губ дрогнули, обнажая острые, чуть удлиненные клыки. — Богиню, — повторил он. — Любви, — дополнил Хенджин почти шепотом. Хван готов был поклясться, что пламя свечей на секунду приобрело зеленоватый, неестественный оттенок. Парень стоял неподвижно, глядя на него, и вдруг его губы дрогнули, разомкнулись, и из горла вырвался низкий, рокочущий звук, набирающий силу с каждой секундой, переходящий в раскатистый, сотрясающий воздух смех. Он смеялся, запрокинув голову, отчего огненные волосы скользнули по спине тяжелой волной, открывая бледную шею, острые ключицы, тонкие портупеи, врезающиеся в кожу. — Я похож на богиню? Серьезно, скажи мне, я похож? Вот на это? — он провел руками по своей груди, по плоскому животу, по кожаным штанам, облегающим бедра. — И что вообще за богиня? Ты хоть раз в жизни видел изображение богини любви? У нее обычно есть грудь, знаешь ли. Вторичные половые признаки. Отсутствие адамового яблока. Ну, или ты предпочитаешь какой-то специфический, нетрадиционный пантеон, о котором я не в курсе? Хенджин открывал и закрывал рот, не в силах произнести ни звука. Его взгляд метался по комнате, ища спасения, но находил только дрожащие свечи, фиолетовый силикон на полу и это существо с черными глазами и огненными волосами, которое смотрело на него с насмешливым превосходством. — Так, давай по порядку. Ты хотел призвать богиню любви. Ты совершил ритуал. Ты нарисовал круг, зажег свечи, разложил… — его взгляд упал на пол, где сиротливо лежал фаллоиммитатор, — …это. И ты искренне надеялся, что к тебя явится прекрасная дева в развевающихся одеждах и подарит тебе вечную любовь? — Да, — выдавил Хенджин, чувствуя, как щеки заливает краской. — То есть нет. Не дева. Богиня. И не подарит, а поможет найти. — Поможет найти, — эхом отозвался парень, и в его голосе снова зазвенели смешинки. — И для этого, по твоему плану, богине нужно было явиться сюда, лицезреть этот… предмет, и проникнуться серьезностью твоих намерений. Все верно? — Верно, — Хенджин готов был провалиться сквозь пол, фундамент, земную кору и магму, прямо в раскаленное ядро планеты, лишь бы не видеть этого насмешливого взгляда. Парень склонил голову к плечу, рассматривая Хвана с новым интересом. — То есть, — произнес он раздельно, смакуя каждое слово, — ты надеялся трахнуть богиню? — Что? — Хенджин дернулся так, будто его ударили током. — Нет! Нет, конечно нет! Я никогда… — Или богиня должна была трахнуть этим тебя? — парень поднял с пола фаллоимитатор, держа его двумя пальцами, как что-то бесконечно грязное и одновременно забавное, и продемонстрировал Хенджину на уровне глаз. — Такой большой, красивый, фиолетовый. Явно не для коллекции покупался. Так для кого подношение? Для нее или для тебя? Хван попытался что-то сказать, но из горла вырвался только нечленораздельный сдавленный звук, похожий на писк котенка. — Это часть ритуала, — выпалил он. — Я читал, это древняя практика, богине любви подносят фаллические символы, чтобы показать серьезность намерений, чтобы богиня поняла, что я не шучу, что мне действительно нужна большая, настоящая любовь, а не просто… не просто… Он замолчал, понимая, как абсурдно, нелепо и безнадежно глупо звучат слова перед этим существом с черными глазами и огненными волосами, которое держало в руках его фиолетовое подношение. — Хорошее вино, — пробормотал Хенджин, цепляясь за остатки достоинства. — Украшение. И символ. Парень молчал, и молчание длилось целую вечность или, может быть, всего несколько секунд, но Хенджин успел прожить в нем тысячу жизней, умереть и воскреснуть, рассыпаться пеплом и собраться обратно из остывших углей. — Хорошо, — сказал парень и положил дар обратно на пол. — Допустим, твои намерения действительно серьезны. Вопрос в другом: что ты будешь делать теперь, когда вместо богини к тебе явился я? Хенджин чувствовал, как реальность ускользает из-под ног, превращаясь в вязкий туман, в котором тонули все рациональные объяснения и попытки уцепиться за здравый смысл. — Я не знаю, — выдохнул он