Любовь по вызову

Хенджин сидел за столом, подперев щеку ладонью, и смотрел в экран телефона, прислоненного к чашке с кофе, который Минхо сварил полчаса назад, поставив перед ним. Демон молча ушел на диван, забрав с собой свою бесконечную энциклопедию, которую листал каждую ночь, но, кажется, так и не продвинулся дальше середины. — Хен, ты нас слышишь? — голос Чонина пробивался сквозь динамик с легкими помехами, будто он находился не в соседнем районе, а на другом конце города. Хенджин знал, что они с Феликсом сидят сейчас в своей съемной квартире на кухне, тесной, но уютной, с геранью на подоконнике, которую Чонин поливал каждый день и разговаривал с ней, когда думал, что никто не видит. — У нас тут Феликс печенье сжег, теперь проветриваем, так что если услышишь треск, то это не связь, это он лопаткой стучит по противню. — Я не сжег, — донесся из динамика возмущенный голос блондина, и Хенджин представил, как тот вытирает руки о фартук в горошек, который подарила ему мама Чонина на прошлое Рождество. — Я просто передержал на три минуты. Это не считается сжиганием, всего лишь карамелизация. — Карамелизация, — хмыкнул где-то сбоку голос Чанбина, и Хенджин услышал, как тот отхлебнул что-то горячее. — Если твоя карамелизация дымится, когда ее вытаскиваешь из духовки, это уже кремация, Феликс. — Ты не смешной, Чанбин, — хмыкнул парень. Хенджин почувствовал, как в груди разливается тепло, потому что эта привычная, немного хаотичная перебранка была частью его жизни задолго до того, как в ней появился Минхо. Он скучал по их болтовне и шуткам, которые понимали только они. Джисон молчал, но Хван знал, что он здесь, потому что слышал его нетерпеливые смешки, пока тот слушал других и ждал своей очереди вставить слово, которое перевернет разговор с ног на голову или, наоборот, поставит все на свои места, одним коротким, точным замечанием. Пару лет назад, когда Хенджин только начинал работать в зале, Хан пришел к нему на тренировку с синяком под глазом, сказав, что упал с велосипеда, и он поверил. А через месяц узнал, что тот вытащил щенка из-под колес машины и прикрыл собой, когда водитель не затормозил. Синяк прошел, щенок нашел дом, а Джисон так и не сказал никому, кроме Хенджина, и то потому, что тот сам спросил почему у него на ребрах синяки, которые не проходят уже две недели. «Упал с велосипеда», — повторил тогда Хан, и Хенджин не стал уточнять, просто купил ему бабл ти по дороге домой и сказал, что тот идиот. Джисон согласился. С тех пор они и дружили. — Так что там у тебя с этим парнем? — спросил Чонин, возвращая разговор в нужное русло, и брюнет услышал, как тот отодвинул стул, усаживаясь поудобнее, потому что разговор обещал быть долгим. — Сокмин, кажется? Вы уже виделись? Хенджин сделал глоток кофе, чувствуя, как горьковатый вкус обжигает язык, и поставил чашку обратно на стол, обхватив ее ладонями, чтобы согреть пальцы, которые вдруг стали холодными. В квартире было тепло, даже жарко, потому что батареи работали на полную, а за окном стояло уже начало марта, но отопление еще не отключали, и воздух был сухим, немного душным, как перед грозой. — Да, — отозвался Хван спокойно. — Мы встретились сегодня в кафе рядом с парком. — И как он? — спросил Джисон, откусив что-то хрустящее. — Нормальный? Странный? С тараканами в голове? С бывшей, которая звонит каждую пятницу и плачет в трубку? С коллекцией фигурок аниме в человеческий рост? Хенджин улыбнулся, потому что это было так похоже на Джисона: спрашивать о самом важном через самое смешное, пряча серьезность за иронией, которую никто не принимал всерьез. — Нормальный, — ответил Хенджин, пожав плечами. — Спокойный, добрый. Работает программистом и в свободное время волонтерит в приюте для животных, я вам рассказывал. Спас котенка три месяца назад, выхаживал, теперь тот спит на его подушке и требует, чтобы ему гладили живот каждый вечер. Пьет американо без сахара. Любит детективы. Не смотрит ужасы, потому что потом не спит. Носит свитера с заплатками на локтях, которые ему связала бабушка, которая живет в деревне и держит коз. Я не шучу. Он мне показывал фото. — Господи, — протянул Феликс, приподняв брови. — Ты нашел идеального мужчину. Он что, еще и стихи пишет? И цветы дарит? И дверь перед тобой открывает? — Дверь открывает, — сказал Хенджин, вспомнив как Сокмин действительно открыл перед ним дверь кафе. — Цветы не дарил. Но мы только пару раз встретились. Может, на следующей встрече подарит. — А следующая будет? — спросил Чанбин, поставив чашку на стол. — Будет, — Хван пожал плечами, вспоминая как Чхве перед уходом предложил ему сходить на свидание на фильм, который они оба не смотрели, но который был на первых местах рейтинга. Парень чувствовал, что это именно то, чего он всегда хотел, когда надеялся встретить кого-то, кто сможет стать частью. — В пятницу в кино. Он сказал, что купит билеты, я только должен подтвердить время. Я подтвердил. — Ого, — Ли перестал греметь посудой, вернувшись в кадр. — А Минхо что говорит? Он же с тобой живет, он должен был его видеть, когда вы в приют ездили. Как он? Одобряет? Не одобряет? Смотрит косо? Строит глазки? Хенджин почувствовал, как что-то сжалось в груди, когда услышал это имя. Это продлилось всего мгновение, но ощущение было острым, почти болезненным, как укол булавкой, которую ты не заметил, пока не пошевелился. И нужно бы замереть из-за того, каждое движение причиняет боль, но ты не можешь, потому что нужно жить и делать вид, что не чувствуешь этой боли. Особенно когда думаешь о том, кто сидит на диване в трех метрах от тебя и листает энциклопедию с совершенно спокойным лицом, будто не слышит ни слова из того, что ты говоришь. Противный внутренний голос вел свои монологи. Демон уйдет, а ты останешься один, с Сокмином, который будет открывать перед тобой двери и дарить цветы. Ты будешь счастлив, или не будешь, но сделаешь вид, потому что это правильно и нормально, в отличие от отношений с демоном. — Минхо? — переспросил парень. — Он вообще не вмешивается. Мы живем каждый своей жизнью. У него свои дела, у меня свои. Сокмин ему понравился. Сказал, что он хороший и мне стоит с ним встречаться. Брюнет произнес эти слова, чувствуя, как они царапают горло, как песок, который скрипит на зубах. — Ну и отлично, — сказал Джисон с облегчением, будто он боялся, что Минхо окажется ревнивым типом. — А что за парень, кстати? Ты фоткал? Покажи. Вдруг это чей-то бывший, неловко будет. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Я не думал о фотографиях. В следующий раз сфоткаю. Если вы не перестанете приставать. — Не перестанем, — ответили все хором, и Хенджин рассмеялся, потому что это было так привычно, что он забыл на секунду, где находится. Забыл, что плакал ночью в подушку и встал утром не в лучшем своем виде, после пытаясь реабилитировать свое лицо всеми доступными силами. В ход шли и патчи из холодильника, и кусочки льда, которыми он протирал уставшую припухшую кожу. Чхве все равно сказал, что он очень красивый, и оплатил счет сам, аргументировав это тем, что пригласил его. — Ладно, — сказал Джисон. — А где он, кстати? У него же работа, да? Ты говорил, что-то связанное с анализом данных? Или я перепутал? Хенджин не знал, почему этот вопрос, такой простой и безобидный, заставил его сердце биться быстрее, а пальцы, обхватывающие чашку, сжаться так, что костяшки побелели. Хван посмотрел на экран телефона, на лица друзей, которые смотрели на него оттуда, из своих квартир, с проблемами, которые казались такими такими понятными и решаемыми по сравнению с его. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, потому что он не знал, что сказать. — Минхо дома, — сказал Хенджин с улыбкой, делая вид, что все нормально, даже когда внутри все превращается в пыль, которую развеет ветер, стоит только открыть окно. — На диване лежит, читает. Он много читает. Любит историю и географию. И еще что-то, я не запоминаю названия. Мы не мешаем друг другу. Все хорошо. Та самая вибрация, о которой говорил демон, прошлась по коже, вызывая непрошенные мурашки. Он медленно повернул голову и увидел демона, который лежал на диване, подложив под голову подушку, и смотрел на него поверх раскрытой энциклопедии, лежащей на груди. Лицо демона было спокойным, невозмутимым, почти скучающим, будто он слушал что-то неинтересное. Он хотел отвести взгляд, но не смог. Его глаза встретились с черной глубиной, которая смотрела на него из-под полуопущенных век, и в этой глубине не было ничего, что могло бы подсказать ему, что делать, когда рассказываешь друзьям о парне, с которым идешь в кино. А демон, которого ты любишь, лежит в трех метрах и слушает, не прося остаться. И никогда не попросит. Минхо моргнул первым. Опустил глаза обратно в энциклопедию, перевернул страницу, и Хенджин услышал тихий шелест бумаги, который вернул его в реальность. — Так что там с кино? — спросил Феликс, и Хенджин почувствовал благодарность к этому голосу, который вытащил его из темноты, куда он провалился, глядя в глаза демона. — Все нормально, — Хван улыбнулся. — Я позвоню вам после кино. Расскажу, как прошло. Может, даже сфотографирую Сокмина, чтобы вы отстали. А сейчас мне нужно идти. — Давай, — сказал Чанбин. — Будь осторожен, не переутомляйся. И передай привет Минхо. Хотя он нас не слышит, наверное. — Передам, — отозвался Хенджин, невольно улыбнувшись при виде того, как на колени друга запрыгнул кот и приподнялся, упираясь передними лапами в стол. Он понюхал телефон и на мгновение вместо Со был виден только розовый нос. — Пока, хен! — крикнули хором Чонин и Феликс, замахав руками. — Пока, — сказал он, заканчивая спонтанный кухонный созвон, который друзья потребовали после случайно оброненной фразы “есть один парень…”. Хенджин допил остывший кофе одним долгим, почти жадным глотком, ощущая, как горьковатая жидкость скользит по горлу, оставляя после себя терпкое послевкусие, смешанное с горечью собственных мыслей, которые он не мог заглушить даже самым крепким напитком. Пустая чашка издала тихий звон, ударившись о дно раковины, когда он сполоснул ее под струей воды, слишком горячей, обжигающей пальцы, но он не отдернул руки, позволив боли отвлечь его от той, что гнездилась под ребрами и не проходила уже несколько дней. Парень вытер ладони о кухонное полотенце, висевшее на ручке духовки, и открыл дверцу посудомоечной машины, устанавливая чашку на верхнюю полку рядом с такой же пустой, из которой сегодня утром пил Минхо. Он выпрямился, чувствуя, как