Любовь по вызову

Хенджин открыл глаза и в первую секунду вообще не понял, где находится, какой сейчас век и какого черта исчез потолок, потому что тот был именно тем, что он привык видеть по утрам. Потолок был ровным, белым, с аккуратной стыковкой плитки и едва заметным следом от паутины в левом углу, которую он уже три месяца собирался вымести, но все никак не доходили руки: потому что на работе завал, потому что февраль, потому что солнца нет, потому что зачем вообще что-то делать, если это все равно никто не увидит, кроме него самого, а ему, честно говоря, уже было все равно на паутину, потолок, квартиру, на эту жизнь, которая текла мимо него ничем не примечательным потоком. Но сегодня потолок был закрыт. Не так, чтобы невозможно было разглядеть белую плитку и предательское темное пятно в углу, но достаточно, чтобы Хван замер, не закончив вдох, и смотрел, как над ним, ровно в тридцати сантиметрах от его лица, парит нечто. Слово «парит» пришло в голову не сразу. Сначала мозг судорожно перебирал варианты: висит, лежит, нависает, пристроился, устроился, расположился, но ни один из них не подходил, потому что все эти глаголы предполагали наличие точки опоры, твердой поверхности, хоть какого-то контакта с материальным миром, а здесь не было ничего. Только воздух. Минхо парил. Он лежал в воздухе, подложив сложенные ладони под щеку, и выражение лица у него при этом было такое, какое бывает у людей, которые наконец-то нашли идеальную подушку, одеяло, температуру в спальне и провалились в сон с чувством глубокого, заслуженного блаженства. Губы, чуть приоткрытые, потеряли вчерашнюю насмешливую жесткость. Острые клыки, которые демон так эффектно обнажал во время ухмылок, сейчас были спрятаны. Огненные волосы по-прежнему были стянуты в аккуратный узел на затылке, и несколько тонких прядей обрамляли висок, спускаясь к ключицам легкими, почти невесомыми завитками. Хенджин смотрел на них и вдруг поймал себя на совершенно идиотском желании коснуться их, дотронуться кончиками пальцев бледной кожи, провести по скуле. Он не коснулся и вообще перестал дышать, потому что только сейчас до него начало доходить. Минхо не висел на люстре, не опирался локтями о спинку кровати, не стоял на коленях на полу, устроив подбородок на сгибе руки. Он именно парил над ним, находясь так близко над его отчаянно колотящимся сердцем, что наверняка мог это услышать. Воздух держал его так же естественно, как ветер держит птицу. И Хенджину вдруг стало обидно. Не страшно от того, что над ним полуголый демон, которого он призвал посреди ночи с помощью фаллоимитатора и дурацкой надежды на большую любовь. Именно обидно. Потому что Минхо лежал в воздухе с таким выражением комфорта, что Хенджин внезапно остро осознал, что его собственный ортопедический матрас за пять миллионов вон, который он выбирал три недели, перечитал сорок семь отзывов, съездил в четыре магазина и в итоге заказал из-за границы, потому что в Корее таких не делают, не мог дать и десятой доли того удовольствия, которое испытывало сейчас это существо. У Минхо не было этого чертового матраса, который стоил как подержанный автомобиль и на котором Хенджин все равно каждое утро просыпался с затекшей шеей и тянущей болью в пояснице. У демона вообще ничего не было и при этом он выглядел так, будто наконец-то, спустя тысячу двести сорок три года бесконечных скитаний по мирам и измерениям, вернулся домой, в мягкую постель. Хенджин сглотнул. Звук получился отвратительно громким: сухой, нервный щелчок где-то в глубине горла. Ресницы Минхо дрогнули. Демон разлепил веки и уставился на Хвана с ленивым интересом, как кот, которого разбудили среди бела дня и который пока не решил, делать вид, что он не заметил, или все-таки соизволить проявить хоть какую-то реакцию. — Ты проснулся, — констатировал тот. Голос у него был низкий, чуть хриплый, и от этой хрипотцы по позвоночнику пробежал табун ледяных мурашек. — Ты… — Хенджин понял, что не может закончить предложение, потому что не знает, какое из двух десятков слов, бьющихся в голове о стенки черепа, выпустить наружу первым. — Ты паришь. — Да, — Минхо даже не моргнул. — Я всегда парю, когда сплю. Твой матрас пахнет синтетикой. У тебя аллергия на формальдегид, кстати. Не замечал? — Я… — В третьей фазе сна организм особенно уязвим для токсичных испарений, — продолжил демон тем же ровным, будничным тоном, каким вчера обсуждал размерную сетку фаллоимитаторов. — Твоя печень работает на износ, пытаясь фильтровать то, чем ты дышишь. Если не сменишь матрас в ближайшие полгода, заработаешь интоксикацию. Хенджин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Меня сейчас больше волнует не мой матрас, а то, что ты висишь надо мной. — Не вишу, — поправил Минхо. — Висят на люстре. Я парю. Есть разница. — Какая, к черту, разница? — Висящий зависит от точки опоры. Парящий нет. Я не завишу ни от чего, кроме собственной воли. Это принципиально иное состояние бытия. Минхо произнес это с таким чувством собственного достоинства, что Хенджин на секунду забыл, как дышать. Он смотрел на этого странного демона, который продолжал лежать в воздухе в тридцати сантиметрах от его лица, с голым торсом, и чувствовал, как внутри что-то закипает. — Ты… — выдохнул он. — Ты спал надо мной. — Я спал над тобой, — педантично поправил Минхо. — Не надо, а над. Это важное различие, обозначающее пространственное расположение без иерархической подоплеки. Я не претендую на доминирование, если тебя это беспокоит. Просто здесь самое удобное место для парения. У окна сквозняк, у двери слишком жесткое магнитное поле от холодильника, а в углу стоит твоя гитара, и она расстроена. Я не мог на нее смотреть. — Моя гитара всегда расстроена, — автоматически ответил Хенджин. — У меня нет слуха. — Есть, — возразил Минхо. — Просто ты не умеешь его использовать. Это разные вещи. Хван лежал на своем дорогом, токсичном, убивающем его печень ортопедическом матрасе, смотрел на парящего над ним демона и пытался вспомнить, как вообще до этого докатилась жизнь. Вспомнилось плохо. — Так, — сказал он, собирая остатки самообладания. — Давай по порядку. Ты спал. Надо мной. В воздухе. — Над, — снова поправил Минхо. — Над. И при этом у тебя… — Хенджин на мгновение замолчал. — Где мой свитер? — На стуле, — парень мотнул головой в сторону, где действительно аккуратным квадратиком лежал сложенный свитер. — Я снял его, когда лег спать. Иллюзии во сне не работают, а твой свитер пахнет лавандой. У меня аллергия. — У тебя аллергия на лаванду? — Я демон. У нас слабая иммунная система. Не смотри на меня так. — Как так? — Как будто я только что признался, что коллекционирую фарфоровых слоников. Хенджин моргнул. Несколько раз. Очень быстро. — Ты коллекционируешь фарфоровых слоников? — Нет, — в голосе Минхо прорезалась едва заметная смешинка. — Я просто привел пример. У меня нет слоников. У меня вообще ничего нет, я кочую между мирами уже тысячу лет, таскать с собой фарфор нерационально. — А аллергия на лаванду у тебя есть. — Есть. — И ты поэтому спал голым. — Я спал без твоего свитера. Это не одно и то же. — Ты спал без одежды. — Портупеи не одежда. Это аксессуар. — Портупеи просто кожаные ремни на голом торсе! — Хенджин сел в постели, окончательно потеряв надежду на то, что этот разговор когда-нибудь перестанет быть абсурдным. — Ты не можешь ходить по квартире в одних портупеях! Ты не в клубе, не на фотосессии и не в своем демоническом мире, где, видимо, это считается