с растерянностью. — Я вообще не рассчитывал на такой результат. Чонин сказал мне, что нужно призвать богиню, попросить у нее любви, принести дары. А Феликс… Феликс дал мне это. Он мотнул головой в сторону свечи, которая источала приятный аромат жасмина и ежевики, тонких черных и огрызка мела, который остался после старательного начертания круга и всех символов. — Феликс, — повторил парень с настороженностью. — Высокий, светловолосый, с веснушками на скулах и дурацкой привычкой улыбаться каждому встречному. У него еще есть парень, Ян Чонин, долговязый, с вечно недовольным лицом и татуировкой на ребрах. — Откуда ты… — начал Хван и осекся, потому что не знал, какой именно вопрос задать первым. — Откуда ты знаешь Феликса? Откуда ты знаешь Чонина? Ты их видел? Ты с ними знаком? Ты… Парень процедил сквозь зубы что-то неразборчивое, на языке, которого Хенджин не знал, но который, казалось, вибрировал в самой глубине его черепа, отдаваясь в висках тупой, ноющей болью. Его черные глаза сузились, став еще темнее, и острые когти впились в собственную ладонь, оставляя на бледной коже глубокие борозды, которые тут же начинали затягиваться, словно их и не было. — Теперь мне все ясно, — сказал он с таким льдом, что Хван невольно сделал шаг назад. — Все встало на свои места. Этот ритуал, круг, дары, и то, что смог пробить защиту именно ты, обычный человек. — Что тебе ясно? — Хенджин ненавидел себя за этот жалобный, просящий тон, но не мог ничего с собой поделать. — Объясни мне, пожалуйста. Я ничего не понимаю. Я просто хотел… я просто надеялся… — Не твоего ума дело, — отрезал парень. — И не надейся, что я буду перед тобой откровенничать. Ты сделал, что сделал. Я здесь. Остальное тебя не касается. Хенджин опустился на пол, обхватив колени руками и глядя на черные кожаные ботинки перед собой. — Значит, ты не богиня, — сказал Хенджин в пустоту. — И помочь мне, наверное, не можешь. Или не хочешь. Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Он поднял голову, встретился с черным, немигающим взглядом и почувствовал, как внутри, на самом дне той пустоты, которую он так тщательно в себе культивировал, поднимается что-то нерациональное. — Тогда, наверное, тебе лучше вернуться туда, откуда ты пришел, — сказал он тихо. — Извини, что оторвал от дел. Я не хотел… я не знал, что так получится. Чонин сказал, это просто ритуал. Я не думал, что на самом деле… — Я не могу вернуться, — перебил его парень. — Ты меня призвал и удерживаешь, таков закон. Пока я не исполню твое желание, пока ты сам не отпустишь меня, я никуда не денусь. — Мое желание, — пробормотал Хенджин. — Ты должен исполнить мое желание. — Именно. — Любое? — В разумных пределах, — парень скривил губы в усмешке, не обещающей ничего хорошего. — Мир во всем мире, воскрешение мертвых и вечную жизнь я тебе гарантировать не могу. Я демон, но не всемогущ, вопреки распространенному заблуждению. Хенджин молчал, смотря на свои руки, лежащие на коленях, бледную кожу запястий, где сквозь полупрозрачную ткань вен проступала синева, на безымянный палец, не носящий ни кольца, ни обещаний. Парень одним текучим движением, от которого перехватило дыхание, сделал шаг к нему и наклонился. — Так что, давай без недомолвок, — выдохнул он, и его дыхание коснулось губ Хенджина ледяным, сладковатым холодом, —Ты хочешь большой любви? Хван кивнул, не в силах отвести взгляд от черных бездонных глаз. — Тогда, — парень усмехнулся, обнажая острые клыки, и потянулся к фиолетовому предмету, все еще валяющемуся в углу круга, — снимай штаны. Я исполню твое желание. Я отлюблю тебя этим символом плодородия так, как ты и мечтать не мог. Ты же этого хотел? Хенджин застыл. Воздух в легких превратился в лед, сердце пропустило удар, потом еще один, потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание, лишая способности говорить, думать, сопротивляться. — Я… — выдохнул он, и это было единственное слово, которое ему удалось выдавить из себя. — Что? — парень склонил голову к плечу, и огненные