поясница ноет от долгого сидения за столом в неудобной позе. Хван потянулся, запрокинув голову, чувствуя, как хрустят позвонки, и направился к выходу из кухни, бросив быстрый взгляд на диван, где Минхо все так же лежал, подперев щеку рукой, уронив энциклопедию на грудь и, кажется, даже не читая ее, просто глядя в потолок. Парень уже взялся за ручку двери, когда за его спиной раздался голос демона. — А что за фильм? Хенджин замер, не разжимая пальцев, и повернул голову, встречаясь с демоном взглядом. Минхо не смотрел на него, он все так же глядел в потолок, но Хван знал, что вопрос предназначался ему, потому что в этой квартире, кроме них двоих, никого не было, и демон никогда не задавал вопросов в пустоту, не требующих ответа. — Что? — глупо переспросил Хенджин. — Фильм, — повторил Минхо. — На какой фильм вы идете? Сокмин сказал, что купил билеты. Я хочу знать, что это за фильм. Хван растерянно развернулся, не понимая зачем ему об этом знать, а потом сознание кольнула догадка: потому что демону тоже придется пробираться в этот зал и сидеть там. Пусть Сокмин его не увидит, он все равно будет третьим зрителем. — Какой-то новый детектив, — парень пожал плечами. — Я не запомнил название. Сокмин сказал, что он в топе рейтинга, так что будет интересно. Минхо задумчиво повел плечом, и это движение было таким человеческим, что Хенджин на секунду забыл, что перед ним демон, тысячелетнее существо, заключившее контракт с его душой. Сейчас он выглядел почти обычным парнем, который лежит на диване и спрашивает соседа о его планах на вечер. — Детектив? — переспросил вдруг демон. — В топе рейтинга? И ты поверил? Минхо наконец оторвал взгляд от потолка и смотрел на него. В черных глазах танцевали искорки, похожие на те, что появляются, когда с губ вот-вот сорвется едкое замечание, от которого хочется то ли смеяться, то ли плакать, потому что оно попадает в то самое место, которое болит. — Ты о чем? — Хван склонил голову набок, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с усталостью, потому что он не хотел сейчас этого разговора. Спорить о фильмах, защищать Сокмина, когда все, что ему было нужно, это тишина и темнота, в которой можно закрыть глаза и забыть, что завтра пятница, а значит, вечером нужно будет улыбаться, кивать и делать вид, что все хорошо. Минхо приподнялся на локтях, и энциклопедия соскользнула с его груди, упав на ковер с глухим звуком. Демон смотрел на Хенджина, и в его взгляде было что-то такое, что заставляло чувствовать себя маленьким, глупым и наивным, будто он только что сказал, что верит в Санту, а ему объясняют, что подарки под елку кладут родители, и это знание разрушает всю магию. — Детективы в топе рейтинга обычно снимают для массового зрителя, — сказал демон. — Это значит, что там будет предсказуемый сюжет, картонные персонажи и хэппи-энд, который виден за десять минут до финала. Настоящие детективы не попадают в топ. Их смотрят те, кто понимает, а не те, кто ищет развлечения на вечер. У Сокмина нет вкуса. Он выбрал то, что выбрали бы все. Скучно. Хенджин тихо вздохнул, пока внутри разгорался огонь, превращая остатки терпения в пепел. Он отпустил дверную ручку и повернулся к демону полностью, скрестив руки на груди, чувствуя, как пальцы впиваются в предплечья, оставляя следы, которые будут гореть до утра, напоминая о том, что он сдерживался, но не смог. — Ты вообще ничего не понимаешь в этом, — сказал Хван резче, чем хотел. — Ты не человек, Минхо. Ты не знаешь, каково ходить в кино, держаться за руки, смеяться над глупыми шутками, которые никто не запомнит на следующий день. Ты не знаешь, каково выбирать фильм не потому, что он шедевр, а потому что его можно посмотреть с кем-то, и даже если он окажется плохим, то это станет еще одной историей, которую вы будете вспоминать и смеяться. Ты не знаешь, что такое свидание. Ты не знаешь, что такое быть человеком. Поэтому не смей критиковать выбор Сокмина. Он старается. А ты… ты просто не понимаешь. Демон смотрел на него, и в его черных глазах, в этой глубине, которая не имела дна, не было ни злости, ни обиды. Что-то, что можно было назвать усталостью, если бы демоны вообще уставали, или принятием, если бы демоны вообще принимали чужую правду, которая шла вразрез с их собственной. — Ты прав, — сказал Минхо. — Я не человек. Я не знаю, что такое свидание. Я не знаю, что такое держаться за руки в кинотеатре и смеяться над глупыми шутками. Я не знаю, что такое быть человеком. Но я знаю, что такое плохой детектив. И я знаю, что Сокмин выбрал именно его, потому что он обычный. А ты… ты не обычный, Хенджин. Ты заслуживаешь большего, чем обычный детектив в топе рейтинга. Но это не мое дело. Спи. Завтра у тебя свидание. Хенджин открыл рот, чтобы сказать что-то еще, что объяснит, почему он злится и ему больно, почему слова Минхо ранят больше, чем любая критика, потому что они исходят от того, кто не имеет права критиковать. Демон сам сказал «встречайся с ним», а теперь позволяет себе замечания, будто ему есть до этого дело. Но слова не пришли. Вместо них пришла усталость, заставляющая плечи опускаться, а глаза закрываться, потому что спорить больше не было сил и это ничего не изменит. — Спокойной ночи, — сказал Хван, разворачиваясь и открывая дверь, чувствуя, как пальцы дрожат. — Спокойной ночи, — ответил Минхо, и в его голосе, в этом ровном, спокойном тоне, не было ни сожаления, ни надежды, что завтра все будет по-другому. Хенджин вышел в коридор и закрыл за собой дверь, оставляя демона одного в гостиной, с энциклопедией на полу, с остывшим кофе в чашке, с вопросами, на которые не было ответов, и с любовными романами, спрятанными под стопкой энциклопедий, которые он читал по ночам, пытаясь разобраться в человеческих чувствах. Минхо поднялся с дивана и направился к креслу, разворачивая его к окну, чтобы немного отдохнуть. Он закрыл глаза, чувствуя, как сознание начинает отключаться от того мира, где он провел последние недели, притворяясь человеком, пьющим кофе по утрам и следящим за тем, чтобы другой не забыл поесть. Демон не засыпал, как люди, проваливающиеся в хаотичные образы или вязкую тишину между дневной суетой и утренним пробуждением, когда сны еще не успели обрести форму. Он возвращался в другую реальность, которая ждала всегда, с того самого момента, когда холод впервые коснулся его и сказал: ты будешь таким. Это возвращение в дом, в привычную пустоту, сейчас почему-то начало казаться чужим, будто за время, проведенное среди людей, он успел забыть, что значит быть собой. Гостиная растворилась, исчезли стены, за которыми спал Хенджин, запах его шампуня, оставшийся в коридоре после вечернего душа. Даже звуки стройки за окном, ставшие такими привычными за эти недели, что Минхо перестал их замечать, хотя каждое утро они напоминали ему о том, что он находится в мире, где время течет иначе: люди рождаются и умирают, а он остается, наблюдая, как сменяются поколения, не имея права привязаться ни к одному из них. Демон открыл глаза в тронном зале. Пространство вокруг казалось огромным: его размеры терялись в темноте, висевшей под высоким сводом, который, если он вообще существовал, скрылся от глаз. Король никогда не пытался его разглядеть, потому что знал, что наверху, ничего нет, только та же темнота, сгущающаяся и оседающая на стенах, превращаясь в вечную мерзлоту, из которой соткали его мир. Этот лед разительно отличался от того, который покрывает лужи в человеческом мире, когда наступают холода, и дети бегут по замерзшей глади, радуясь, что могут скользить, падать, вставать и бежать дальше. Здесь лед казался вечным, с молочным отливом, делавшим его глухим и мертвым, но не таким, каким он когда-то создал его, вкладывая часть себя в каждый угол этого зала, который должен был стать его крепостью. Сейчас в этом льде не чувствовалось жизни, того тихого дыхания, которое всегда сопровождало его в этом мире, напоминая, что здесь он единственный, кто решает, кому жить, а кому застыть навечно, глядя на трон пустыми глазницами. Лед на стенах покрылся тонкими, едва заметными трещинами, но они расходились в разные стороны, как сеть, которая тянулась откуда-то из глубины зала, добиралась до самого входа и терялась там, в темноте, которую даже король не мог разглядеть до конца. Он не помнил, когда появились эти трещины. Возможно, они существовали всегда, но он просто не замечал их. А возможно, они возникли недавно, и это означало, что его мир, который должен был быть вечным и несокрушимым, начал умирать. Минхо провел взглядом по самой глубокой трещине, уходившей от трона к стене, и заметил, как из нее сочится что-то белое, похожее на пар. Этот пар поднимался вверх, смешивался с темнотой, и там, где он касался свода, ледяная крошка начинала сыпаться вниз, покрывая пол тонким слоем инея, который не таял. Трон под ним был вырублен из цельной глыбы черного камня, который помнил прикосновение рук того, кто создал его задолго до того, как Минхо впервые открыл глаза в этом зале. На поверхности, если присмотреться, проступали прожилки, которые оставили после себя шрамы в виде строк. Законы. Король написал их после того, как смотрел, как его сердце, которого у демонов быть не должно, крошится на осколки, и каждый осколок впивается в грудь. Он написал их своей кровью, сидя на этом троне и слушая, как тишина зала вбирает в себя звук падающих капель, и эта кровь никогда не высыхала и не исчезала с течением времени. Она продолжала пульсировать, напоминая о том, что нарушение правил стоит жизни. Кровь сочилась из букв, собиралась в тяжелые капли, стекала по черной глади камня и замерзала, не долетая до пола, превращаясь в тонкие ледяные иглы, которые падали на ступени и рассыпались ледяной крошкой с тихим, почти музыкальным звоном, напоминавшим бой часов, отсчитывающих время до того момента, когда кто-то снова осмелится нарушить. Минхо давно перестал замечать этот звон, привык к нему, как привыкают к шуму дождя за окном, который идет каждый день и уже не мешает спать, потому что стал частью тишины. Но сейчас он слышал его отчетливо, и каждый хруст игл отдавался в груди чем-то, похожим на то, как рассыпается надежда. Демон поднял глаза на стены. Тела тех, кто осмелился полюбить, поставив чужое тепло выше своего долга, забыв, что они демоны и их предназначение служить порядку, застыли в толще льда навечно, став частью этого зала, его предупреждением. Цепные псы Минхо хватали их за крылья, когда те пытались бежать, и тащили в