вечерним нарядом! Минхо смотрел на него с выражением терпеливого превосходства. — Во-первых, в моем мире это повседневная одежда, а не вечерняя. Во-вторых, я ходил так по твоей квартире ровно до тех пор, пока ты не настоял, чтобы я надел этот лавандовый пылесборник. В-третьих, сейчас утро, мы оба только проснулись, и я не вижу причин для подобной драматизации. Если тебя смущает вид моего торса, то не смотри на него. — Я и не смотрю! — Смотришь. — Не смотрю! — Смотришь, — повторил Минхо с легкой, почти незаметной усмешкой в уголках губ. — У тебя зрачки расширены, дыхание поверхностное, пульс около ста десяти ударов в минуту. Это классическая симпатическая реакция на визуальный стимул. Хенджин открыл рот. Закрыл. Потом открыл снова, чтобы сказать что-то очень язвительное и уничтожающее, но вместо этого выдавил: — Ты измеряешь мой пульс? — Я слышу его, — Минхо говорил буднично, словно речь шла о погоде или курсе валют. — Ты очень громкий. Во всех смыслах. — Я не… — Хенджин запнулся, потому что не был уверен, хочет ли знать, что именно он транслирует в эфир, будучи бессознательным. — Ладно. Забудь. Просто… слезь с меня. — Я не на тебе. Я над тобой. — Сплыви. — Я не плыву. Я парю. — Спарь. — Такого слова нет. Хенджин зажмурился. Сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом сдался и открыл глаза. Минхо никуда не делся. Он по-прежнему лежал в воздухе, до отвращения довольный жизнью, и смотрел с ленивым любопытством. Хвост ни капли не растрепался за ночь. Хван смотрел на эти идеально уложенные волосы и чувствовал, как внутри закипает нечто, очень похожее на зависть. Он сам ложился спать с укладкой, а проснулся с вороньим гнездом на голове, торчащим во все стороны, как будто его ночью били током. А этот демон провел часы в свободном парении, не используя шелковую наволочку, и волосы у него выглядели так, словно он только что вышел из лучшего салона Сеула. — Как ты это делаешь? — вырвалось у Хенджина. Минхо моргнул. — Что именно? — Волосы. Они же… — Хван беспомощно указал на идеально гладкий, струящийся по воздуху хвост. — У тебя нет подушки. Ты вообще не касаешься никакой поверхности. Минхо посмотрел на свои волосы, потом на Хенджина, потом снова на свои волосы. На его лице проступило выражение, которое невозможно было идентифицировать иначе, как польщенное удивление. — Ты завидуешь моей прическе, — сказал он. Это не было вопросом. — Я не завидую! Я просто… наблюдаю. — У меня нет с ними проблем. — Я знаю, что у тебя нет проблем! Я просто… — Хенджин сдался и закрыл лицо руками. — Забудь. Просто забудь все, что я сказал. У меня утро тяжелое, я не выспался, у тебя аллергия на лаванду, ты паришь над моей кроватью, моя гитара расстроена. Это слишком много информации для утра. — Вообще-то, — голос Минхо звучал приглушенно, потому что брюнет все еще не убирал ладони от лица, — сейчас без пяти шесть. — Что? — Без пяти шесть утра. Солнце встало двадцать минут назад. Ты проспал всего четыре часа. У тебя действительно тяжелое утро, потому что ты не выспался. — Без пяти шесть? — Хенджин отнял руки от лица и уставился на демона с ужасом. — Да. — Я лег в два. — В половину третьего. Я запомнил, потому что ты долго сидел на полу, глядя на луну. — Ты запомнил, во сколько я лег? — Я запоминаю все, — Минхо пожал плечами, и это движение в невесомости выглядело странно. — Это часть моей работы. Детали имеют значение. — Мое время отхода ко сну… деталь? — Твое время отхода ко сну буквально маркер твоего психического состояния. Ты ложишься поздно, потому что боишься, что следующий день не принесет ничего хорошего, и пытаешься оттянуть его наступление. Это классический паттерн, вызванный хронической неудовлетворенностью жизнью. — Ты сейчас серьезно? — Хенджин смотрел на Минхо немигающим взглядом. — Я всегда серьезен. — Ты паришь над моей кроватью и утверждаешь, что коллекционируешь фарфоровых слоников. — Я приводил пример гипотетической коллекции. Это не делает мои аналитические выводы менее валидными. Хенджин вздохнул. Так глубоко, как только мог, наполняя легкие воздухом до самого дна, где обычно прятались все невысказанные претензии к мирозданию. — Слушай, — сказал он устало. — Давай договоримся. Ты демон, призванный исполнять мои желания. Я человек, который случайно выдернул тебя из твоего мира посреди ночи с помощью фаллоимитатора, купленного в круглосуточном секс-шопе. Мы оба оказались в этой ситуации не по своей воле, и единственный способ выбраться из нее с минимальными потерями… соблюдать базовые правила сосуществования. — Какие именно? — Минхо приподнял бровь. — Во-первых, — Хенджин загнул палец, — ты не паришь надо мной, пока я сплю. — Над. — НАДО МНОЙ, — Хенджин повысил голос, но тут же сбавил обороты, потому что кричать на демона в шесть утра, когда у тебя во рту вкус вчерашнего вина, а на голове воронье гнездо, как-то несолидно. — Не паришь. Точка. Минхо молчал и в этом читалось откровенное сомнение в психическом здоровье собеседника. — Я могу не парить, — сказал он. — Но тогда мне придется лечь на твой токсичный матрас. Хочешь спать в обнимку? Хенджин закрыл глаза. Медленно, с чувством глубокого отчаяния. — Хорошо, — выдохнул он. — Тогда второе правило: если ты обязан парить над моей кроватью, потому что мой матрас так тебя беспокоит, ты делаешь это не надо мной. Пари в углу, под потолком, в ванной, в конце концов. Но не в тридцати сантиметрах от моего лица. — Почему? — недоуменно спросил Минхо. — Ты излучаешь тепло. Как печка. У тебя высокая базальная температура и хорошая терморегуляция. Я замерз ночью. — Ты демон. Ты живешь тысячу двести лет. У тебя аллергия на лаванду и мой матрас. И ты мерзнешь? — Я мерзлявый демон, — непринужденно заявил парень. — У меня холодный мир, мы там не привыкли к теплу. Я не хотел тебя будить. Ты спал и улыбался во сне. Я подумал, тебе снится что-то хорошее. Не хотел прерывать. — Я улыбался во сне? — Хенджин замер. — Да, — кивнул Минхо. — Как ребенок. Очень глупо. Но мило. Хенджин чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая доступ кислорода, как щеки заливает горячим румянцем, а пальцы непроизвольно сжимают край одеяла. — Я не… — начал он и замолчал, потому что не знал, что именно хочет опровергнуть. Факт улыбки? Факт того, что ему, взрослому человеку, который каждое утро бреется, пьет американо без сахара и исправно платит налоги, вдруг стало тепло от того, что какой-то тысячелетний демон назвал его улыбку «милой»? — Ладно, — выдавил он. — Забудь. Просто… в следующий раз, когда замерзнешь, возьми плед. — Я видел твой плед, — Минхо поморщился. — Он из синтетики. У меня будет статическое электричество. — Ты невозможен, — Хенджин застонал и снова закрыл лицо ладонями. — Знаю, — в голосе Минхо вдруг прорезалась усталость. — Мне часто это говорят. Хенджин поднял голову и посмотрел на него. Демон не отводил взгляд. В утреннем свете его глаза казались не пугающими, а почти выцветшими, как старая акварель, которую слишком долго держали на солнце. Почему-то сейчас это выглядело как броня. Способ удерживать себя в целости, когда все внутри давно уже рассыпалось на молекулы. — Слушай, — сказал Хенджин тихо. — Ты правда замерз? — Я привык, — Минхо моргнул, словно не ожидал вопроса. — В моем мире всегда холодно. Мы рождаемся в холоде, живем в холоде, умираем в холоде. Тепло является привилегией, которую нужно заслужить. Я не заслужил. — Как это не заслужил? Минхо молчал долго, очень долго. Так долго, что Хенджин