волосы скользнули по его груди, касаясь черных портупей, и в этом движении было столько опасной, хищной грации, что у Хенджина закружилась голова. — Не хочешь? Передумал? Испугался? Или, может быть, ты ожидал другого развития событий? Думал, богиня явится, погладит тебя по голове и скажет: «О, бедный мальчик, конечно, я пошлю тебе идеального парня, жди у моря погоды»? Он сжал силикон в руке, и его длинные черные когти оставили на гладкой поверхности глубокие борозды, которые тут же исчезли, словно он обладал той же способностью к регенерации. — Ты призвал меня, — продолжил парень тише и пронзительнее, ввинчиваясь в самую душу. — Ты потратил свои силы на то, чтобы пробить барьер между мирами. Ты принес дары. Ты вложил в этот ритуал свое желание, надежду, отчаянную, почти безнадежную веру в то, что кто-то тебя услышит. И теперь, когда я здесь, когда я готов дать тебе то, о чем ты просил, ты отступаешь? Хенджин смотрел на него, на это бледное лицо, обрамленное огненными волосами, черные глаза, на губы, кривящиеся в насмешливой улыбке. И вдруг, совершенно некстати, он подумал о том, что у этого существа удивительно красивые ресницы. Длинные, густые, они отбрасывали на бледные скулы причудливые тени, дрожащие в свете свечей. — Я не это имел в виду, — сказал Хван удивительно ровно, учитывая, что внутри него рушились все мыслимые и немыслимые опоры. — Я хотел любви. Настоящей. — А это, — парень взвесил фиолетовый предмет на ладони, — по-твоему, не любовь? Только розовые сопли и прогулки под луной? Ты вообще представляешь, из чего состоит любовь? Из чего она сделана, чем дышит, на каких костях держится? Он замолчал, и в этом молчании было столько всего, что Хенджин физически ощущал тяжесть невысказанных слов, давящую на его отчаянно колотящееся сердце. — Любовь это не только нежность, — сказал парень. — Это еще и боль. Страсть. Одержимость. И готовность отдать все, не спрашивая, возьмут ли. Желание обладать так сильно, что оно сжигает тебя изнутри, превращает в пепел, а ты все равно просишь добавки. Ты готов к такой любви? Ты действительно хочешь, чтобы я исполнил твое желание? — Я не этого хотел, — пробормотал брюнет. — Я не за этим тащился в секс-шоп посреди ночи, рисовал круг и просил у пустоты послать мне хоть кого-то, кто увидит во мне не красивый фасад, за которым ничего нет. Он глубоко вздохнул, собирая рассыпавшиеся мысли в единое целое, склеивая их остатками смелости. — Я всего лишь хотел любимого парня, — выдохнул он. — Чтобы вместе завтракать по утрам. Спорить, какой фильм смотреть вечером. Ругаться из-за немытой посуды и неубранной постели. Держаться за руки в кинотеатре, когда в зале темно и никто не видит. Просыпаться и засыпать с ощущением, что ты не один. Вот и все. Свечи перестали дрожать, замерли, вытянувшись в идеально ровные языки пламени. Парень внезапно хлопнул в ладони, и в этом звуке было столько театральности, что Хенджин невольно дернулся, ожидая разверзания небес, землетрясения, но вместо этого просто увидел, как на переносице незваного гостя материализовались очки. Одновременно с ними в воздухе, прямо из пустоты, соткался блокнот и перо. — Давай, — сказал парень деловито, поправляя очки на переносице и открывая блокнот на чистой странице, — говори. Я записываю. Рост, вес, цвет волос, цвет глаз, особые приметы, черты характера, вредные привычки, любимая еда. Все, что пожелаешь. В конце концов, ты меня призвал, я должен исполнить твое желание, и если ты хочешь не эпической любовной драмы, а просто любимого парня для совместного потребления завтраков и обсуждения кинопремьер… я и это могу организовать. Он поднес перо к странице, замер в ожидании, и его черные глаза за стеклами очков смотрели на Хенджина с сосредоточенностью секретаря на приеме у важного начальника. Хван скептически смотрел на эту метаморфозу и чувствовал, как где-то в глубине грудной клетки зарождается смех. Только что был опасный, колючий незнакомец с когтями и клыками, готовый если не растерзать, то как минимум