этот зал, где король произносил приговор, не глядя в глаза, потому что если бы он посмотрел, то увидел бы в них то, что когда-то видел в своих, когда стоял на грани и выбирал между любовью и долгом. Теперь тени замерли в ледяных стенах: одни с открытыми ртами, с застывшими криками, которые никто никогда не услышит, другие с закрытыми глазами, будто уснули и больше не проснутся, третьи с руками, прижатыми к груди, где когда-то билось сердце, отдавшее предпочтение теплу, а не холоду. Они смотрели на трон, с которого он судил их и приговаривал к вечной смерти, и в их застывших взглядах не оказалось ненависти или страха, только та самая любовь, за которую он их наказал, и она не умерла, даже когда лед сомкнулся над головами. Она жила там, в глубине, за толщей замерзшей воды, и сейчас, когда король смотрел на них, он впервые за тысячелетие задал себе вопрос: а что, если они были правы? Что, если он наказал их не за нарушение закона, а за то, что они осмелились иметь то, чего он не мог себе позволить? Что, если каждый раз, когда он смотрел, как лед поглощает очередную тень, он завидовал им, потому что они хотя бы попробовали, хотя бы шагнули в пропасть, зная, что их ждет внизу, а он так и остался стоять на краю, боясь сделать этот шаг? Демон откинул голову на высокую спинку трона, снова закрывая глаза, и почувствовал, как холод поднимается по позвоночнику, добирается до затылка и проникает в мысли, которые стали слишком теплыми для этого места. Его истинный облик не скрывался в этом мире, потому что здесь не существовало нужды притворяться и надевать человеческую оболочку, позволяющую ходить среди людей, пить с ними кофе и чувствовать, как их дыхание согревает воздух. Но сейчас, в этом облике, он чувствовал себя более чужим, чем когда-либо, будто маска приросла к лицу, и когда он снял ее, то увидел под ней не себя, а кого-то другого, кто смотрел на него из темноты чужими глазами. Крылья сложились за спиной, их перепончатая ткань, тускло мерцавшая в темноте, касалась подлокотников, и от этого прикосновения на черном камне выступал иней, белый, колючий, непохожий на тот, который покрывал стены этого зала на протяжении тысячелетий. Рога, венчающие голову, казались больше, и в их изгибах, если присмотреться, можно было разглядеть ту же пульсацию, что и в строках на троне. Вокруг клубилась живая тьма, его вечная спутница, бывшая с ним с самого начала, когда он только открыл глаза в этом зале и понял, что это его дом. Но сейчас в ее движении проступило что-то беспокойное, что-то, чего он никогда не замечал раньше, будто даже она, созданная из того же холода, что и он, начала бояться. Она стелилась у ног, поднималась по подлокотникам, обвивала руки, но не касалась, только дышала рядом, готовая подчиниться любому желанию, но он не хотел ничего. Тьма замерла, не зная, что ей делать с этим отсутствием воли, с медленным умиранием того, кто был ее хозяином тысячелетие, и в ее неподвижности читалось то, что Минхо отказывался признавать: она ждала, когда он снова станет тем, кем был, когда холод в его глазах замораживал все, на что падал взгляд, когда приказы не требовали повторения, а наказания не знали пощады. Она помнила его другим. Еще в самом начале, когда он только сел на этот трон, а кровь на его руках не успела высохнуть после первого наказания, которое он привел в исполнение своими руками. Король тогда был полон решимости, зная, что делает, и веря, что порядок важнее чувств, а пустота внутри — не недостаток, а сила, которую нужно использовать, чтобы защитить свой мир от хаоса, который неизбежно наступает, когда демоны начинают любить. Он не колебался, потому что ответы казались очевидными, а любое отклонение от правил было предательством всего, ради чего он существовал. Тьма помнила, как он менялся с течением времени: движения становились медленнее, паузы между приказами длиннее, а взгляд, устремленный на стены, где застыли тени нарушителей, терял свою ледяную остроту, становясь почти задумчивым. Она думала, что владыка просто устал, что тысячелетия одиночества взяли свое, и ему нужно время, чтобы восстановить силы, и тогда он снова станет тем, кем был. Но сейчас, сидя на троне, Минхо знал то, чего тьма не могла увидеть. Он знал, что усталость не имела ничего общего с течением времени или тяжестью власти. Она появилась в тот момент, когда он впервые заварил кофе для человека, который спал в соседней комнате, и почувствовал, как что-то теплое разливается в груди, там, где у людей бьется сердце, а у демонов всегда была пустота. Он не придал этому значения тогда, списал на любопытство, на временное помешательство, на то, что контракт требует заботы об источнике энергии, и кофе по утрам лишь часть этой заботы, не больше. Но тепло не уходило. Оно росло, заполняло пустоту, превращая ее во что-то другое, что не поддавалось контролю, не слушалось приказов, не замерзало, сколько бы он ни пытался. И сейчас, в этом зале, среди льда и теней, среди законов, написанных его кровью, и тел тех, кого он наказал за то, что они осмелились чувствовать, Минхо впервые позволил себе задать вопрос, который никто не слышал, потому что задал его не вслух, а внутри себя, в том месте, где пустота постепенно превращалась во что-то другое. Почему я не могу забыть его улыбку? Лед на стенах трещал, разрастался, покрывался новыми трещинами, и в этих трещинах, в этой паутине, расходящейся от трона к самому входу в зал, Минхо увидел то, что боялся увидеть: его мир умирал. Не потому, что кто-то напал на него или нарушил законы, или время оказалось сильнее вечной мерзлоты, из которой он соткал этот зал. А потому, что он сам, король этого мира, перестал быть тем, кем должен был быть. Он позволил себе чувствовать и не сделал с этим ничего, дал теплу проникнуть в пустоту и не заморозил его, позволил себе хотеть и не признался в этом даже самому себе. Мир вокруг дрогнул так неожиданно, что Минхо мгновенно почувствовал это движение, но не открыл глаза. Демон знал, кто это, еще до того, как запах заполнил зал, то особое колебание воздуха, которое возникало только тогда, когда Феликс входил в его мир, не спрашивая разрешения и не обращая внимания на то, что этот мир принадлежал королю, и за любое вторжение следовало бы наказывать. Демон почувствовал запах теплый, пряный запах, такой чужой для этого мира, что его невозможно стало спутать ни с чем другим, ни с одним существом, которое он встречал за тысячелетия своего существования. Запах меда и корицы, смешанный с чем-то острым, почти обжигающим, просачивался сквозь лед, и на секунду, на одно короткое мгновение, королю показалось, что воздух в зале стал теплее, будто кто-то зажег свечу. Ком сгустился у входа в зал, вытянулся, и из него, как из кокона, который треснул под напором рвущегося наружу света, проступила фигура. Сначала появились только высокие, гибкие очертания, с чем-то мерцающим за спиной, переливающимся фиолетовым и багровым, создавая иллюзию тепла и жизни. Потом проступили огромные, перепончатые крылья, с темным отливом, который становился живым, когда на них падал призрачный свет. Он переливался и пульсировал в такт дыханию Феликса, и в этом переливе было что-то гипнотическое, опасное для тех, кто не знал, кто перед ними. Феликс в своем истинном облике казался существом, созданным для того, чтобы вытягивать эмоции из живых и питаться ими, перерабатывая чужие страхи и желания в ту энергию, которая позволяла ему существовать дольше, чем любому другому демону, не связанному контрактами и законами. Но сейчас, в этом зале, среди льда и лунного света, он выглядел как долгожданный гость, который приносит с собой кусочек другого мира, более яркого, шумного и живого. Минхо, даже не открывая глаз, почувствовал, как что-то в груди расслабилось, отпустило напряжение, которого он не замечал, пока не ощутил это присутствие. Суккуб ступил на ледяной пол, и король услышал, как лед тихо хрустнул под его ногами, и этот звук почему-то показался успокаивающим, напомнив о тех редких моментах, когда он позволял себе просто гулять по городу, не думая о контрактах, обязанностях и процентах чистоты ауры. Феликс не был тяжелым, суккубы весили не больше обычных людей, когда принимали человеческий облик, и не намного больше в своем истинном, потому что их тела создавали для легкости и грации, позволяющих подкрадываться незаметно и исчезать быстрее, чем жертва успевала понять, что произошло. Лед хрустел из-за того, что стал тоньше, чем раньше. — Минхо, — голос Феликса разнесся по залу, отражаясь от ледяных стен и возвращаясь эхом, которое звучало так, будто в зале находилось не одно существо, а целая стая. Демон не открыл глаза, но тьма у его ног чуть ускорила движение, завилась спиралями, поднялась выше, и в этом движении читалась приветливость, которую король не позволял себе выражать, но которая прорывалась через его чуткую спутницу. Феликс сделал несколько шагов вперед, и его крылья сложились за спиной, чтобы не задевать свод, хотя тот находился так высоко, что даже в истинном облике, с расправленными крыльями, суккуб не достал бы до него, если бы подпрыгнул. Это движение было привычкой, которую брат приобрел за столетия жизни в человеческом мире, где потолки низкие, а люди пугались, когда мимо пролетало что-то большое и темное. Они потом приходили с кольями и святой водой, хотя ни то, ни другое не причиняло суккубам никакого вреда, только портило настроение и заставляло прятаться в тени до тех пор, пока толпа не расходилась, успокоенная тем, что чудовище повержено. Суккуб остановился в нескольких шагах от трона, посмотрев на Минхо сверху вниз, потому что сидящий король всегда оказывался ниже стоящего брата, и Феликс любил эту разницу. Он наслаждался каждым моментом, когда мог смотреть на него не как на властителя. — Ты мог бы хоть глаз открыть, когда я с тобой разговариваю, — сказал парень с легкой усмешкой, которая делала его таким опасным и близким одновременно. — Не каждый день твой любимый брат приходит навестить тебя в этой ледяной дыре, а ты сидишь, как статуя, и делаешь вид, что тебя здесь нет. Я, между прочим, проделал долгий путь. Твой мир с каждым разом становится все прохладнее, и мне, суккубу, которому всегда тепло, приходится надевать дополнительные слои, чтобы не замерзнуть по дороге. Ты представляешь, как это унизительно? Надевать человеческий свитер, потому что твой брат не может поддерживать нормальную температуру в собственном сне? Минхо не открыл глаза, но