решил: ответа не будет. Он уже открыл рот, чтобы перевести разговор в другое русло, снять напряжение шуткой, сделать вид, что ничего не было, но Минхо заговорил сам. — Тысячу двести лет я исполняю желания. Тысячу двести лет я даю людям то, чего они хотят больше всего на свете. А сам… — он запнулся. — Сам я никогда не просил. Потому что если ты даешь, ты не имеешь права брать. Таков закон. — Это не закон, — сказал Хенджин. — Это чушь. Минхо снова посмотрел на него. — Это единственное, что у меня есть, — ответил он. — Моя работа. Мое предназначение. Если я перестану давать и начну просить, то кто я тогда? Хенджин не знал, что ответить. Он смотрел на этого странного демона, и чувствовал, как внутри, в самом центре той пустоты, которую он так тщательно в себе взращивал, что-то осыпается мелкими осколками. — Ты Минхо, — сказал Хван просто. — Который мерзнет по ночам и не любит синтетические пледы. Этого достаточно. Демон смотрел на него долго, не мигая. — Спасибо, — сказал он тихо. И это было первое слово за все время, которое он произнес без тени насмешки. Хенджин кивнул и отвернулся. Посмотрел в окно, где за шторой уже разгорался бледный рассвет. — Значит, аллергия на лаванду, — сказал он, просто чтобы что-то сказать. — И на пыльцу амброзии, — добавил Минхо. — На некоторые виды древесины. И на серебро. — На серебро? Это же классика. — Я демон. У нас стереотипная симптоматика. Хенджин фыркнул. Минхо, кажется, улыбнулся, едва заметно, одними уголками губ, но Хван почувствовал эту улыбку кожей. — Ладно, — сказал он, выбираясь из-под одеяла и чувствуя, как утренний холод моментально впивается в разгоряченную кожу. — Раз уж мы оба не выспались, предлагаю начать день с пробежки. Ты бегаешь? — Я демон. Я могу перемещаться со скоростью света, — парень, все еще парящий над кроватью, лениво повел плечом. — Значит, бегаешь. Отлично. Только оденься. — Твой свитер пахнет лавандой. — У меня есть другой. Без лаванды. Серый, сто процентов шерсть. Меринос. — Меринос… приемлемо, — сказал он. — У мериносов хорошая энергетика. Хенджин закатил глаза, но в этом жесте не было раздражения, только смирение. — Свитер на верхней полке, — сказал он, направляясь в ванную. — Бери. И штаны. И носки. И, ради всего святого, придумай, что делать с волосами, потому что на улицу в таком виде я тебя не выпущу. — Мне нравится хвост, — донеслось ему в спину. — Я знаю, — ответил Хенджин, не оборачиваясь. — Я его тебе соберу. Хван закрыл дверь ванной, прислонился спиной к холодному дереву и позволил себе ровно пять секунд отрицания реальности. Пять секунд, в течение которых он не просыпался в шесть утра, не обнаруживал над своей кроватью демона, не выслушивал лекцию об аллергии на лаванду и не обещал собирать волосы тысячелетнему существу. Пять секунд, после которых он открыл глаза, посмотрел на свое отражение в зеркале напротив и понял, что реальность никуда не делась. Отражение выглядело примерно так же, как он себя чувствовал: опухшее, помятое, с гнездом на голове и темными кругами под глазами, которые за ночь превратились в глубокие фиолетовые синяки. Хенджин никогда не понимал, почему недосып окрашивает кожу именно в этот цвет, но сейчас это казалось почти символичным. Он чувствовал себя именно так: побитым, выпотрошенным, оставленным на медленное угасание где-то на обочине собственной жизни. Он потянулся к полке за зубной щеткой и замер. Щетка лежала не на своем месте. Не то чтобы у Хенджина был клинический порядок в ванной, скорее, наоборот. Там царила творческая разновидность хаоса, которая возникает, когда человек живет один, не ждет гостей и давно смирился с тем, что идеальная чистота это миф, придуманный маркетологами, чтобы продавать дорогие чистящие средства. Зубная щетка обычно валялась где-то в районе раковины, просто на бортике, потому что Хван вечно забывал поставить ее на место после чистки. Но сейчас она стояла в самом центре стаканчика, рядом с тюбиком пасты, который тоже был аккуратно закрыт и поставлен крышкой вверх. — Это Минхо сделал? — спросил он сам себя. — Ты оставляешь щетку на мокрой поверхности, — раздалось у уха. — Это антисанитария. На ней размножаются бактерии. Брюнет дернулся и едва не врезался лбом в зеркало. Минхо стоял в дверном проеме. Не парил, нет, видимо, усвоил урок про личное пространство. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на Хенджина. Серый свитер висел на нем мешком, рукава закрывали пальцы до середины фаланг, и во всей этой картине было что-то до того неправильное, до того противоречащее образу опасного, хищного демона в кожаных портупеях, что у него на секунду перехватило дыхание. — Я не просил тебя убираться в моей ванной, — выдавил он. — Я не убирался. Я просто привел в порядок. — Привести в порядок и значит убраться. — Убраться это выбросить мусор и протереть поверхности. Я всего лишь организовал пространство. Твоя щетка лежала на боку, как умирающая птица. Я не мог на это смотреть. — Ты не мог смотреть на мою зубную щетку? — Она была в агонии. Хенджин закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом открыл глаза и понял, что Минхо никуда не делся, по-прежнему стоит в дверях, и взгляд теперь переместился с зубной щетки на полки над раковиной. — Что это? — спросил демон, кивая на ровные ряды бутылочек, которые парень собирал последние года три, поддаваясь то рекомендациям бьюти-блогеров, то импульсивным порывам, то просто акциям «три по цене двух» в любимом магазине. — Средства по уходу, — ответил Хенджин, выдавливая пасту на щетку. — За чем? — За всем. Минхо шагнул ближе, не сделав даже намека на то, что понимает, что ванная комната, особенно в шесть утра, особенно когда у тебя во рту зубная щетка и пена по подбородку, это, вообще-то, довольно интимное пространство. Он просто подошел вплотную к полкам и начал изучать этикетки. — Пенка для умывания. Гель для умывания. Скраб для умывания. Мицеллярная вода. Гидрофильное масло. Тонер. Эссенция. Сыворотка. Ампула. Крем вокруг глаз. Ночной крем. Дневной крем. Крем для шеи и декольте, — он замолчал и повернул голову к Хенджину, который замер с щеткой во рту. — У тебя два лица? Хван сделал очень глубокий вдох через нос. — У меня одно лицо, — произнес он максимально четко, насколько это позволяла зубная паста. — Просто за ним нужно ухаживать. — Зачем? — Чтобы оно выглядело хорошо. — Оно и так выглядит хорошо. Хенджин замер. Пена медленно стекала по подбородку, капала на раковину, но он даже не замечал. Он смотрел на Минхо, который произнес эту фразу с такой будничной, абсолютной естественностью, как будто сообщал, что сегодня понедельник или что на улице идет снег. — Что? — переспросил Хван, чувствуя, что голос звучит подозрительно хрипло. — Оно и так выглядит хорошо, — повторил Минхо, даже не обернувшись. — Зачем тебе тринадцать банок, чтобы поддерживать состояние, которое уже является оптимальным? Это нерациональное использование ресурсов. — Это… — Хенджин запнулся. — Это не ресурсы. Это уход. — Уход за чем? У тебя нормальная кожа. Нет акне, купероза или гиперпигментации. Тургор в пределах возрастной нормы. Ты тратишь время и деньги на то, что не требует коррекции. Это не уход, это ритуал. — А если мне нравятся ритуалы? Минхо наконец оторвался от изучения полок и посмотрел на Хенджина. В его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на понимание. — Тебе нравится сам процесс, — сказал он. — Ты наносишь эти средства не потому, что они нужны твоей коже, а потому