морально уничтожить, а теперь сидит, поджав под себя ноги в кожаных штанах, в очках, с блокнотом, и перо заносит над бумагой, как примерный студент перед сложным экзаменом. — Ты серьезно? — спросил он. — Абсолютно, — парень даже не поднял глаз от листа. — Время ресурс невосполнимый, у меня, между прочим, действительно были планы, от которых меня оторвали грубым магическим вмешательством. Так что давай, не тяни. Говори параметры. Хенджин молчал. Смотрел на сосредоточенное выражение бледного лица, длинные пальцы, сжимающие перо, и чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, разрастается что-то пульсирующее. — Я не знаю, — сказал он. — Я никогда не задумывался об этом в категориях параметров. — Тогда задумайся сейчас, — парень постучал пером по странице, оставляя на бумаге мелкие черные точки. — Давай, с чего начнем? Рост? — Рост, — эхом отозвался Хенджин и вдруг, сам не зная почему, посмотрел на сидящего напротив. — Не очень высокий. Примерно… такой, как у тебя. Перо дрогнуло, оставляя на бумаге кривую, неровную линию. — Ладно, — сказал он ровно. — Рост средний, ниже среднего, уточним потом. Дальше. — Волосы, — Хенджин сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Мне нравятся длинные, чтобы можно было запустить в них пальцы. Чтобы пахли чем-то теплым, древесным, сладковатым. — Цвет? — Без разницы. — Дальше, — приказало существо. — Глаза темные. Кожа, — Хенджин уже не мог остановиться, слова лились из него потоком, смывая все барьеры, которые он выстраивал годами. — Бледная, чтобы под ней угадывалась синева вен. Чтобы хотелось прикоснуться. — Так, — парень что-то черкал в блокноте, не поднимая глаз. — Есть. Что еще? — Телосложение, — Хенджин зажмурился, потому что смотреть на сидящего напротив становилось невыносимо. — Стройное. Не мускулистое, но поджарое, гибкое. — Характер, — напомнил парень. — Иначе так можно найти и тирана. — Сложный, — ответил Хенджин не раздумывая. — Чтобы сначала он казался колючим, холодным, равнодушным. А внутри чтобы было тепло. Спрятанное глубоко, так глубоко, что никто раньше не удосуживался его разглядеть. — И ты хочешь разглядеть, — это не было вопросом. — Да, — просто ответил Хенджин. — Я хочу разглядеть. Я хочу быть тем, кто увидит. Я хочу, чтобы он позволил мне увидеть. — Что еще?. — Чтобы он был честным, — Хван говорил тихо, почти шепотом. — Даже если правда горькая. Чтобы не врал мне, не притворялся кем-то другим. Чтобы был собой, даже если этот настоящий боится, сомневается, не верит в себя. Даже если ему кажется, что он недостаточно хорош. — Еще. — Чтобы он умел слушать тишину. Чтобы ему не нужно было заполнять каждую паузу словами. Чтобы он понимал: иногда молчать вместе тоже разговор. — Еще. — Чтобы он не пытался меня исправить, — выдохнул Хенджин. — Принимал меня таким, какой я есть. Со всей моей тревогой, неуверенностью, дурацкой привычкой накручивать себя из-за ерунды. Чтобы не говорил: «Успокойся, все нормально», когда мне страшно. Просто был рядом и держал за руку. И чтобы он улыбался только когда по-настоящему счастлив. — Есть что-нибудь еще? — уточнил парень, старательно записывая. — Наверное, — Хенджин пожал плечами, чувствуя выматывающую пустоту внутри. — Никогда не задумывался, каким он должен быть. Просто когда я его встречу, я пойму. Я всегда думал, что пойму. Парень медленно положил перо на раскрытый блокнот. — Знаешь, — сказал он, — такого человека я тебе так просто не найду. — Почему? — Хенджин чувствовал, как сердце пропускает удар, замирает, проваливается в ледяную пустоту. — Потому что слишком много требований? Я понимаю, характер сложный, я просто описывал то, что пришло в голову, я не настаиваю, можно подобрать что-то более реалистичное, более земное, более… — Нет, — перебил парень. — Не поэтому. Он замолчал, собираясь с мыслями, и Хенджин смотрел, как его длинные пальцы гладят обложку блокнота, выводя по коже круги. — Слишком уж идеальный у тебя получается парень, хоть и двинутый, судя по твоему желанию расшифровывать