уголок его губ дрогнул, как происходило всегда, когда Феликс говорил слишком много и слишком быстро, и это было забавно, потому что суккуб мог болтать часами, не замолкая ни на секунду, и ему никогда не надоедало слушать самого себя. Король знал, что брат не успокоится, пока не получит реакции, поэтому сделал вид, что не слышит, надеясь, что Феликс отстанет, но надежда умерла еще тысячелетие назад, в первый раз, когда суккуб ворвался в его сон без приглашения и устроился на ступенях трона так, будто собирался жить здесь вечно. — Я не звал тебя, — ответил король. — Ах, не звал, — суккуб всплеснул руками. — Как будто мне нужно твое приглашение, чтобы прийти. Я твой брат, хен. Я прихожу, когда хочу, и ухожу, когда хочу, и ты ничего не можешь с этим сделать, потому что когда-то сам сказал, что мой дом здесь, и никто не закроет передо мной дверь. Ты пожалел об этом на второй день, я помню, ты даже пытался запереть вход, но тьма не стала тебя слушаться, потому что она тоже меня любит. Феликс наклонился, провел рукой по клубящейся тьме у ног Минхо, которая засветилась, будто обрадовалась прикосновению, и если бы могла, то наверняка начала бы мурлыкать. Он выпрямился, огляделся по сторонам, и его глаза, переливающиеся от золотого до багрового, остановились на стенах, покрытых трещинами, на лунных осколках, которые светили ровно, но в их свете теперь угадывалось что-то новое. — Ого, — протянул суккуб, подходя к ближайшей стене и проводя пальцами по одной из трещин, которая рассыпалась под его рукой, осыпаясь ледяной крошкой. — А это что у тебя тут? Твой мир, который должен быть вечным, неразрушимым, таким, каким ты создал его когда-то, вкладывая частицу себя в каждый камень… и вдруг трескается? Это что-то новенькое. Раньше ты жаловался, что у тебя все слишком стабильно и скучно, а теперь, когда появились хоть какие-то изменения, ты сидишь на троне и делаешь вид, что ничего не замечаешь? Минхо открыл глаза, и черные провалы уставились на брата, но в этой бездне, которая всегда пугала тех, кто осмеливался заглянуть в нее, сейчас не было ни гнева, ни раздражения. — Ты пришел, чтобы критиковать мои стены? — поинтересовался король. — Или у тебя есть более важное дело, ради которого ты ворвался в мой сон без приглашения, как обычно? — Как обычно, — легко согласился суккуб, не обращая внимания на тон брата, и продолжил двигаться по залу, внимательно изучая каждый угол. — Я соскучился, хен. Ты пропал на несколько недель, не отвечал на зовы. Я, между прочим, волновался. Думал, может, ты решил заморозить себя окончательно и превратиться в статую, как те тени, которые ты так любишь коллекционировать. Он наклонился у входа, провел пальцами по другой трещине, и та снова рассыпалась. Феликс посмотрел на свои пальцы, на которых не осталось ничего, кроме легкой ледяной пыли, которая тут же растаяла от тепла его кожи. Суккуб выпрямился, стряхнул остатки и повернулся к брату. — Трещины у входа, — сказал Феликс, кивая в сторону двери. — Я прошел по ним, и они рассыпались, как старая штукатурка, которую никто не обновлял последние сто лет. Это не нормально, хен. Я, конечно, не эксперт по твоим внутренним проблемам, но мне кажется, это не очень хороший знак. Ты как думаешь? Минхо не ответил, и суккуб, пожав плечами, прошел дальше, подходя к стене, на которой в толще льда застыли тени. Феликс посмотрел на них, и его лицо, обычно насмешливое, почти беззаботное, стало задумчивым. — А эти, — он кивнул в сторону теней, — они всегда здесь были, или ты новых заморозил, пока я не видел? То-то ты стал намного сильнее. Однако… Раньше они просто смотрели в пустоту, не видя ничего, застыв в том самом моменте, когда ты произнес приговор. А теперь они начали двигаться. Или мне только кажется? Суккуб протянул руку, коснулся стены там, где застыл силуэт одного из демонов, и от его пальцев исходило слабое свечение. Тепло не погасло, как в прошлый раз, а проникло в лед, и на секунду Феликсу показалось, что тень вздохнула, но это, конечно, было просто игрой света и воображения. — Холодновато, конечно, — сказал парень, отнимая руку и потирая пальцы, — но не смертельно. Я, знаешь ли, суккуб, мне положено быть теплым и соблазнительным, а не мерзнуть в твоем сне, пока ты сидишь на троне и размышляешь о вечном. Ты бы мог хоть камин включить, что ли. Или пригласить кого-нибудь, кто умеет создавать уют. Например, меня. Я, между прочим, очень уютный, когда хочу. Он подмигнул, и в этой почти детской непосредственности было что-то такое, от чего Минхо почувствовал, как напряжение, которое держало его в тисках последние часы, начало отпускать. — Ты пришел просто так, — сказал король, зная, что Феликсу не нужен был повод, чтобы ворваться в его сон и начать болтать. Даже если он не делал это последние сто пятьдесят лет. — Конечно, просто так, — суккуб развернулся и направился к трону. — А зачем мне еще нужен повод, чтобы навестить старшего брата? Я волновался. А когда волнуется суккуб, это, знаешь ли, не очень приятное зрелище. Я начинаю мерцать слишком ярко, пугаю людей, они вызывают экзорцистов, потом разбирайся с ними. Феликс устроился на ступенях трона, поджав ноги, обхватив колени руками, и его крылья сложились за спиной, превратившись в подобие теплого плаща, который переливался в свете лунных осколков. — Ну как ты? — спросил он. — Как контракт? Как этот мир, который трещит по швам, пока ты сидишь здесь и думаешь о чем-то, о чем не хочешь говорить вслух? Минхо не ответил и в этом упрямом нежелании признавать присутствие брата было что-то такое, от чего Феликс почувствовал, как его мерцающая кожа вспыхнула на секунду ярче. Суккубы не умели злиться по-настоящему, их эмоции всегда были чужими, вытянутыми из тех, кто попадался на пути, но сейчас, глядя на брата, который сидел на троне и делал вид, что его здесь нет, Феликс ощутил досаду. Суккуб смотрел на короля долгую минуту, изучая его лицо, ставшее за последние недели каким-то другим. Не менее красивым, нет, Феликс всегда считал брата самым прекрасным существом во всех мирах, даже когда тот замораживал нарушителей и произносил приговоры ледяным голосом, от которого кровь стыла в жилах. Но более отстраненным, будто часть Минхо осталась там, в человеческом мире, в маленькой квартире, где пахло кофе и шампунем того самого человека, который пошатнул его мировоззрение. Феликс вздохнул и развернулся, решив не тратить время на уговоры, потому что знал: Минхо заговорит только тогда, когда сам будет готов, а до этого момента можно сидеть на ступенях и мерцать, летать под сводом, даже что-нибудь спеть, если настроение позволит. Но нельзя торопить короля, который столетиями учился молчать и достиг в этом искусстве совершенства, которому позавидовали бы самые терпеливые статуи в древних храмах. Суккуб начал двигаться по залу и внимательно изучал каждое изменение, которое произошло с этим местом с тех пор, как он был здесь в последний раз. Трещины, которые он заметил еще у входа, становились шире и глубже по мере того, как он продвигался вглубь зала, и это зрелище, пугающее и завораживающее одновременно, заставило суккуба замедлить шаг, потому что он хотел рассмотреть их как следует, понять их природу и предназначение, если оно вообще существовало. Они ползли по стенам вверх, как растения, которые Феликс видел в джунглях, когда путешествовал по человеческому миру в поисках новых впечатлений и новых эмоций, которыми можно было питаться. Они захватывали все новые и новые участки, не оставляя ничего нетронутым, и там, где трещины добирались до свода, начинала сыпаться ледяная крошка, похожая на снег, который идет в человеческом мире зимой. Она падала на пол, кружась в воздухе, как маленькие звезды, которые сорвались с неба и теперь ищут место, где можно приземлиться. Крошка накапливалась, образуя небольшие сугробы у основания стен. Белые, пушистые, почти красивые, выглядящие как декорации к спектаклю, который никто не придет смотреть, потому что зрители замерзли столетия назад и теперь сами стали частью этих декораций, застыв в толще льда с открытыми ртами и пустыми глазницами. Феликс остановился у одной из колонн, которая поддерживала свод, и поднял голову, рассматривая ее снизу вверх. В его глазах отразились трещины, которые расходились по каменной глади, как корни старого дерева. Колонна была полностью покрыта ими, и в одной из них, глубоко внутри, Феликс увидел что-то, что заставило его замереть. — Здесь есть лед, — сказал суккуб, не оборачиваясь. — Но он не такой, как везде. Он… прозрачный. И внутри него… пустота. Я вижу, как она двигается. Медленно, почти незаметно, но она двигается, будто живет своей собственной жизнью. Он прижал ладонь к трещине, и на секунду рука начала светиться ярче, переливаясь всеми оттенками золотого и багрового, какие только существовали в этом мире и в том, откуда он пришел. Свечение было почти горячим, как угли в камине, которые только что затушили. Феликс пытался растопить лед, отдать брату часть своего тепла, поделиться тем, что было у него в избытке, потому что суккубы всегда были щедры, когда дело касалось их собственной энергии, но лед не поддавался. Феликс отдернул руку, будто обжегся, и прижал ее к груди, сжимая пальцы в кулак, на его лице появилось выражение, которое Минхо никогда не видел раньше, хотя знал брата с самого начала. — Она пытается забрать мое тепло, хен, — голос суккуба дрогнул. — Эта пустота голодна и не уничтожается моим огнем. Ее не было здесь раньше. Я знаю этот мир, потому что я приходил сюда тысячи раз, и каждый раз все было на своих местах. Но сейчас что-то изменилось. Эта пустота… она хочет забрать все, что есть в твоем мире. Суккуб повернулся к трону с вопросом в глазах, и тревогой, которую он не мог спрятать, потому что она оказалась слишком большой. Он смотрел на брата, который сидел на троне с закрытыми глазами и инеем на пальцах, и надеялся, что Минхо объяснит. — Что ты сделал, хен? — спросил Феликс почти шепотом. — Что ты сделал с собой? С этим миром? С тем, что происходит между тобой и Хенджином? Эта пустота внутри тебя растет, и ты не пытаешься остановить ее. Почему ты позволяешь этому случиться? Феликс развернулся и присмотрелся к трону: лед на ступенях оказался толще, чем везде, покрывая каждую ступень, поднимался выше, чем раньше, будто кто-то специально наращивал его слой за слоем, пытаясь защитить. Но суккуб знал, что это болезнь, которая возникла, когда холод внутри короля перестает подчиняться и начинает