что это успокаивает тебя. Приводит мысли в порядок. Дает иллюзию контроля. Хенджин молчал. Пена с подбородка уже капала на одежду, но ему было все равно. — Откуда ты… — начал он и не закончил. — Я наблюдаю, — ответил Минхо. — Ты наносишь увлажняющий крем, как будто это самое важное действие в твоем дне. Ты дышишь ровнее, когда занимаешься этим. Пульс замедляется. Мышцы лица расслабляются. — Ты следишь за моим пульсом, пока я умываюсь? — Я же сказал, ты очень громкий. — И за мышцами лица? — Они у тебя красивые, — Минхо произнес это все тем же будничным тоном. — Скулы хорошо очерчены, линия челюсти четкая. Когда ты расслабляешься, исчезает напряжение вокруг глаз. Ты выглядишь моложе. И спокойнее. Хенджин открыл рот. Закрыл. Потом вспомнил, что у него во рту зубная паста, и быстро сплюнул в раковину. — Ты не можешь просто так заходить в ванную, когда я здесь, — сказал он, вытирая подбородок полотенцем. — Это… личное пространство. — Мне нужно поддерживать с тобой связь, — ответил Минхо. — Мы связаны призывом. Если расстояние между нами превышает определенный порог, связь ослабевает. Я перестаю чувствовать твое эмоциональное состояние, считывать потребности, понимать, на каком этапе исполнения желания мы находимся. — И какой порог? — Я не знаю точно. Я никогда не проверял. — Почему? — Потому что мне всегда было все равно, — Минхо отвернулся обратно к полкам и провел пальцем по крышке тонера. Хенджин смотрел на демона, который стоял к нему вполоборота, утонув в свитере, и водил подушечкой пальца по стеклянному флакону, оставляя на матовой поверхности прозрачные дорожки. — Ты поэтому за мной таскаешься? — спросил он тихо. — Чтобы связь не ослабела? — Да. — И в кровати надо мной парил поэтому? — Там был самый сильный сигнал. Ты излучаешь тепло. И еще что-то… я не могу объяснить. Это как частота. У каждого человека есть своя частота, на которой он работает. Чтобы исполнить желание, я должен настроиться на твою. Поймать ее, удержать, не сбиться. — И как, поймал? — Нет, — сказал он. — Ты очень нестабильный. У тебя частота скачет. То выше, то ниже, то вообще пропадает. Я никогда не встречал такого. — Это плохо? — Это… — Минхо задумался, подбирая слово. — Это требует присутствия. Я должен быть рядом. Постоянно. Иначе я тебя потеряю. — Потеряешь в смысле не сможешь исполнить желание? — Потеряю в смысле перестану чувствовать, что ты существуешь. Хенджин смотрел на его спину, на длинные огненные волосы, на черные когти, осторожно, почти нежно касающиеся стекла, и думал о том, что тысяча двести сорок три года… это очень, очень долго. — Ладно, — сказал он, отворачиваясь к зеркалу. — Тогда таскайся. Но предупреждай хотя бы. — И не трогай мои банки. — Я просто смотрел. — Ты их переставлял. — Я их организовывал. У тебя сыворотка с витамином С стояла рядом с ретинолом. Их нельзя совмещать, они нейтрализуют друг друга. Кто вообще учил тебя пользоваться косметикой? — Интернет. — Интернет плохой учитель. У тебя кожа чувствительная, ретинол нужно наносить не чаще трех раз в неделю и только вечером. А витамин С утром. И они должны быть в разных слоях, с интервалом минимум двадцать минут. Иначе никакого эффекта. Фырканье вырвалось само, вместе с остатками утреннего напряжения, страхом и неловкостью, с тем щемящим чувством, которое возникало всякий раз, когда Минхо говорил что-то обыденное. — Ладно, — сказал он, нанося тонер на ватный диск. — Раз ты такой специалист, скажи: этот подходит? Он протянул флакон Минхо. Демон взял его, повертел в пальцах, понюхал крышку. — Вода, — сказал он. — Глицерин. Пантенол. Экстракт зеленого чая. Отдушка. Консерванты. Бесполезно. — Это увлажнение! — Это иллюзия увлажнения. Через десять минут испарится. У тебя нарушен гидролипидный барьер, тебе нужны не тоники, а эмоленты. — Откуда ты знаешь про гидролипидный барьер? — Ты краснеешь, когда моешь лицо горячей водой. И у тебя шелушение на скулах. Это классические симптомы. — У меня нет шелушения, — Хенджин уставился на свое отражение в зеркале. — Есть. Очень мелкое, почти незаметное. И покраснение. Ты маскируешь его тональным кремом. — Я не ношу тональный крем! — Ты носишь биби-крем. Он лежит у тебя на нижней полке, почти пустой. — Ты рылся в моих запасах? — Хенджин повернул голову к Минхо. — Я уже сказал, я организовал пространство. Твой крем был задвинут за банку с глиной. У него истекал срок годности. — Ты не можешь просто брать мои вещи и… организовывать их! — Почему? — Потому что это… это мои вещи! — Ты призвал меня. Я теперь часть твоего пространства. Твои вещи это и мои вещи тоже. Временно. — Временно? — Пока не исполню желание. — А потом? — Потом я уйду, — Минхо опустил взгляд. — И твои вещи снова станут только твоими. Зубная щетка сиротливо лежала на бортике. Демон, кажется, уже перестал следить за ее санитарным состоянием. — Значит, — сказал Хенджин, — пока ты здесь, ты будешь ходить за мной по квартире, организовывать мои банки, поправлять зубную щетку и рассказывать, что у меня нарушен гидролипидный барьер? — И собирать волосы, — добавил Минхо. — Ты обещал. — Я обещал собирать тебе. Не ты мне. — Это несправедливо. — Жизнь вообще несправедлива. — Тысячу двести лет, — Минхо посмотрел на него с выражением глубокой обиды. — Никто не собирал мне волосы. Никто не предлагал. Никто не спрашивал, холодно ли мне. Никто не дарил свитера из шерсти. И теперь говоришь, что это несправедливо? Хенджин смотрел на него и чувствовал что-то совершенно неуместное. — Ладно, — сказал он. — Я заплету тебя. Вечером. Минхо кивнул. Поставил флакон на место в одну линию с остальными банками, которые он, видимо, уже успел отсортировать по какому-то своему, демоническому принципу. — У тебя пена на ухе. — Что? — Зубная паста. На мочке левого уха. Ты плохо смываешь. — Почему ты сразу не сказал? — Хенджин дернулся к зеркалу, всмотрелся в отражение и увидел, что белая капля застыла на самом краю, как неудачная сережка. — Ты был занят. Возмущался моим вмешательством в твою банку с тонером. — Это не «банка с тонером»! Это профессиональная косметика корейского производства, сертифицированная дерматологами и одобренная международными ассоциациями! — У нее истекает срок годности через два месяца. Хенджин застонал и уткнулся лицом в полотенце. — Ты невозможен, — донеслось глухо из махровых недр. — Я знаю, — ответил Минхо. — Ты уже говорил. Хенджин отнял полотенце от лица. Посмотрел на демона, который стоял в дверях ванной, утонув в его свитере, с идеальным хвостом на затылке и выражением удовлетворенности на бледном лице. — Иди завтракать, — сказал Хенджин. — Я сейчас выйду. — Ты будешь наносить увлажняющий крем? — Буду. — Я посмотрю. — Ты уже посмотрел. — Я посмотрю еще раз. Мне нужно поддерживать связь. — Ты просто хочешь проконтролировать, правильно ли я наношу крем. — И это тоже. Хенджин вздохнул с покорностью судьбе, которая наступает, когда понимаешь, что некоторые битвы проиграны еще до их начала. — Ладно, — сказал он. — Смотри. Но молча. — Я буду молчать. — И не трогай мои банки. — Не буду. — И не дыши мне в ухо. — Я должен дышать. Я живое существо. — Ты демон. — Демоны тоже дышат. У нас есть легкие. Хенджин закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Потом открыл тюбик с увлажняющим кремом и начал наносить его круговыми движениями снизу вверх, по массажным линиям. Минхо стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и молчал. Он не дышал. Совсем. Но Хенджин решил, что не будет об этом думать.