сложную загадку, — сказал он. — И как мы будем искать его? — пробормотал Хенджин, переставая верить в положительный исход любого предприятия, но по инерции продолжая задавать вопросы, потому что молчать еще страшнее. Парень отложил блокнот в сторону, аккуратным движением сдвинул очки на лоб, откуда они тут же исчезли, растворившись в воздухе вместе с пером, и посмотрел на Хвана с выражением превосходства. — Ты меня выпустишь, — сказал он просто, будто речь шла о том, чтобы открыть дверцу клетки с домашним хомяком, — и мы будем ходить присматривать его. Я помогу тебе его отыскать. Хенджин недоуменно моргнул. — Выпустить? — переспросил он. — То есть ты все это время… ты хочешь сказать, что ты в ловушке? Я тебя запер? Ты не можешь просто взять и уйти, потому что я тебя поймал? — Не драматизируй, — оборвало существо с раздражением, почти привычным, будто они уже тысячу лет препирались по пустякам и эта интонация стала для них естественным способом существования. — В момент призыва между нами установилась временная связь, которая позволяет мне находиться в твоем мире, пока не будет исполнено желание. Но чтобы перемещаться здесь, за пределами этого круга, мне нужно твое разрешение. — А если я не выпущу? — спросил Хенджин. — Если я оставлю тебя здесь, в круге? — Тогда, — парень пожал плечами с напускным равнодушием, — ты просидишь всю ночь на холодном полу в компании малознакомого демона. — А что ты будешь делать, чтобы найти мою пару? — Я буду смотреть на прохожих, анализировать их ауры, сканировать биополя, проверять совместимость по тысяче параметров, а ты будешь идти рядом, — сказал демон с терпеливым снисхождением. — Где здесь поблизости места скопления одиноких мужчин с гомосексуальной или бисексуальной ориентацией, не состоящих в длительных отношениях, не имеющих скрытых психических заболеваний и не являющихся серийными маньяками? Хенджин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты серьезно? — выдавил он наконец. — Ты правда можешь все это? Сканировать, анализировать, проверять совместимость? — Могу, — демон скрестил руки на груди, отчего портупеи тихо скрипнули, и посмотрел на Хенджина с выражением оскорбленного достоинства. — Я, между прочим, не просто какое-то мелкое отродье, которое вызывают на спортивные соревнования для удачи. Я вижу, кто кому предназначен. Это моя работа. Мое проклятие. Последние слова он произнес тише, почти шепотом, и в голосе вдруг прорезалась такая горечь, что Хенджину на секунду показалось: еще немного и он протянет руку, коснется этого бледного плеча, погладит длинные волосы, скажет что-то успокаивающее, теплое, ненужное, потому что разве можно утешить существо, которое существует тысячи лет и видело столько человеческих судеб, что они наверняка спрессовались в его памяти в одну сплошную, неразличимую массу из счастливых встреч и неизбежных расставаний? Но он не протянул и не коснулся. — А для тебя самого? Ты можешь увидеть, кто предназначен тебе? Парень дернулся. Едва заметно, почти неуловимо, но Хенджин слишком внимательно смотрел, чтобы пропустить это. — Это не твое дело, — отрезал он, и снова стал колючим. — Мы говорим о твоем желании, не о моей личной жизни, которой у меня, кстати, нет, потому что я работаю двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю без выходных и перерывов. И если я еще не превратился в законченного мизантропа, то исключительно благодаря врожденному оптимизму и отсутствию альтернатив. — Ладно, — сказал Хван, поднимаясь с пола. — Допустим, мы идем искать. Что дальше? Мы будем ходить по улицам, заглядывать в лица прохожим, а ты будешь шептать мне на ухо: «Этот подходит, этот не подходит, у этого кармический хвост завязан узлом на предыдущей жизни»? — Примерно так, — демон пожал плечами. — Только без шепота на ухо, иначе они подумают, что мы вместе. Хенджин в нерешительности пожевал нижнюю губу. — Как это делается? — спросил он, чувствуя, как пересыхает в горле. — Как я тебя выпускаю? Парень сделал шаг вперед, почти перешагнув границу круга, и Хенджин инстинктивно подался назад, но парень остановился, будто на что-то наткнувшись. — Протяни руку, — сказал он. — И скажи: «Я отпускаю тебя». Рука предательски дрожала, почти незаметно, но он знал, что демон видит эту дрожь, считывает все его сомнения и страхи, как открытую книгу, написанную шрифтом Брайля для слепых. — Я отпускаю тебя, — выдохнул Хван. Демон шагнул через границу и мир вокруг них дрогнул. Пламя свечей взметнулось до самого потолка, вытянулось в тонкие, вибрирующие языки, и погасло одновременно, словно по команде. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, стал ярче, заливая комнату холодным серебром. Белый круг на полу дернулся, спиралью свернулся вокруг себя и беззвучно исчез. А демон стоял теперь рядом с Хенджином и смотрел на свои пальцы без когтей, вдруг ставшие обычными человеческими. — Так легче, — сказал он, заметив взгляд Хвана. — Для перемещения в вашем мире лучше выглядеть… как вы. Меньше вопросов, меньше риска случайно поранить кого-нибудь в транспорте, соблазна использовать преимущества там, где они не нужны. — Ты можешь менять облик? — спросил Хенджин, с трудом отводя взгляд. — Могу, — демон пожал плечами. — Это тоже базовый навык. Правда, требует энергии, поэтому я предпочитаю исходную форму, когда нахожусь дома. А здесь, в вашем мире, всегда маскируюсь. Не люблю привлекать внимание. — И давно ты… здесь? — Сейчас около часа. Вообще… тысячу двести сорок три года, если считать с моего первого визита. Но большую часть времени я провожу по ту сторону. Здесь слишком шумно. Слишком много эмоций и желаний. Он замолчал, и в этом молчании вдруг стало слышно как гудит холодильник на кухне, как где-то далеко, за десятками стен и этажей, проезжает машина, шурша шинами по влажному асфальту. — Так куда мы пойдем? — спросил парень, нарушая тишину. — Где в вашем городе по ночам собираются потенциальные кандидаты в идеальные парни? Хенджин задумался. В голове проносились варианты: бары, клубы, круглосуточные кафе, спортзалы, библиотеки, книжные магазины с поздним режимом работы, набережная, где по выходным собираются скейтеры, парк, где бегают марафонцы, но все это казалось не тем местом, где можно встретить того самого. — Я не знаю, — признался он честно. — Я обычно не ищу. То есть я хожу на работу, в спортзал, в студию, иногда встречаюсь с друзьями в барах, но я никогда специально не искал. Всегда думал, что это случится само. — И как, случилось? — Ты же видишь, — Хенджин развел руками, обводя пустую квартиру. — Тогда нам нужен план, — сказал демон, — Судьба ленивая, ей нужно помогать. — Ты говоришь как мои друзья, — усмехнулся Хенджин. — Твои друзья не такие тупые, как я думал, — кивнул демон. — Удача действительно любит подготовленных. И любовь тоже. Ты не можешь просто сидеть в своей квартире, пить вино и ждать, что однажды в дверь постучится прекрасный принц. Ну, кроме случаев, когда ты призываешь демонов посреди ночи с помощью фаллоимитатора из круглосуточного секс-шопа. — Я призывал богиню, — буркнул Хенджин, чувствуя, как щеки снова заливает краской. — Богиню, — отозвался демон, сдерживая смешок. — Конечно. Прости, я все путаю. Устало вздохнув, Хван отмахнулся и внимательно оглядел парня. — Тогда, — Хенджин улыбнулся, впервые за весь этот бесконечно долгий вечер, — нам нужна одежда. Ты не можешь ходить по улице в кожаных штанах и портупее на голый торс. Во-первых, февраль. Во-вторых, полиция нравов. В-третьих, я не выдержу, если на нас будут так смотреть. — У тебя есть что-то подходящее? — спросило существо, оглядывая комнату. — Я, конечно, могу материализовать одежду сам, но на это нужна энергия, которую я предпочел бы потратить на поиски твоего гипотетического суженого. — Найдется, — Хенджин уже открывал шкаф, перебирая вешалки. — Мы примерно одного размера, ты только пониже, но это не критично. Вот, держи. Он протянул парню мягкий черный свитер крупной вязки, свободные серые джинсы и теплые носки, которые хранились в дальнем углу