жить своей собственной жизнью. Он провел ладонью в воздухе, улавливая слабые вибрации, и горько улыбнулся. — Это твой холод, — сказал Феликс тихо. — Ты создал этот мир, чтобы защитить себя от чувств, и теперь этот мир защищается от тебя, потому что ты перестал быть тем, кем был. Ты позволил себе почувствовать, и холод, который всегда был оружием, теперь стал твоим врагом. Он не хочет отпускать тебя, чтобы ты стал теплым. Он будет уничтожать все, что мешает ему остаться, включая тебя самого. Суккуб поднялся на ступень, и лед под его ногой провалился, открыв тьму, которая мгновенно снизила температуру на несколько градусов. Даже суккуб, стоящий над ней, почувствовал, как его дыхание замерзает в груди, превращаясь в ледяные иглы, которые царапают горло изнутри, напоминая о том, что он должен был остаться в своем мире, где было тепло. Феликс посмотрел вниз и на секунду ему показалось, что тьма смотрит на него в ответ, оценивая стоит ли тратить на него время, или лучше подождать, когда он уйдет, чтобы продолжить свое дело. — Трещина идет от трона, хен, — сказал суккуб, поднимая глаза на брата. — Она начинается там, где ты сидишь. И расходится по всему залу. Не понимаешь? Или понимаешь, но тебе все равно, потому что ты решил, что не заслуживаешь того, чтобы этот мир существовал? Что ты не заслуживаешь быть счастливым? Суккуб сделал второй шаг, и лед снова провалился, обнажая новый участок темноты. Еще шаг и трещина разветвилась, как корни старого дерева, которое умирает, но не хочет падать, цепляясь за землю последними силами. Трещины расходились в разные стороны, захватывая все новые и новые участки, и там, где они проходили, лед становился тоньше. Феликс чувствовал, как под его ногами исчезает опора, как мир, который он знал столетиями, рассыпается, и он ничего не может с этим сделать. Только брат может спасти его, или дать ему умереть, просто наблюдая. — Ты знаешь, почему это происходит, хен, — сказал Феликс, не отводя взгляда, чтобы не пропустить тот момент, когда Минхо решится сказать правду. — Ты знаешь, что изменилось. И ты знаешь, как это остановить. Но ты не делаешь этого, хен. Почему ты не хочешь спасать себя? Почему ты не хочешь бороться за то, что тебе дорого? Руки короля, покрытые инеем, лежали на подлокотниках, и там, где пальцы касались черного камня, выступали новые кристаллы льда. Феликс смотрел на брата без капли насмешки, излучая любовь, которую не мог спрятать, даже если король запретил ее испытывать. — Ладно, — сказал Феликс с легкой, почти игривой нотой, которая была в начале. — Раз ты не хочешь говорить, я буду. Как всегда, впрочем. Ты молчишь, я болтаю. Ты сидишь на троне, я летаю вокруг. Ты замораживаешь всех, кто осмеливается нарушить твои законы, а я потом отогреваю их, когда ты не видишь. Так было всегда, хен. И сейчас будет так же. Ты будешь молчать, а я буду говорить, и, может быть, когда-нибудь ты скажешь что-то, что изменит все. А может, и нет. Но я не перестану пытаться. Суккуб поднялся в воздух, и под ним сформировалось мягкое облако лиловой тьмы. Феликс устроился на нем, как на диване, вытянув ноги и подперев голову рукой. Его крылья сложились за спиной, образуя что-то вроде трона, только более живого, чем тот, на котором сидел Минхо, вросший в черный камень. Хвост суккуба начал медленно двигаться из стороны в сторону, как маятник. — Давай поговорим о том, что происходит, — предложил Феликс. — Эти трещины даже на твоем троне. Суккуб кивнул на подлокотник, и Минхо, не открывая глаз, знал, о чем он говорит, потому что чувствовал ее. Она была тонкой, едва заметной, но шла от того места, где его рука касалась камня, и уходила вглубь, в основание трона. — Твой человек, — продолжил Феликс. — Хенджин. Он рассказал нам о парне. Сокмин, кажется. Сказал, что они уже встречались пару раз. Так же он сказал, что вы двое ходили в приют, смотрели на котят, гладили кошек, которые, кстати, тебя очень полюбили, хен. Белль принесла тебе своих котят. Кошки знают, кому можно доверять. И они доверились тебе. Тьма у ног Минхо замерла, превратившись в черную гладь, отражающую лунные осколки, вмороженные в стены. Застывшие в толще льда тени, которые, казалось, тоже прислушались к словам суккуба. Феликс заметил эту реакцию и сузил глаза, став похожим на охотника наблюдающего за добычей. — Ты знал, что они встречаются? — поинтересовался суккуб. — Что он улыбается другому, смеется над чужими шутками, позволяет другому держать себя за руку? Что они кормили котят вместе, и Хенджин смеялся? И этот смех, который ты, наверное, слышал, предназначался не тебе? Тьма дрогнула, как зверь, которого ударили, и он не понимает, откуда пришла боль. Не знает, как защититься, потому что защита всегда была в холоде, а холод предал, и теперь осталась только боль, которая не проходит. Феликс заметил эту дрожь, и его хвост замер, застыл в воздухе, как стрелка компаса, которая уловила верное направление. — Он не встречается, — голос Минхо прозвучал глухо, без стали, которая обычно появлялась, когда он говорил о вещах, имеющих значение. В этом голосе была только пустота, которую Феликс видел в трещинах. — Он пробует. — Пробует, — повторил Феликс. — Пробует быть с кем-то, кто не ты. А ты позволяешь этому случиться, хен. Ты, который ходит за ними на расстоянии, как привязанная собака, и смотришь, как он смеется с другим. Как идиот, честное слово. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты король этого мира, существо, которое может заморозить целую армию одним взглядом. И ты сидишь в машине, спрятавшись за тонированными стеклами, и наблюдаешь, как твой человек идет на свидание с другим. И ты ничего не делаешь, просто сидишь и смотришь. Наверное, думаешь, что так правильно. Суккуб замолчал, переводя дыхание, и его крылья за спиной дрогнули и расправились. — Ты такой дурак, хен, — прошептал суккуб. — Ты мучаешь себя, его и всех вокруг, потому что боишься признать очевидное. Ты влюбился в человека, который живет в соседней комнате и пьет кофе, который ты завариваешь по утрам. Ты влюбился, и это разрушает твой мир, потому что ты не знаешь, что с этим делать, и вместо того, чтобы признаться, ты наблюдаешь, как он уходит к другому, и говоришь себе, что это правильно. Что это для его блага. Что ты не имеешь права на чувства, потому что ты демон, а он человек, и у вас нет будущего. Суккуб ненадолго замолчал, покачав головой. — Но посмотри на себя, хен. Твой мир рушится. Не потому, что кто-то напал на тебя или нарушил законы. А потому, что ты сам перестал быть тем, кем должен был быть. Ты позволил себе чувствовать и не сделал с этим ничего, позволил теплу проникнуть в пустоту и не заморозил его. Суккуб замолчал, и в тишине, которая наступила после его слов, было слышно, как лед на стенах разрастается, покрываясь новыми трещинами. Тьма у ног короля замерла в ожидании, слыша как бьется сердце Минхо, потому что его пустота начала заполняться чем-то новым, что, возможно, называлось надеждой, или страхом, или любовью, или всем сразу. — Если ты продолжишь в том же духе, хен, — Феликс приподнялся, садясь, — связь ослабеет. Трещины в твоем мире станут глубже. Лед будет расти. И в конце концов… Он замолчал, подбирая слова, потому что то, что он собирался сказать, было слишком важным, чтобы бросаться им как попало, и слишком страшным, чтобы произносить его вслух, не убедившись, что брат готов услышать правду, даже если эта правда причинит боль. — Что? — спросил Минхо, наконец открыв глаза. — Ты вернешься сюда, хен, — Феликс склонил голову. — Когда желание Хенджина исполнится, контракт завершится, и тебя вытолкнет обратно. Если связь к тому моменту ослабеет, ты не сможешь вернуться к нему. Даже если будешь кричать, рвать этот мир на куски, пытаясь прорваться обратно. Ты останешься здесь, хен. В этом холоде. Один. И будешь смотреть, как твой мир рассыпается на куски, потому что ты не смог признать того, что чувствуешь, и не сделал вовремя первый шаг. Лед на стенах продолжал трещать, и Минхо чувствовал, как холод поднимается по его рукам, добираясь до груди. — Я всегда был один, — спокойно сказал король. — Ты врешь, хен, — сказал Феликс, грустно улыбнувшись. — Ты не был один. Ты просто боишься вспомнить, что было раньше. Боишься, что если признаешь, то станешь слабым. Что законы, написанные на твоем троне, перестанут иметь значение. Но они уже не имеют значения. Посмотри вокруг. Суккуб щелкнул пальцами, и на ладони заклубилось серебристое облако. Оно росло и в его глубине, как в замерзшем озере, начали проступать очертания: сначала смутные, похожие на тени, потом все более четкие, будто кто-то включал фокус на старом проекторе, и изображение превращалось в историю, от которой невозможно оторвать взгляд. — Ты хочешь знать, что будет, если ты ничего не сделаешь? — спросил суккуб. — Посмотри, хен. Посмотри на то, что будет, если ты отпустишь его. Посмотри и скажи мне, стоит ли это того. Облако замерцало, и в нем проступило изображение, растекшееся в цветные пятна, но постепенно, секунда за секундой, картинка становилась четче, и Минхо, глядя в это облако, увидел себя. Того, кто остался один в этом зале после того, как вернулся в этот мир, и теперь сидел на том же месте, смотрел на те же стены, слушал тот же звон ледяных игл, но в его взгляде не было ничего, даже пустоты. Лед на стенах зала, который Минхо видел в облаке, стал серым, мертвым, непохожим на тот, который переливался в свете лунных осколков, отражая блики. Лунные осколки потускнели, потеряли свой мягкий свет, превратившись в мутные камни, которые больше не освещали зал. Тени, застывшие в толще льда, превратились в такие же серые, безжизненные силуэты. Сам король в этом облаке выглядел как статуя, которую создал бездушный ремесленник, просто скопировав форму, но забыв про содержание. Его крылья, когда-то мощные, живые, готовые расправиться и поднять его в воздух при малейшей угрозе, обвисли, превратившись в куски перепончатой ткани. Мир умер, и только ледяные иглы продолжали падать на ступени трона, рассыпаясь ледяной крошкой с тихим звоном, который теперь звучал как похоронный марш. — Ты видишь, хен? — голос Феликса дрогнул, и его мерцающая кожа стала тусклее, будто даже суккуб, созданный из тепла и жизни, не мог оставаться прежним, глядя на то, что ожидало его брата, если тот не сделает шаг. — Это ты через сто лет. Через тысячу. Хенджин состарится в чужих объятиях, хен. Он умрет. Не завтра, не через год, но это случится. А ты останешься