***

Брюнет остановился перед открытой дверцей шкафа, разглядывая плотные ряды спортивных костюмов, развешанных по цветам и сезонам, словно это была не гардеробная обычного фитнес-тренера, а витрина дорогого бутика. Минхо бесшумно материализовался за его спиной. Брюнет не услышал шагов, не заметил даже тени на стене, просто вдруг осознал, что демон снова стоит в опасной близости. — Ты долго, — сказал он. — Я тщательно увлажнял лицо, — ответил Хенджин, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично, будто разговоры о косметических процедурах с тысячелетним демоном были для него таким же привычным делом, как утренний кофе или проверка мессенджеров. — Ты сам сказал, что у меня нарушен гидролипидный барьер. — Сказал, — согласился Минхо. — Но я не думал, что ты воспримешь это как руководство к действию. Обычно люди игнорируют мои советы. — А что говорят обычно? — Что я лезу не в свое дело. — И лезешь? — Всегда. Хенджин фыркнул, вытаскивая темно-серый спортивный костюм. Он натянул штаны и толстовку, заправил длинные рукава, поправил воротник, пригладил ладонью волосы, зачесанные назад и открывающие высокий лоб, острые скулы, ту самую линию челюсти, которую Минхо назвал красивой и которую Хван ненавидел с детства, потому что она делала его лицо слишком резким. — Ты наденешь еще что-то? — спросил парень. — Куртку, — ответил Хенджин, уже доставая ее с верхней полки. — На улице минус семь, и ветер. В одной толстовке замерзну. — Эта куртка короткая. Она не закрывает поясницу. Хенджин замер, не закончив движения. Куртка застыла в воздухе, наполовину надетая, наполовину висящая на плече, и он смотрел на свое отражение в зеркальной дверце шкафа, но видел не себя, а Минхо, стоящего у него за спиной, и взгляд демона был прикован к той самой точке на его позвоночнике, где край толстовки уже задрался, открывая узкую полоску бледной кожи. — Я знаю, что она короткая, — сказал парень. — Но она легкая. В ней удобно бегать. Длинные куртки сковывают движения, создают лишнее сопротивление. Я пробовал разные варианты, этот оптимальный. — Оптимальный, — повторил Минхо. — Но поясница остается открытой. — Я не замерзну. У меня хорошая терморегуляция. — У тебя базальная температура 36.8, пульс шестьдесят два в состоянии покоя, давление сто двадцать на восемьдесят. Ты быстро разогреваешься во время физической активности, но так же быстро остываешь, когда снижаешь темп. Поясница одна из самых уязвимых зон человеческого тела с точки зрения теплопотерь. Если ты переохладишь ее, у тебя может возникнуть мышечный спазм, который ограничит подвижность и снизит эффективность тренировки. — Ты сейчас серьезно? — Хенджин обреченно опустил куртку с плеча и повернулся к Минхо лицом. — Я всегда серьезен, — ответил демон с непоколебимой уверенностью в собственной правоте. — Ты призвал меня, чтобы я исполнил твое желание. Если ты заболеешь, процесс исполнения затянется. Я не хочу затягивать. — Ты беспокоишься о моей пояснице, потому что хочешь побыстрее от меня избавиться? — Я беспокоюсь о твоей пояснице, — уточнил демон, — потому что если у тебя возникнет мышечный спазм, ты будешь испытывать боль. Мне не нравится, когда люди, с которыми я связан, испытывают боль. — Тебе не нравится, — эхом отозвался Хенджин. — Когда люди, с которыми ты связан. Испытывают боль. — Да. — А если бы ты не был со мной связан? Если бы я был просто случайным прохожим на улице? — Тогда мне было бы все равно. — А сейчас? — Сейчас нет. Хенджин стоял и думал о том, что этот демон, проживший тысячу двести сорок три года, переживший войны, сейчас стоит в его спальне и переживает из-за того, что его куртка не закрывает поясницу. — Ладно, — сказал Хван. — У меня есть длинная куртка. — Надень ее. — Она тяжелая. В ней неудобно бегать. — Тогда беги медленнее. — Я не могу бежать медленнее. Я тренер. Я должен подавать пример клиентам. — Клиентов сейчас нет. Сейчас шесть утра. Ты бежишь один. — Я привык бегать в определенном темпе. — Привычки можно менять. — Зачем? — Затем, — сказал Минхо, — чтобы не причинять себе вред. Хенджин молчал долго, очень долго. Так долго, что где-то за окном успела проехать первая утренняя машина, шурша шинами по влажному асфальту, успел включиться лифт в соседнем подъезде, успел проснуться город, зазвенеть первыми трамваями, зашуметь первыми голосами. — Хорошо, — сказал он. — Длинную так длинную. Он снял с вешалки другую куртку, которую обычно надевал только в самые холодные дни, когда температура опускалась ниже минус десяти, а ветер достигал штормовых значений. Она действительно была тяжелой, сковывала движения, мешала дышать в том ритме, к которому привыкли его легкие, но он все равно надел ее, застегнул молнию до самого верха, поднял воротник и спрятал подбородок в мягкий, теплый мех. — Доволен? — спросил он, не оборачиваясь. — Да, — ответил Минхо. — Спасибо. — Пошли, — сказал Хван. — А то пока мы тут стоим, обсуждаем мою поясницу, солнце уже взошло, и весь город проснулся, и все беговые дорожки в парке будут заняты пенсионерами с палками для скандинавской ходьбы. — Я могу расчистить тебе дорожку, — предложил Минхо. — У меня есть способности к манипуляции пространством. — Ты не будешь манипулировать пространством, чтобы освободить мне беговую дорожку от пенсионеров. — Почему? — Потому что это неправильно. — Неправильно мешать человеку заниматься спортом из-за отсутствия свободного пространства. — Это не отсутствие свободного пространства. Это социальная справедливость. У пенсионеров тоже есть право на скандинавскую ходьбу. — У тебя больше прав, — возразил Минхо. — Ты призвал демона. Ты находишься в состоянии временного покровительства. Это дает тебе определенные привилегии. — Какие, например? — Например, право бегать по любой дорожке, независимо от ее занятости. — Я не буду использовать демоническое покровительство, чтобы отбирать беговые дорожки у пенсионеров. — Ты очень принципиальный. — Да. Это мой главный недостаток. — Нет, — сказал Минхо, открывая входную дверь и выходя в коридор. — Твой главный недостаток в том, что ты считаешь свои достоинства недостатками. Хенджин не нашелся, что ответить. Он просто вышел за дверь, запер замки, вызвал лифт, вошел в кабину, нажал кнопку первого этажа и всю дорогу вниз смотрел не на светящиеся цифры этажей, а на отражение Минхо в полированной стене. Тот снова применил свои способности, сделав глаза совершенно обычными, и казалось, что рядом просто человек. Лифт остановился, двери открылись, выпуская их в просторный холл с консьержем, фикусами в кадках и стойкой, за которой никого не было в шесть утра. Хенджин шагнул к выходу, толкнул тяжелую стеклянную дверь, и февраль ударил ему в лицо колючим ветром, который сразу же забрался под воротник, зашелестел полами, взъерошил волосы, выбившиеся из-под капюшона. — Ты не мерзнешь, — сказал Хенджин, наблюдая, как его собственного рта вырываются густые клубы белого пара. — Я же говорил, — ответил Минхо. — Я демон. — Но ты мерз ночью. — Ночью я спал. Во сне мой организм уязвим. — А сейчас? — Сейчас я бодрствую. И я в твоем свитере. — Мериносовая шерсть греет? — Мериносовая шерсть пахнет тобой, — сказал Минхо. — Это греет лучше. Хенджин споткнулся. Буквально. Зацепился носком кроссовка за стык асфальтовых плит, качнулся вперед, едва не потеряв равновесие, и только чудом удержался на ногах, не опозорившись. — Осторожнее, — сказал Минхо. — Дорожка неровная. — Я вижу, — ответил Хенджин, чувствуя, как щеки заливает румянцем, который не мог оправдать ни холодный ветер, ни интенсивная ходьба, ни что-либо еще. Они свернули за угол, вышли на набережную, и Ханган открылся перед ними во