полки. — Давно я не носил ничего подобного, — сказал демон. — В моем мире ткани другие. Более… живые, что ли. Они дышат, меняют цвет, подстраиваются под настроение владельца. А здесь все такое статичное. Застывшее. Но приятное. — Примерь, — Хенджин отвернулся, делая вид, что ищет на дне шкафа подходящую куртку, потому что смотреть, как демон снимает портупеи, расстегивает кожаные штаны, стягивает их с ног, было выше его сил. — Я пока кофе сварю. Или чай. Ты пьешь кофе? Чай? Что-нибудь еще? — Воду, — ответил парень за его спиной с едва заметной усмешкой. — Простую, чистую, комнатной температуры. — Найду, — пообещал Хенджин и выскользнул в коридор, плотно прикрыв за собой дверь спальни. Он стоял на кухне, прислонившись спиной к холодильнику, и смотрел, как вода льется из фильтра в прозрачный стакан, наполняя его, и думал о том, что всего час назад сидел в баре и жаловался друзьям на то, что у него нет парня. А теперь в его спальне переодевается тысячедвухсотсорокатрехлетний демон, специалист по человеческим связям, который собирается помочь ему найти идеального возлюбленного, и это звучит настолько безумно, что единственный возможный способ сохранить рассудок… просто принять это как данность и двигаться дальше. — Я готов, — раздалось за спиной. Хенджин обернулся. Парень стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и выглядел обычно. Только длинные рыжие пряди все так же струились по плечам, переливаясь в мягком свете кухонных ламп. — Волосы, — сказал Хенджин, протягивая стакан с водой. — Ты не хочешь их убрать? Или, может быть, укоротить? Для маскировки. — Не хочу, — демон принял стакан, коротко коснувшись пальцев Хвана. — Это единственное, что осталось у меня от дома. Если я их отрежу, то перестану быть собой. — Я не просил тебя отрезать, — Хенджин говорил тихо, осторожно, словно боялся спугнуть зверя, который только начал привыкать к его присутствию. — Можно просто заплести или заколоть. Чтобы не привлекали внимания. — У тебя есть резинка? — Найдется. Он порылся в ящике кухонного гарнитура, где хранилось все, что не имело своего постоянного места: батарейки, скотч, пара старых наушников и, конечно, резинки для волос, оставшиеся с тех времен, когда Хенджин отращивал челку и постоянно собирал ее, чтобы не лезла в глаза. — Держи, — он протянул ему черную. — Подойдет? Демон взял резинку, повертел в пальцах, рассматривая, как маленький ребенок рассматривает невиданную диковинку, а потом, собрав волосы в кулак, попытался обмотать их. Получилось криво, косо, половина прядей выбилась наружу, но он смотрел на результат своих усилий с таким искренним удовлетворением, что у Хенджина сжалось сердце. — Дай сюда, — выдохнул он, не думая о последствиях. Хван встал за спиной демона, взял в ладони волосы и начал собирать их в аккуратный, тугой хвост. Прядь за прядью, сантиметр за сантиметром, расправляя выбившиеся локоны, приглаживая непослушные завитки у висков. Парень стоял неподвижно, замерев, почти не дыша, и только чуть заметно вздрагивал, когда пальцы случайно касались шеи. — Готово, — сказал Хенджин, отступая на шаг. — Теперь нормально. Почти не заметно. Демон подошел к висящему в прихожей зеркалу и всмотрелся в свое отражение. Высокий хвост открывал шею, линию челюсти, острые скулы, и в этом новом облике было что-то непривычное. — Спасибо, — сказал он. — Давно мне никто не собирал волосы. — Не за что, — Хенджин отвел взгляд. — Только вот… сейчас глубокая ночь и я хочу спать. Мы можем отложить поиски до завтра? Демон снова закатил глаза и пробормотал что-то о том, что человеческие создания слабы и бесполезны. — Ладно, все равно вряд ли кто-то позарится на тебя, пока ты пьян и едва стоишь на ногах, — снисходительно заметил он. Брюнет фыркнул и поплелся в спальню, когда внезапно кое-что вспомнил. — Кстати, меня зовут Хенджин, — Хван склонил голову набок. — А как зовут тебя? Демон в сомнении оглядел себя, словно мысленно решая стоит ли говорить свое имя этому человеку. — Можешь называть меня Минхо.