здесь. Суккуб замолчал и картинка сменилась. Минхо увидел Хенджина, который через много лет сидел на скамейке в парке, с седыми волосами и морщинами вокруг глаз. Хван улыбался спокойно и умиротворенно, как человек, который прожил хорошую жизнь. У него есть семья, дети, внуки, и он знает, что его любят и он не один. Рядом с Хенджином сидел Сокмин, тоже старый и седой, но его рука лежала на чужой, и они смотрели куда-то вдаль на закат. В их взглядах было что-то такое, от чего демон почувствовал, как холод внутри него стал глубже и невыносимее. — Он будет счастлив, — сказал Феликс тихо. — Будет жить, смеяться, любить. Держать за руку того, кого выбрал. Потому что ты не сделал шаг, испугавшись. Ты решил, что так будет лучше для него и он не узнает, что ты чувствовал. Иногда он будет скучать и плакать по ночам, вспоминая тебя. Но у него будет кто-то, кто заварит ему кофе по утрам и поправит его волосы. У него будет кто-то, кто будет рядом до самого конца. Облако на ладони Феликса задрожало, и картинка снова изменилась. Минхо увидел себя в этом зале через мгновение после того, как Хенджин сделал свой последний вздох там, в человеческом мире, в окружении детей и внуков, держа за руку того, кого выбрал вместо демона. Иней на руках короля стал толще, он поднялся выше, покрыл локти, плечи, грудь, подобрался к горлу, и Минхо в облаке не пытался стряхнуть его. Он просто сидел на троне, смотрел в пустоту и ждал, когда лед сомкнется над его головой. — Ты превратишься в статую, хен, — суккуб с печалью погладил облако. — Не сразу. Сначала ты будешь сидеть здесь и вспоминать его улыбку. Прокручивать в голове каждую минуту, проведенную рядом с ним. Жалеть о том, что не сказал, не сделал, не попробовал. А потом воспоминания начнут тускнеть, как лунные осколки в твоем зале. Ты забудешь цвет его глаз, звук голоса, как пахнет его шампунь. И тогда лед начнет подниматься выше. Облако вновь замерцало, давая увидеть эту картину. — Он покроет твое сердце, хен. То сердце, которого у демонов быть не должно, но у тебя есть, и сейчас оно болит, потому что ты боишься признаться в том, что чувствуешь. Лед покроет его, и оно перестанет биться. Потом твои глаза, и ты перестанешь видеть. Дальше будет очередь губ, и ты перестанешь говорить. Останется только напоминание о том, что когда-то здесь сидел король, который боялся любить и заморозил себя, чтобы не чувствовать боли. Облако закружилось, как снежный вихрь, и картинка растворилась, оставив после себя только серебристую дымку, которая медленно таяла в воздухе. — Но есть и другой путь, — сказал Феликс. Суккуб щелкнул пальцами второй раз, и на этот раз облако стало золотистым, похожим на закатное небо в июле, когда воздух еще горячий, но солнце уже опускается за горизонт. Он увидел Хенджина, который улыбался ему. Минхо. Не Сокмину, не кому-то другому, а королю этого ледяного зала, демону, который учил себя не чувствовать, а теперь чувствовал так сильно, что это разрывало его на части. В облаке демон увидел себя в квартире, где они жили вместе с Хенджином, и в руке он держал маленькую бархатную коробочку, красную, как кровь, которая когда-то текла из букв законов, написанных на черном камне. Теперь эта кровь перестала быть символом наказания, став символом любви. Хван стоял напротив, в синем свитере, том самом, который Минхо помогал ему выбирать перед поездкой в приют, и его глаза блестели. Он потянулся к коробочке, дрожа от счастья, от того, что тот, кого он выбрал, выбрал его в ответ, и теперь они будут вместе. — Посмотри, хен, — тихо сказал суккуб. — Это тоже может быть твоим. Если ты признаешь, что чувствуешь, и скажешь ему об этом. Я видел, как он смотрит на тебя, когда ты не видишь. Он боится, что ты ничего не чувствуешь, не хочешь быть с ним и не останешься после исполнения контракта. Он боится признаться, потому что думает, что ты откажешь. Но если ты сделаешь первый шаг, он ответит. Улыбнется тебе так, как улыбается сейчас в этом облаке. Скажет «да» и примет кольцо. Он будет жить с тобой, стареть с тобой, любить тебя. Картинка снова изменилась: Минхо увидел себя и Хенджина в этом зале, в своем мире, который перестал быть холодным и мертвым, превратившись в нечто живое, почти уютное. Лед на стенах больше не трескался, он сиял, переливаясь в свете лунных осколков, которые стали ярче и чище. Тени, застывшие в толще льда улыбались, и в их застывших улыбках было прощение. Хван сидел на ступенях трона, а Минхо спустился к нему, сел рядом, и их плечи соприкасались. Они смотрели на лунные осколки, которые отражались в их глазах, и в этих отражениях было столько любви, что даже суккуб, созданный из тепла и жизни, почувствовал, как его грудь сдавило. — Он все равно будет стареть, хен, — сказал Феликс тихо. — Ты останешься таким же, как сейчас. И это будет больно. Ты будешь смотреть, как его волосы седеют, как морщины появляются на его лице, как руки становятся слабее, а шаги медленнее. Но ты будешь рядом, держать его за руку, когда он будет нуждаться в опоре. Продолжишь заваривать ему кофе, когда он будет просыпаться. Поправлять его волосы, даже когда они станут белыми как снег. И когда он умрет, ты будешь помнить все. Эти воспоминания будут согревать тебя, светясь ярче, чем лунные осколки в твоем зале. Суккуб замолчал, сомкнув ладонь. — Выбор за тобой, хен, — сказал Феликс, и его силуэт начал меркнуть. — Ты можешь остаться здесь, в этом холоде, и смотреть, как твой мир умирает, а ты превращаешься в статую. Или ты можешь сделать шаг. Сказать ему правду, признать, что чувствуешь. Суккуб уже почти исчез, его голос доносился издалека, как отголосок разговора, который они вели, но который так и не закончили, потому что Минхо не был готов, а Феликс не хотел давить. — Подумай, — шепнул суккуб. — Потому что ты заслуживаешь быть счастливым, хен. Даже если ты король демонов. Борись за него или потеряешь навсегда. А я не хочу тебя терять. Ты мой брат и я люблю тебя, чего я не скрою, даже если после за эти слова за мной придут твои цепные псы.

***

Хенджин ворочался уже несколько часов, сминая простыню под собой. Он переворачивался с бока на бок, подтягивал колени к груди, потом вытягивался, чувствуя, как позвоночник хрустит от долгого лежания в одной позе, и снова сворачивался клубком. Брюнет пытался убедить свое тело, что сейчас ночь, время сна и отдыха, а не бесконечного прокручивания в голове одних и тех же слов, которые Минхо бросил на кухне, стоя в дверях с пустыми глазами. «Тебе стоит с ним встречаться». Фраза въелась в подкорку, отдавая тупой болью в висках каждый раз, когда Хван почти переставал ее слышать, переключаясь на шум собственного дыхания. Он считал удары сердца, сбиваясь после пятидесяти и начиная заново, потому что мысли уводили в сторону, заставляя возвращаться к началу. Снова считать, снова сбиваться, снова начинать, в бесконечном цикле, который не приносил ни облегчения, ни усталости, достаточной для того, чтобы отключиться и забыться. Хван попытался прикинуть сколько сейчас времени, но не увидел экрана телефона, оставленного на тумбочке экраном вниз, чтобы свет не мешал. Сейчас эта предосторожность казалась глупой, потому что свет все равно пробивался сквозь шторы из-за проклятого билборда, который крутил рекламу очередного жизненно необходимого кушона. Помимо него в спальню проникало холодное, серебристое сияние полной луны, напоминая о дурацкой примете, что в этот день все будут ссориться. Они не ссорились, но ощущение все равно было паршивым. Брюнет перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, и попытался замедлить дыхание, делая глубокие вдохи и долгие выдохи. В голове то и дело возникали образы: Сокмин, улыбающийся в машине, теплый, правильный, безопасный; Суни, касающийся носом стекла; Наби, подставляющая живот под его ладонь; Белль, приносящая котят на колени Минхо; и сам Минхо, сидящий на полу с котятами, с кошкой под боком и выражением лица, которое Хенджин не мог прочитать, но которое заставило его сердце биться чаще и болезненнее, чем любой взгляд, брошенный прямо на него. Видимо, именно тогда демон принял решение, что Сокмин ему подходит. В какой-то момент брюнет перестал различать, где заканчивается реальность и начинается сон, потому что граница между ними стерлась, превратившись в едва заметную нить, которую брюнет пересек, даже не заметив этого. Он лежал с закрытыми глазами, ощущая как проваливается в другое пространство: серое, зыбкое, лишенное очертаний, где не было ни пола, ни потолка, только пустота, которая тянулась во все стороны, уходя в бесконечность. В этой пустоте доносился голос, не имевший ни тембра, ни возраста, ни принадлежности, звучавший прямо внутри сознания. «Иди к нему». Пустота содрогнулась, выпуская из своих недр холод, который пополз по телу Хенджина, добираясь до пальцев рук и ног, до самого центра, где билось испуганное сердце. Хван не понимал, что происходит, кто говорит и почему этот голос звучит так, будто знает все: как он иногда тянется к телефону, чтобы написать Минхо, хотя они в одной квартире, разделенные стеной, в которой есть дверь. Эту дверь можно открыть, просто встав с кровати и сделав несколько шагов, но он не делает их, потому что боится, что Минхо посмотрит на него своими пустыми глазами и снова скажет что-нибудь про контракт. «Он замерзает. Ты должен увидеть сам. Иди. Сейчас». Хенджин хотел спросить, кто замерзает, зачем ему идти, куда, но язык не шевелился, прилипая к небу, и единственное, что он мог, это лежать и слушать, как голос повторяет одно и то же, снова и снова. А потом холод пробился сквозь сон окончательно, став реальностью, от которой затрепетали ресницы, сжались пальцы и сбилось дыхание. Парень, наконец, резко открыл глаза, будто выныривая из ледяной проруби после долгого пребывания под водой, когда легкие горели, требуя кислорода. Хенджин сел на кровати, обхватывая себя руками за плечи, потому что холод пробирал сквозь тонкую футболку и домашние штаны, заставляя зубы мелко стучать, а кожу покрываться мурашками. Такого не случалось за все недели, проведенные в этой квартире. Даже в самые морозные ночи, когда за окном выл ветер, бросая в стекла горсти снега, которого в этом году выпало непривычно много для этого города, батареи отопления держали тепло, не давая холоду просочиться внутрь. Сейчас же квартира напоминала склеп, где время остановилось, а воздух застыл, превратившись в невидимый лед, царапавший горло при каждом вдохе, оставляя на слизистой