всей своей суровой, величественной красоте: серый, тяжелый, покрытый мелкой рябью, которая переливалась под утренним солнцем тысячами холодных искр. — Красиво, — сказал Минхо, останавливаясь у перил и глядя на реку. — У нас в мире нет воды. Совсем. Только лед и камень. И вечная ночь. — Как ты там живешь? — Привык. — К вечной ночи можно привыкнуть? — Можно привыкнуть ко всему, — спокойно ответил демон. — Вопрос не в том, можно ли привыкнуть. Вопрос в том, хочешь ли ты отвыкать. — А ты хочешь? Минхо повернул голову и посмотрел на Хенджина внимательным взглядом. В его глазах отражалась река, и небо, и солнце, и человек, закутанный в длинную куртку. — Я не знаю, — сказал он. — Я еще никогда не пробовал. Хенджин смотрел на него и думал о том, что тысяча двести сорок три года бесконечно долгий срок. Это больше, чем существует его страна. Это больше, чем существует большинство языков и культур. Это больше, чем можно вместить в человеческое сознание, не сломав при этом все защитные механизмы, которые эволюция создавала миллионы лет, чтобы оградить людей от осознания собственной смертности и ничтожности перед лицом вечности. И все же Минхо стоял здесь, рядом с ним, на набережной Хангана, и смотрел на воду с таким выражением лица, будто видел чудо. — Ладно, — сказал Хенджин, отворачиваясь и делая первый шаг. — Хватит философии. Нам еще искать твоего идеального парня, а для этого нужно быть в форме. — Моего? — переспросил Минхо, легко пристраиваясь рядом. — Я думал, это твоего парня мы ищем. — Да, — ответил Хенджин, ускоряясь. — Твоего. Моего. Неважно. — Важно, — возразил Минхо. — Терминология имеет значение. — Тогда твоего. — Почему моего? — Потому что ты его найдешь. Значит, он твой. — По такой логике, если я найду клад, он мой. — Клад нельзя найти, не имея карты. А у тебя есть карта. — Какая карта? — Мои параметры, — сказал Хенджин, чувствуя, как ветер выбивает из глаз слезы. — Рост, вес, цвет волос, цвет глаз, особые приметы, черты характера, вредные привычки, любимая еда. Ты записал все в блокнот. Значит, это твой поиск. Он просто бежал вдоль реки, привычно распределяя нагрузку так, чтобы хватило на все восемь километров, которые планировалось сегодня преодолеть, несмотря на недосып, холод, странное, сосущее чувство в груди, возникшее с той самой секунды, как он открыл глаза и увидел над собой парящего демона. Ритм давно стал автоматическим: три шага вдох, три шага выдох, легкие работали как хорошо отлаженный механизм, мышцы послушно сокращались и расслаблялись, и в этом ритмичном движении было что-то успокаивающее, почти медитативное, позволяющее не пытаться понять то, что не поддавалось рациональному объяснению. Минхо бежал рядом, не проявляя ни малейших признаков физического усилия. Он двигался с той же легкостью, с какой парил над кроватью, словно гравитация была для него условностью, а не законом. Свитер Хенджина болтался на нем мешком, рукава хлопали на ветру, волосы, собранные в аккуратный хвост, бились о спину в такт бегу, и во всей этой картине было что-то до того нелепое, что на губах сама собой заиграла улыбка. — О чем ты думаешь? — спросил демон, не глядя в его сторону. — О том, что ты бегаешь как утка, — соврал Хенджин. — Утки не бегают. Они ходят вперевалку. — Вот именно. — Ты надо мной смеешься. — Да. Минхо промолчал, но Хенджин краем глаза заметил, как уголок его губ дрогнул и пополз вверх, обнажая острый край клыка. — Это хорошо, — сказал демон. — Смех снижает уровень кортизола. Ты был слишком напряжен последние полгода. Хенджин споткнулся и сбился с ритма на долю секунды, пропустил один удар сердца, прежде чем восстановить дыхание и продолжить бег. — Откуда ты знаешь про последние полгода? — спросил он, старательно глядя прямо перед собой, на серую ленту асфальта, убегающую к мосту. — Я же сказал, я вижу следы. — Какие следы? — Эмоциональные. Травмы. Потери, — Минхо просто констатировал факты. — У каждого человека есть аура. Она меняет цвет, плотность, структуру в зависимости от того, что с ним происходит. Счастье делает ее ярче, золотистее. Боль темнее, тягучее. Любовь оставляет на ней отпечатки, как пальцы на мягкой глине. — И что ты видишь на моей? Минхо не ответил сразу. Он бежал молча, глядя прямо перед собой, и ветер трепал его волосы, выбивая из хвоста тонкие огненные пряди. — Я вижу три отпечатка, — сказал демон. — Первый глубокий, но размытый по краям, ты долго его зализывал. Второй ровный, аккуратный, почти симметричный, но поверхностный, он не задел сердцевину. Третий рваный, грязный, с неровными краями. Он еще не зажил до конца. Иногда кровоточит. Хенджин молча считал шаги. Один-два-три-четыре-пять-шесть. Вдох-выдох-вдох-выдох. Не думать. Не останавливаться. Не смотреть на демона, который только что препарировал его душу с профессиональной точностью хирурга, вскрывающего давно застарелый, но так и не вылеченный абсцесс. — Расскажи, — сказал Минхо. — О чем? — О них. Об отпечатках. — Зачем? — Мне нужно знать твою историю. Чтобы настроиться на твою частоту. Чтобы понимать, что ты ищешь и почему не можешь найти. — Я ищу любовь. — Любовь всего лишь результат. Чтобы получить результат, нужно понять исходные данные. — Я не статистика. — Ты человек с тремя травмами, которые мешают тебе двигаться дальше. Я могу помочь тебе их залечить. — Ты демон, а не психотерапевт. — Я и то, и другое. Я существую тысячу двести лет. За это время я был кем угодно: слугой, советником, лекарем, палачом, другом, врагом, спасителем, убийцей. Я умею все, что связано с человеческими желаниями. А твое желание любить и быть любимым. Значит, я должен разобраться, почему у тебя это не получается. Хенджин сбавил темп. Перешел с бега на быстрый шаг, потом остановился совсем, оперевшись руками о холодные металлические перила набережной. — Мне было девятнадцать, — сказал он, не глядя на Минхо. — Он был старше. Красивый. Уверенный. Работал фотографом, много путешествовал, знал каких-то знаменитостей, носил дорогие часы и пах так, что у меня подкашивались колени. Я думал: «Вау, такой выбрал меня». Я не понимал, зачем я ему. Обычный студент, без связей, без денег, без имени. А он говорил: «Ты особенный. Ты не такой, как все. Ты будешь знаменитым». И я верил. Он замолчал, собираясь с мыслями. Ветер бил в лицо, заставлял слезы наворачиваться на глаза. Или это были не слезы, а просто реакция на холод, физиология. — Четыре месяца я был его личной моделью, — продолжил Хенджин. — Мы не ходили в кино, не сидели в кафе, не валялись в постели по воскресеньям. Мы снимали. В студии, на улице, в отелях, в его квартире. Он фотографировал меня и это было единственное время, когда он смотрел на меня по-настоящему. Когда объектив был между нами. Минхо молчал, стоял рядом, опершись локтями о перила, и смотрел на реку. — Потом я узнал, что у него есть аккаунт в инстаграме, посвященный только моим фотографиям. Десять тысяч подписчиков. Комментарии: «Какой красивый мальчик», «Кто это?», «Хочу такого же». Я спросил его: «Ты меня любишь?» Он сказал: «Конечно. Ты же моя муза». Я спросил: «А если я перестану быть красивым?» Он засмеялся: «Не перестанешь». И я понял, что для него я действительно никогда не перестану быть красивым. Потому что он не видел меня. Вообще. Никогда. Ему было достаточно картинки. Хенджин перевел дыхание. Руки, сжимающие перила, побелели в суставах. — Я ушел. Он не пытался меня вернуть. Через неделю в его инстаграме появился новый мальчик. Блондин с голубыми глазами. Тоже красивый. Минхо молчал так долго, что Хенджин уже решил: он ничего не скажет. И это было хорошо. Потому что говорить об этом вслух после стольких лет молчания, попыток забыть, переварить, превратить в безобидное воспоминание, которое можно открывать раз в год по праздникам и не чувствовать боли, было почти невыносимо. — Ты не аксессуар, — сказал демон. — Ты никогда им не был. — Тогда я думал, что это нормально. Что любовь… это когда тебя используют за что-то, что у тебя есть. За лицо, тело, талант, популярность. Что нужно просто найти того, кому нужна именно твоя функция, и тогда все будет хорошо. — А теперь? — Теперь я думаю, что любовь это когда ты просто есть. И этого достаточно. — Вторая отметина? — спросил он. — Вторая была… другой. Он был хороший. Добрый. Заботливый. Работал ветеринаром, лечил кошек и собак, носил смешные свитера с оленями и пил какао по вечерам. Ему не нужны были мои фотографии. Он даже не знал, что меня иногда снимают для инстаграма. Ему было все равно. — Но? — Но ему было все равно на все. Понимаешь? Ему нравилось абсолютно все, что я делал. Я приходил с работы уставший, злой, готовый разорвать любого, кто скажет мне лишнее слово, а он говорил: «Ты такой милый, когда злишься». Я надевал старые растянутые штаны, в которых даже мусор выносить стыдно, а он говорил: «Тебе идет, очень уютно». Я пытался рассказать ему, что меня бесит в самом себе, а он говорил: «Не выдумывай, ты прекрасен». Хенджин усмехнулся. Горько, безрадостно, одними уголками губ. — Два месяца я пытался до него достучаться. Объяснить, что мне не нужна его безоговорочная любовь. Что она душит меня. Что я хочу, чтобы кто-то сказал: «Вот здесь ты дурак, давай исправлять». Что я хочу меняться, расти, становиться лучше. А он просто смотрел на меня своими добрыми глазами и говорил: «Ты себя накручиваешь. Расслабься». Минхо снова молчал, но на этот раз не так долго. — Ты хотел не обожания, а честности, — сказал он. — Ему было достаточно картинки. Милой, уютной, удобной. Ему не нужен был настоящий я. Ему нужен был тот образ, который он сам себе придумал. Я ушел. Сказал, что нам нужно расстаться. Он заплакал. Сказал: «Я тебя так любил». А я подумал: ты любил не меня. Ты любил того, кого видел. А это разные люди. Хенджин замолчал. Ветер стих, словно прислушиваясь к его словам, боясь спугнуть ту хрупкую тишину, которая повисла между ними. Где-то далеко, за мостом, кричали чайки. — Третья, — выдохнул Хван. — Полгода назад. Минхо напрягся. Хенджин почувствовал это кожей, как животное чувствует приближение грозы за час до первых раскатов грома. — Я думал, это оно, — сказал парень. — Мы познакомились на открытии выставки, проговорили четыре часа, не заметили, как закрылась галерея, и просидели на ступеньках до трех ночи. Он читал мои любимые книги. Слушал мою любимую музыку. Смеялся над моими дурацкими шутками. У него были умные, теплые глаза. Он замолчал и сглотнул. Кадык дернулся, выдавая напряжение. — Три недели. Всего три недели. Мы виделись почти каждый день, говорили часами. Наконец-то человек, который видит меня настоящего. Которому не нужна картинка, образ, удобная версия меня. Который готов разбираться, копать, ждать. Я думал, что заслужил. Я столько лет учился, работал над собой, не позволял себе ошибаться и вот награда. — Что случилось? — демон повернул голову. — У него была семья, — сказал Хенджин, вдруг продолжив бежать. — Жена. Двое детей. В Пусане. Он сказал, что разведен, что брак давно мертв, они живут как соседи, он ждал только встречи со мной, чтобы начать новую жизнь. Я поверил. Я всегда верю. Это мой главный недостаток, да? Минхо остановился. Хенджин тоже, потому что бежать одному, когда демон замер, было невозможно. Связь, о которой тот говорил, наконец дала о себе знать, держа их на коротком поводке, и каждый рывок отдавался болью где-то в солнечном сплетении. — Я не знал, — голос парня сорвался. — Клянусь тебе, я не знал. Он сказал, что разведен. Он показывал какие-то бумаги, я не всматривался, доверял. Зачем мне проверять человека, которому я открыл свою душу? Зачем искать подвох там, где я наконец-то нашел покой? Минхо молча смотрел, не выражая ни жалости, ни осуждения. — Я узнал случайно, — продолжил Хенджин. — Листал инстаграм, увидел фото, где он обнимает женщину и двух девочек. Подпись: «Спасибо моей семье за поддержку». Я позвонил ему. Спросил: «Ты разведен?» Он молчал очень долго. Потом сказал: «Я не могу ее бросить. У нее никого нет, кроме меня. А ты… ты справишься. Ты сильный». Хенджин усмехнулся. Коротко, горько, почти беззвучно. — Ты сильный, — повторил он. — Я слышал эту фразу столько раз, что меня тошнит от нее. Ты сильный, ты справишься, ты вытянешь, ты не сломаешься. А я не хочу быть сильным. Я хочу быть тем, кого не нужно проверять на прочность. Кого не нужно испытывать. Кого можно просто… любить. Солнце поднималось все выше, заливало набережную холодным золотым светом, дробилось на тысячу осколков в речной ряби, и в этом свете глаза демона казались почти теплыми. — Твой главный недостаток, — сказал он, — в том, что ты считаешь доверие недостатком. Хенджин замер. — Ты веришь людям, — продолжил Минхо. — Ты даешь им шанс. Ты открываешься, даже когда тебя уже предавали. Ты продолжаешь надеяться, что в следующий раз будет иначе. Это не слабость, наивность или ошибка характера, которую нужно исправлять. Он оказался так близко, что Хенджин видел свое отражение. — Это редкий дар, — сказал демон. — Тысячу двести лет я наблюдаю за людьми. Я видел святых и грешников, героев и трусов, гениев и безумцев. И я могу сказать тебе точно: способность верить это то, что отличает живых от мертвых. То, что заставляет мир вращаться дальше, несмотря на всю его боль и несправедливость. Между ними было не больше десяти сантиметров, и в этом пространстве пульсировало что-то горячее, живое, почти осязаемое. — Тот, кто предал твое доверие, — сказал Минхо, — негодяй. Тот, кто использовал твою веру в своих целях просто мерзавец. Тот, кто убедил тебя, что твоя открытость может быть недостатком, всего лишь лжец и трус. А ты… Он склонил голову набок. — Ты просто человек, который не разучился верить. Несмотря ни на что. Это самое прекрасное, что в тебе есть. Хенджин смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Где-то внутри, в самой глубине израненной, истерзанной души, что-то с хрустом отваливалось: многолетняя корка, которой он запечатывал свои раны, чтобы они не кровоточили. И под этой коркой оказывалась не гниющая плоть, черная пустота и зияющая бездна, а что-то розовое, живое, еще не зажившее до конца, но уже готовое дышать. Хван просто отвернулся, утер лицо рукавом куртки и побежал вперед, навстречу солнцу и ветру. — Догоняй! — крикнул он, не оборачиваясь. — Я и так рядом, — раздалось у самого уха. И правда: демон бежал чуть позади, бесшумно, как тень. С улыбкой, которая все еще не исчезла с губ и делала его лицо красивым. — Минхо, — сказал Хенджин, не сбавляя темпа. — Ты правда считаешь, что я не безнадежен? И что у меня есть шанс? — Правда. — И что однажды я перестану бояться? Минхо промолчал. Бежал рядом, смотрел прямо перед собой, и ветер трепал его волосы, выбивая из хвоста тонкие пряди, похожие на языки пламени. — Нет, — сказал он. — Бояться ты не перестанешь никогда. Потому что страх это не то, что нужно побеждать. Это то, с чем нужно научиться жить. Как с татуировкой, которую нельзя свести. С шрамом, который не заживет до конца. Памятью о тех, кто тебя предал. — И как мне с этим жить? — Также, как я живу со своим холодом, — ответил демон. — Ты принимаешь это как часть себя. Не хорошую и не плохую, просто данность. И продолжаешь идти дальше. Страх лишь компас. Он показывает, что для тебя действительно важно. Чего ты боишься потерять, то и есть твое настоящее сокровище.