микроскопические порезы, которые жгли и заставляли кашлять. Парень спустил ноги с кровати, коснулся пола ступнями и почувствовал, как холод пробивает сквозь носки, поднимается выше, заставляя мышцы сокращаться в бесполезной попытке согреться. Он встал, чувствуя, как каждое движение дается с трудом, будто он пробирается сквозь невидимую трясину, которая тянет вниз, не давая сделать следующий шаг, заставляя бороться за каждое движение. Ничего не понимая, Хван встревоженно направился к двери, не зная, зачем идет и что скажет, когда доберется до гостиной, просто подчиняясь команде, которая вдалбливалась в сознание снова и снова, пока он не проснулся. Она продолжала звучать где-то на грани слышимости, тихая, но настойчивая: иди, пока не поздно, еще есть время, ты можешь что-то изменить, пока лед не добрался до сердца. Хенджин остановился на пороге спальни, вцепившись пальцами в дверной косяк, чувствуя, как дерево холодит ладони, и этот холод, такой знакомый после тепла собственного тела, заставил его замереть на несколько секунд, собираясь с силами для следующего шага. Неуверенность шептала: вернись в постель, закрой глаза, это просто ночной кошмар, ничего не происходит, Минхо в порядке, он всегда в порядке, Минхо ведь демон, он не может замерзнуть, он переживет всех, кого знает, и тебя в том числе, так что не надо, не ходи. Он сделал вдох, и пар вырвался изо рта маленьким облачком, растворившись в темноте, где единственным источником света служила тонкая полоска, пробивающаяся из-под двери гостиной. Хенджин сделал шаг, чувствуя, как ступни примерзают к паркету, покрытому тончайшей, почти невидимой глазу ледяной коркой, которая хрустнула под весом тела, рассыпаясь на мельчайшие иглы, впивающиеся в кожу сквозь ткань носков. Коридор тянулся бесконечно, и каждый шаг давался с большим трудом, чем предыдущий, будто кто-то невидимый держал его за плечи, пытаясь развернуть обратно, заставить вернуться в спальню, лечь под одеяло, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит. На журнальном столике стояла чашка, оставленная Минхо, и Хенджин знал, что кофе в ней давно остыл, превратившись в горькую, темную жидкость, которую демон все равно пил, не обращая внимания на температуру. Хван толкнул дверь шире, и лунный свет хлынул в коридор, заливая его лицо, плечи, дрожащие руки, которые он поднял, чтобы прикрыть глаза, ослепленные этой внезапной, неестественной яркостью. Луна никогда не светила так ярко, занимая собой полнеба, будто хотела не осветить комнату, а заполнить ее собой. Минхо сидел в кресле у окна. Хенджин почти никогда не пользовался им, считая его неудобным и слишком жестким, не дающим возможности расслабиться, но демон, казалось, не замечал неудобств. Он откинул голову на высокую спинку, закрыв глаза, и не двигался. Растрепанные волосы падали на лицо, и парень поймал себя на мысли, что хочет заправить ее за ухо, провести пальцами по этой гладкой, бледной коже. Он не мог позволить себе подобный жест даже в таком странном сне, потому что это было бы слишком лично и интимно, похоже на то, что делают люди, которые любят друг друга. Они не любили, будучи друг другу клиентом и демоном, источником энергии и ее сборщиком, двумя существами, которых свела вместе случайность. Хенджин понял, что Минхо просто спокойно спит, помня о том, что демону это редко, но все же требуется. Он хотел уже развернуться и пойти обратно, однако что-то заставило его замереть на пороге. Луна высветила странную деталь и сначала Хенджин подумал, что ему показалось, это игра света, тень, упавшая под неудачным углом. Но он моргнул, прищурился, сделал шаг вперед, и шумно выдохнул. Руки демона покрывал плотный, голубоватый лед, начинавшийся от кончиков пальцев и поднимавшийся выше, обхватывавший запястья, уходивший под рукава футболки, терявшийся где-то в складках ткани. Хенджин откуда-то знал, что он продолжается и там, под тканью, добираясь до локтей или даже плеч, возможно, до самого сердца. Было ли оно у демона? С каждой секундой, которую Хенджин простоял, вцепившись в дверной косяк, не в силах отвести взгляд, мысли начинали метаться все сильнее. Неужели Минхо умирает? Демон может умереть? Лед переливался в лунном свете, отбрасывая блики на лицо демона, делая его похожим на статую, вырезанную из одной ледяной глыбы. Хенджин заставал его спящим всего пару раз, проходя мимо. Он накрывал его пледом, стараясь не нарушить хрупкий покой, который снисходил на демона только во сне, когда он переставал контролировать все вокруг, и становился просто существом, уставшим от вечности, ищущим отдыха, как и все живые существа на этой планете. Хван стоял и смотрел, не в силах поверить в то, что видел. Он не замечал ничего, что говорило бы о том, что внутри этого ледяного панциря еще теплится жизнь. Слабая, готовая погаснуть в любую секунду, оставляя после себя пустоту, которую ничем не заполнить, потому что Хван не знал, как жить без этого демона. — Минхо? — растерянно позвал брюнет, но демон не пошевелился. — Минхо! Он крикнул громче, делая шаг вперед, чувствуя, как ледяной воздух обжигает горло, заставляя голосовые связки сжиматься, превращая возглас в хриплый, надорванный звук. Демон сидел неподвижно, и только лед на его руках, казалось, пульсировал в такт лунному свету, то становясь ярче, то тускнея, переливаясь всеми оттенками голубого, от нежно-аквамаринового до глубокого, почти черного, цвета океанской бездны.       Хенджин подошел ближе, опустился на корточки перед креслом, оказавшись на уровне рук демона, и замер, рассматривая ледяные глыбы, в которые превратились чужие пальцы. Лед был прозрачным, и сквозь него Хван видел бледную кожу, почти белую, с голубоватыми прожилками вен, которые уже не несли кровь. Он протянул дрожащие руки, не зная, что делать, просто не в силах больше смотреть, как демон превращается в статую.              — Что мне делать? — прошептал Хван, не зная, у кого спрашивает. У Минхо, который не слышит? У себя, который не знает ответа? У пустоты, которая заполнила квартиру, вытеснив все, кроме холода?              Он коснулся льда кончиками пальцев, и почувствовал как тот вымораживает тепло из кожи, заставляя руку неметь и терять чувствительность. Хенджин чувствовал, как паника поднимается из живота к горлу, перекрывая дыхание, сжимая грудную клетку железными тисками, не давая сделать вдох. Парень застыл от парализующего страха, который лишал всего, что делало его человеком, оставляя только животный ужас перед тем, что он сейчас умрет вместе с демоном. Хенджин хотел отдернуть руку, но не смог. Пальцы примерзли ко льду, начиная гореть от этого контакта так, что парню пришлось прикусить губу до крови, чтобы не вскрикнуть. А потом лед начал таять. Сначала Хенджин подумал, что ему показалось, что это просто его пальцы, отмороженные и потерявшие чувствительность, передают ложный сигнал в мозг, заставляя верить в то, чего нет. Но он посмотрел внимательнее и увидел: там, где его пальцы касались голубоватой поверхности, появлялась вода, стекающая тонкими струйками на пол, впитываясь в ворс ковра. Она оставляла темные пятна, которые расползались в стороны, увеличиваясь с каждой секундой.       Лед медленно, по миллиметру, освобождал пальцы демона, которые казались восковыми, но с каждым мгновением приобретали свой нормальный оттенок. Хенджин на пробу провел пальцами по запястью Минхо, и корка, подчиняясь этому движению, отступала, обнажая все новые участки кожи с едва заметной пульсацией вен, которые снова начинали гнать кровь, согревая тело изнутри.              — Минхо, — позвал он снова, но демон не открывал глаза, заставляя сердце Хенджина сжиматься от страха. — Пожалуйста. Проснись. Я не знаю, что делать.        Он убрал руку, чтобы перевести дыхание, и лед начал нарастать снова. Пугающе быстро, покрывая освобожденные участки новой коркой, становясь толще, чем раньше, будто не желая отдавать добычу, которую уже считал своей. Хенджин смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то обрывается, падает в бездну, замирая в ожидании конца, который неизбежен. Он не мог сидеть здесь всю ночь, водить пальцами по льду, топить и отпускать, наблюдая, как его усилия сводятся на нет в ту секунду, когда он перестает касаться демона. Нужно было что-то другое. Что-то, что даст больше тепла, чем пальцы, которые уже начали синеть от холода и ладони, покрывшиеся мелкими трещинами от примерзания к ледяной поверхности. Голос вернулся. Тот же, что во сне, тихий и спокойный, но теперь он звучал где-то рядом, будто кто-то стоял за спиной и шептал на ухо, не давая сдаться, когда до победы оставался один шаг. — Ляг на него и прижмись всем телом. Только так ты сможешь согреть его. Нужно было отдать все тепло, которое в нем осталось, накопленное годами, даже если отдавать его было некому. Хенджин не стал спорить или спрашивать, откуда голос знает, что делать, правильно это или нет. Он поднялся с корточек, чувствуя, как ноги затекли от неудобного положения, и все тело ноет, требуя отдыха и тепла, чтобы он перестал верить в этот сон и вернулся в постель. И все же парень перекинул ногу через подлокотник кресла, оказавшись лицом к лицу с Минхо. Он лег на демона сверху, прижимаясь к его груди, обхватывая руками за шею, и уткнулся лицом в изгиб плеча, чувствуя, как ледяная кожа шеи обжигает губы. Холод ударил с такой силой, что Хенджин задохнулся, не сумев сделать вдох, и на секунду показалось, что сейчас он сам превратится в лед, оставшись так навсегда. Но потом холод снова начал отступать, будто наткнулся на преграду, которую не мог преодолеть, и тепло, исходящее от брюнета, его сердца и слез, которые уже начинали замерзать на щеках, создавало вокруг них двоих невидимый кокон. — Это из-за того, что я запретил тебе парить надо мной и греться? — в отчаянии пробормотал брюнет, прижимаясь крепче. — Пари сколько угодно, только открой глаза.       Хенджин лежал, чувствуя, как тело Минхо под ним очень медленно начинает согреваться. Он прижимался к нему сильнее, дышал на кожу, стараясь передать ему свое тепло, и шептал, не разбирая слов, не следя за связностью фраз, потому что слова летели сами, вырываясь из самого глубокого, потаенного уголка души, куда он сам боялся заглядывать.              — Пожалуйста, проснись, — шептал парень. — Не уходи. Не после того, как сказал, что мне стоит встречаться с ним. Ты не имеешь права уходить после этого. Ты не имеешь права замерзать, пока я сплю в соседней комнате и ничего не знаю. Ты должен бороться и вернуться. Потому что я не справлюсь без тебя. Я не хочу справляться без тебя. Я хочу, чтобы ты был рядом. Даже если ты никогда не скажешь того, что я хочу услышать. Даже если для тебя я просто клиент. Я хочу, чтобы ты жил.        Он говорил о том, как боялся в первый день, когда увидел демона с контрактом в руке, как тряслись его пальцы, когда он ставил подпись, как стучало сердце, когда демон поднял глаза и посмотрел на него впервые, и в этом взгляде была вечность, которая напугала больше, чем сам факт присутствия сверхъестественного существа в его квартире. Хенджин вспоминал, как привыкал к присутствию Минхо, как начинал ждать утра, чтобы увидеть чашку кофе на столе, как искал его взглядом, входя в комнату, как ловил себя на мысли, что улыбается, когда слышит шаги в коридоре, и как эта улыбка пугала его. Прошептал, как хотел забыть, пытался отвлечься и согласился на быстрые свидания, надеясь встретить кого-то, кто вытеснит Минхо из его сердца. И даже Сокмин, такой хороший, правильный и безопасный, не вытеснил, потому что сердце Хенджина было занято. — Я не хочу встречаться с Сокмином, — выдохнул он в плечо демона, чувствуя, как слезы текут по щекам, замерзая на холодной коже, и не мог остановиться, потому что молчание убивало, а слова давали надежду. — Я хочу быть с тобой. Даже если ты никогда не скажешь того, что я хочу услышать. Даже если когда контракт закончится, ты уйдешь и я останусь один. Я хочу, чтобы ты был рядом. Хенджин шумно всхлипнул, цепляясь за ткань футболки на плече Минхо, и чувствовал как слезы становятся горячее. — Я хочу, чтобы ты жил. Пожалуйста. Я еще так много не показал тебе, ты так много не видел, ты… Минхо едва заметно дрогнул. Хенджин замер, перестав дышать, боясь пошевелиться, что это просто рефлекс замерзающего тела, который был последним импульсом. Но чужая рука медленно поднялась, легла между лопаток, и пальцы, все еще холодные, сжались, прижимая его ближе. Он поднял голову, встречаясь с лицом Минхо, и увидел, как веки дрожат, приподнимаются, открывая черные глаза, подернутые дымкой непонимания. Хван сглотнул, неслышно всхлипнув, и не мог отвести взгляд, чувствуя как сердце отчаянно колотится. А потом губы демона коснулись его виска. Нежно и медленно, будто он боялся, что Хенджин исчезнет, растает, как лед на его руках. Этот поцелуй обжег сильнее любого пламени, оставив след, который невозможно будет стереть ни временем, ни расстоянием, ни новой встречей с кем-то другим. Губы Минхо были холодными, но это прикосновение отдавало теплом, которого Хенджин не чувствовал никогда, даже в самые жаркие дни, даже когда стоял под прямыми лучами солнца, или кровь кипела после изнурительной тренировки, выбрасывая в мышцы тонны адреналина. — Что это было? — спросил Хенджин тихо, дрожа от холода и дерганых эмоций. — Почему ты замерзал? Почему лед нарастал? И почему он таял, когда я касался тебя? Что происходит, Минхо? Ты пугаешь меня. Я не знаю, что делать, если это случится снова. Я не знаю, смогу ли я снова согреть тебя, если ты замерзнешь окончательно и не откроешь глаза. Ты слышишь меня? Ты понимаешь, что я говорю? Ты знаешь, как мне страшно? Минхо молчал. Его рука все еще лежала на спине Хенджина, медленно поглаживая, и это движение, такое простое и живое, было единственным ответом, который демон мог дать. Он смотрел куда-то в сторону, избегая взгляда Хенджина, и в этом молчании было что-то такое, от чего сердце сжалось, сдавило грудную клетку изнутри, заставляя дышать чаще. — Не спрашивай, — сказал демон еле слышно. — Не сейчас. — Когда? — пробормотал Хенджин, не отводя взгляда, не позволяя демону спрятаться за этой фразой и уйти от ответа. — Я не исчезну. По крайней мере, не сегодня. Хван хотел спросить, что это значит, что скрывается за этими словами, почему они звучат как обещание и как угроза одновременно. Он не знал, как реагировать на этот коктейль из страха, надежды, любви и отчаяния, который Минхо влил в него одним прикосновением губ к его виску, которое все еще горело на коже. Но он не спросил, потому что боялся услышать ответ, который снова все разрушит. Парень просто лежал, прижавшись к Минхо, чувствуя, как тело под ним постепенно согревается, а мышцы расслабляются, переставая быть каменными. — Не засыпай, — прошептал он, чувствуя, как веки тяжелеют, наливаясь свинцом, а сознание начинает путаться, теряя связь между мыслями. — Отдыхай, а я буду здесь, — ответил Минхо, и его рука, все еще лежащая на спине Хенджина, продолжала медленно поглаживать, заставляя веки сомкнуться окончательно. Хенджин уснул не сразу, борясь с собственным телом, которое продолжало мелко вздрагивать, отдавая остатки холода, въевшегося в мышцы за этот бесконечный час. Парень лежал на груди у демона, уткнувшись лицом в изгиб шеи, и его дыхание, постепенно выравниваясь, становилось глубже, превращаясь из прерывистых, судорожных всхлипов в мерное движение. Пальцы, еще недавно вцепившиеся в футболку Минхо мертвой хваткой, разжались сами собой, и рука сползла вниз, упав на грудь демона. Ресницы перестали дрожать, веки сомкнулись плотнее, и лицо, еще минуту назад искаженное страхом и болью, разгладилось. Теплая тяжесть парня на груди было единственным, что удерживало Минхо в этом мире, не давая провалиться обратно в ту ледяную пустоту, из которой его вытащили, не прекращая бороться, даже когда казалось, что борьба проиграна. Время тянулось медленно, и луна за окном словно застыла, не желая двигаться дальше. Когда дыхание Хенджина стало совсем тихим, почти неразличимым, а тело обмякло окончательно, превратившись в теплую, расслабленную ношу, демон осторожно, стараясь не нарушить этот хрупкий покой, приподнялся. Он аккуратно подхватил его под бедра, прижимая Хенджина к себе, чтобы тот не соскользнул и не проснулся от резкого движения. Парень заворочался во сне, нахмурился, приоткрыл губы, будто хотел что-то сказать, но только вздохнул глубже и снова затих. Минхо аккуратно понес парня к дивану, где сам проводил бесконечные ночи, листая энциклопедию. Демон опустился на него, не выпуская Хенджина из рук, чувствуя, как тот даже во сне придвигается ближе и вздыхает. Плед, висевший на спинке дивана, накрыл их обоих. Демон вытянул ноги вдоль дивана, притянул Хвана ближе, устраивая его голову у себя на плече, и закрыл глаза, прислушиваясь к тишине комнаты, которая больше не была ледяной и враждебной. Она стала почти живой, наполненной дыханием спящего человека, его сердцебиением и теплом, которое перетекало к Минхо, согревая то, что было замерзшим тысячу лет. Луна за окном наконец сдвинулась с места, поползла дальше, уступая место темноте, которая уже начала сереть на горизонте, обещая скорый рассвет. Демон лежал, смотря в потолок и понимая, что явно слышит посторонний звук. Тихий, едва уловимый, похожий на шелест крыльев или на шепот, который нельзя разобрать, но можно ощутить особым чувством, которое развивается у существ, проживших достаточно долго, чтобы научиться отличать реальность от иллюзии. Демон медленно, стараясь не делать резких движений, повернул голову в сторону зеркала, висевшего на противоположной стене. Там было только отражение комнаты, дивана, его самого с Хенджином на руках, серого пледа, луны, которая уже почти скрылась за краем окна, оставляя после себя серебристый след на стекле. Минхо смотрел на него, и что-то в нем было не так, но он не мог понять, что именно, потому что усталость затуманивала сознание, а тепло Хенджина расслабляло. Он уже почти закрыл глаза, когда в зеркале что-то дрогнуло, будто кто-то коснулся его изнутри. Минхо прищурился, вглядываясь, и увидел, как из глубины проступает силуэт. Его накрыло дежа вю при виде крыльев, которые складывались за спиной, прячась в складках темноты. Потом проступили волосы, почти белые в лунном свете, падающие на плечи мягкими волнами, обрамляющие лицо. Существо появлялось из темноты нехотя, будто не желая показывать себя, но зная, что прятаться бесполезно, потому что Минхо уже понял, кто нарушил его покой. Феликс стоял в зеркале, прислонившись плечом к невидимой раме, и лукаво улыбался, будто знал что-то, чего не знал Минхо. Суккуб выглядел так, будто только что вернулся с прогулки и заглянул на огонек, потому что стало скучно. — О, — сказал Ликс мелодично, с интересом осматривая открывшуюся ему картину. — Ты живой. А я уже начал волноваться. Минхо смотрел на него, не отпуская Хенджина и чувствуя, как внутри поднимается волна злости. — Это ты устроил? — спросил он почти шепотом, чтобы не разбудить Хвана. Феликс приподнял брови, изображая удивление, но в багровых глазах танцевали смешинки, и Минхо знал этот взгляд. Суккуб ждал этого вопроса, готовил ответ, который будет одновременно правдой и ложью, как все, что он говорил. — Я? — переспросил парень, прижимая руку к груди и изображая обиду. — Ты обвиняешь меня в том, что ты замерз? Минхо, дорогой, это было твое собственное сердце. Я всего лишь тихонько позвал его, чтобы он увидел. Видишь, он пришел. И все закончилось хорошо. Ты жив, он жив, вы оба здесь, на этом диване, под этим пледом, и ты смотришь на меня так, будто я украл твое любимое яблоко. Демон молчал, чувствуя, как злость уходит, уступая место усталому принятию, потому что спорить с Феликсом было бесполезно. В конце концов, он был его братом и имел ту же привычку всегда делать то, что считал нужным, и никогда не оправдываться. — Зачем? — спросил он наконец, тяжело вздохнув. Феликс небрежно пожал плечами, и этот жест был так не похож на тяжесть происходящего, что Минхо на секунду показалось, что он все еще спит и все это лишь продолжение сна. — Потому что ты заслуживаешь быть счастливым, — сказал суккуб с досадой. — Я хочу, чтобы ты наконец понял, что он не уйдет. Он выбрал тебя, несмотря на то, кто ты. А ты все еще сомневаешься, прячешься за контрактом и за своей дурацкой энциклопедией, которую даже не читаешь. Я устал, Минхо. Поэтому всего лишь немного подморозил тебя и показал ему. И теперь ты здесь, с ним. Ты не замерз, он больше не плачет. Не благодари. — Ты идиот, — негромко сказал демон, окинув его тяжелым взглядом. — Я знаю, — беззаботно ответил Феликс. — Но ты тоже идиот, все-таки ты мой брат. Это передается от старшего к младшему и все такое. И запомни, если долго смотреть на человека, можно увидеть как он выходит замуж. Не за тебя. Минхо закрыл глаза, прижимая Хенджина ближе, и почувствовал, как его впервые за тысячу лет накрывает отчаяние. Что ему делать?