***

Кофейня называлась банально «У реки». Хенджин проходил мимо нее каждое утро вот уже три года, но ни разу не заходил внутрь, потому что всегда предпочитал заваривать американо дома, в своей турке, из своих зерен, и только сегодня, когда он вбежал с набережной, продрогший до костей несмотря на длинную куртку, он вдруг понял, что ему абсолютно необходимо сесть куда-то, где есть стены, где не дует этот ледяной февральский ветер, где можно спрятаться от всего мира и от себя самого хотя бы на пятнадцать минут. Внутри оказалось тесно, душно и очень громко: кофемашина шипела паром, посетители стучали ложками о чашки, бариста перекрикивались через стойку, принимая заказы, и в этом шумном, суетливом, абсолютно обыденном пространстве присутствие Минхо казалось еще более нелепым, чем в тишине его спальни или на пустынной утренней набережной. Хенджин заказал американо. Минхо попросил воду. — Без газа, без льда, без добавок, — уточнил он, и бариста посмотрел на него так, будто только что услышал заказ на языке исчезнувшей цивилизации. Они сели за столик у окна. Хенджин обхватил чашку ладонями, чувствуя, как тепло медленно растекается по пальцам, возвращая им чувствительность после ледяного ветра. Минхо сидел напротив, утонув в свитере, и от этого казался маленьким, несмотря на черные глаза и ту древнюю, пугающую силу, которую Хван физически ощущал каждый раз, когда демон оказывался ближе чем на метр. — Ты никогда не пробовал кофе? — спросил парень, просто чтобы нарушить тишину, которая стала слишком насыщенной всем тем, о чем они молчали последние полчаса. — Пробовал, — ответил Минхо, не отрывая взгляда от стакана с водой. — В шестнадцатом веке. В Стамбуле. Очень горький, мне не понравилось. — Шестнадцатый век, — эхом отозвался Хенджин. — Ты реален вообще? — Боюсь, что да, — Минхо поднял глаза. — Я сам иногда сомневаюсь. Но утром я просыпаюсь, смотрю в зеркало и вижу там ту же физиономию, что и пятьсот лет назад. Это отрезвляет. — Устал? — Не то слово. — От чего именно? — От всего. От времени. От людей. От желаний, которые никогда не заканчиваются, — Минхо сделал паузу, покрутил стакан в пальцах, наблюдая, как вода медленно переливается из стороны в сторону. — Но это не твоя проблема. Твоя проблема найти парня. Я здесь для этого. Хенджин открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент к их столику подошла официантка. Она была молодой, лет двадцати, с выбеленными волосами, собранными в пучок, и с бейджем, на котором значилось имя «Сора». — Налить Вам воды? — спросила она, глядя на брюнета. — Нет, спасибо, мы еще не… — У вашего кофе сегодня пережженные зерна, — перебил Минхо. Сора замерла с подносом в руках, и ее профессиональная улыбка медленно поползла куда-то в сторону, обнажая растерянность. — Простите? — Зерна. Пережженные. Кто-то из ваших бариста перегрел ростер, и кофе потерял все фруктовые ноты. Осталась только горечь и легкий привкус дыма. Это брак. Вам нужно сменить поставщика или переучить персонал. Сора смотрела на Минхо так, будто он только что сообщил ей, что у нее заканчивается срок годности и вообще она ненастоящая. Хенджин чувствовал, как кровь приливает к лицу. — Простите его, — выпалил он, не глядя на официантку. — У него… синдром Аспергера. Он не контролирует, что говорит. — У меня нет синдрома Аспергера, — спокойно возразил Минхо. — У тебя нет социальных фильтров. — Я просто сказал правду. — Правду не всегда нужно говорить вслух! — Ты сам просил честности, — Минхо смотрел на Хенджина с непониманием того, почему человеческое общество предпочитает сладкую ложь горькой правде. — Я не понимаю. Ты сказал, что устал от людей, которые не говорят тебе, что на самом деле думают. Что хочешь честности, даже если она причиняет боль. А когда я говорю честно, ты злишься. Это противоречие. Сора переводила взгляд с Хенджина на Минхо и обратно.       — Я принесу вам другой кофе, — сказала она и ушла.        Хенджин закрыл лицо руками. — Ты ужасен, — глухо донеслось из-за ладоней. — Почему? — спросил демон. — Я… не знаю. — Хенджин убрал руки от лица и посмотрел на него. — Ты не вписываешься. Ты говоришь то, что нельзя говорить, делаешь то, что нельзя делать, существуешь так, как нельзя существовать. Это утомительно. — Я могу уйти, — сказал Минхо. — Нет, — ответил Хенджин. — Не уходи. Где-то за спиной шипела кофемашина, звякали чашки, переговаривались посетители, но здесь, за этим маленьким столиком у окна, время остановилось. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он. — Даже когда ты бесишь меня своей честностью. Даже когда ты переставляешь мои банки и критикуешь мой кофе и паришь над моей кроватью, как вампир. Даже тогда я не хочу, чтобы ты уходил. Почему-то. — Я и не уйду насовсем, — Минхо пожал плечами. — Пока ты не выполнишь свое желание, я никуда не денусь. Это не вопрос выбора. Это закон. — А если я не выполню его никогда? — Ты хочешь остаться без любви до конца жизни? — Я не знаю. — Хенджин смотрел в свою чашку. — Может быть, я не смогу… Он замолчал. Минхо не воспользовался своим правом требовать ответы на любые вопросы, связанные с исполнением желания. Он просто сидел и ждал с тем тысячелетним спокойствием, которое не нуждается в торопливости, потому что время для него течет иначе. За окном окончательно рассвело. Февральское солнце пробивалось сквозь запотевшие стекла кофейни, раскладывая на пластиковых столиках бледные, размытые прямоугольники света. Город просыпался: люди спешили на работу, студенты тащились в университеты, старики выгуливали собак, и вся эта сложная, многослойная жизнь текла мимо них, не замечая, что за маленьким столиком у окна сидит тысячелетний демон и ждет, когда фитнес-тренер решит, хочет ли он быть счастливым. — Сегодня вечером, — сказал Хван, допивая остывший кофе одним горьким глотком. — Пойдем искать. Минхо кивнул.