Любовь по вызову

Яркое солнце просочилось в спальню, разливая по комнате жидкое золото раннего утра, и Хенджин, выплывая из вязкой глубины сна, первым делом ощутил необычную тяжесть над собственным телом. Парень медленно поднял веки, привыкая к свету, режущему глаза после вчерашнего макколли, и мир вокруг начал обретать очертания: знакомый потолок, край лампы на тумбочке, и прямо над собой, в каких-то сантиметрах от лица, замершая в воздухе фигура. Хван моргнул, прогоняя остатки сна, и сердце пропустило удар, прежде чем память услужливо подбросила детали вчерашнего вечера: терпкий вкус рисового вина на губах, холод мартовского воздуха, такси, трясущееся на стыках дороги, и собственный голос, произносящий слова, которые теперь казались почти чужими. «Ты можешь парить. Я разрешаю». Демон не ушел любезно на рассвете, не растворился в тенях, зависнув в почти интимной близости. Хенджин лежал, боясь пошевелиться, рассматривая того, кого видел каждый день на протяжении долгих недель, но никогда вот таким. Огненные волосы демона свободно рассыпались, свисая вниз и почти касаясь подушки Хвана, создавая ореол вокруг бледного лица, подсвеченного лучами. Парень засмотрелся на то, как прядки колышутся, а свет запутывается в них, и подумал, что никогда прежде не позволял себе разглядывать Минхо так долго, пристально и безнаказанно. Обычно демон ловил его взгляд мгновенно, из-за чего хотелось отвести глаза и сделать вид, что смотрел куда-то в сторону, но сейчас тот пребывал в странном состоянии, которое Хван с удивлением определил как сон, хотя демон говорил, что спать ему нужно редко и мало. Хенджин приподнялся на локтях, стараясь двигаться медленно, почти беззвучно, чувствуя, как мышцы живота напрягаются от усилия удержать тело в полусидячем положении. Он замер в ту же секунду, увидев то, что раньше ускользало от его внимания, скрытое тенями или какими-то демоническими уловками. Крылья. Хван почувствовал, как воздух застревает где-то на полпути к легким от этого зрелища. Кожистые, с едва заметным фиолетовым отливом, пробегающим по перепонкам при каждом микроскопическом движении, они выглядели одновременно пугающе и завораживающе. Минхо укрылся в них, словно в плащ, и Хенджин, глядя на то, как крылья чуть подрагивают, реагируя на что-то невидимое в воздухе спальни, вдруг понял: демон правда греется. Рука сама потянулась вперед прежде, чем Хван успел одернуть себя или вспомнить о том, что прикасаться к демону без разрешения, вероятно, плохая идея. Пальцы замерли в сантиметре от края левого крыла, дрожа от напряжения и щекочущего нервы предвкушения. Демон не дышал, его грудь оставалась неподвижной, и именно это отсутствие привычного ритма вдохов и выдохов делало его сейчас еще более чужим, потусторонним, но в то же время странно уязвимым. Хван почти невесомо коснулся края крыла кончиком указательного пальца, и кожа, которую он ожидал почувствовать холодной как лед или горячей как адское пламя, оказалась просто прохладной, словно камень, пролежавший ночь в тени. Парень, закусив губу изнутри, чтобы сдержать рвущийся наружу вздох, повел пальцем вдоль кромки, следуя изгибу костяного гребня, скрытого под туго натянутой кожей. Крыло дрогнуло под прикосновением, совсем чуть-чуть, и Хенджин снова замер, вскинув взгляд на лицо демона, ожидая, что черные глаза сейчас распахнутся и ему придется объяснять, что он делает. Но Минхо не проснулся, его веки, обрамленные густыми ресницами, отбрасывающими крошечные тени на бледные скулы, оставались сомкнутыми, а губы были чуть приоткрыты. Осмелев, парень положил на крыло всю ладонь, чувствуя, как оно приятно холодит разгоряченную после сна руку, и медленно повел вверх, к тому месту, где перепонка сходилась с лопаткой демона. Текстура под пальцами оказалась удивительно живой: гладкая, упругая, чуть бархатистая, словно замша высшего качества, и Хван, сам того не замечая, начал улыбаться от этого завораживающего тактильного опыта. Ладонь скользнула выше, туда, где кожа крыла становилась тоньше, и сквозь нее проступал сложный узор темных вен, пульсирующих в каком-то своем, нечеловеческом ритме, не совпадающем ни с сердцебиением, ни с дыханием, потому что ни того, ни другого у демона попросту не существовало. Хенджин гладил крыло, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно унимается, сменяясь спокойной, почти медитативной сосредоточенностью, и думал о том, что никогда в жизни не прикасался ни к чему подобному, настолько чужому и одновременно настолько манящему, притягательному в своей чуждости. Свет из окна падал на перепонку, и та начала светиться изнутри мягким, приглушенным багрянцем, словно витраж в старом соборе. Хван, завороженный этим зрелищем, провел подушечками по особенно тонкому участку, чувствуя, как под кожей перекатываются какие-то невидимые мышцы, реагирующие на прикосновение. Подняв взгляд от крыла к лицу демона, Хенджин снова замер, пораженный тем, насколько иначе выглядел Минхо в этом расслабленном состоянии. Обычно острые, словно вырезанные из камня, черты сейчас смягчились, потеряли свою хищную резкость, и парень, парящий над кроватью, казался юным, почти... человечным. Рыжие пряди, упавшие на лоб, придавали ему вид подростка, уснувшего над учебниками, а чуть приоткрытые губы создавали иллюзию дыхания, которого на самом деле не было. И от этого контраста между привычным образом холодного, отстраненного демона и тем существом, что парило сейчас в каких-то сантиметрах над сбитыми простынями, у Хвана сладко заныло в груди. Демон выглядел пригретым, разомлевшим от чужого тепла, словно уличный кот, наконец нашедший себе дом. Он привстал выше, отмечая, насколько низко на самом деле парил демон: между их телами оставалось не больше пары сантиметров, и Хван физически ощущал холод, исходящий от чужой кожи. Хенджин, глядя на эту минимальную дистанцию, вдруг осознал, что может сократить ее до нуля одним движением, и эта мысль заставила его прикусить щеку изнутри. Взгляд парня скользнул по лицу демона: по прямой линии носа, острым скулам, и остановился на губах, бледных, но сейчас, в этом мягком свете, кажущихся почти розовыми. Хван медленно потянулся вверх, сокращая те самые несколько сантиметров, что отделяли его от губ демона.Он словно плыл в вязком, замедленном времени, и чувствовал, как холод становится ощутимее с каждым миллиметром. Брюнет уже почти ощущал текстуру чужой кожи, вспоминая, какой она была на вкус, и веки сами начали опускаться. — Щекотно. Одна короткая вспышка осознания, и Хенджин, чьи губы замерли в миллиметре от чужих, взвизгнул и дернулся назад с такой силой, что локоть соскользнул с матраса. Парень, потеряв равновесие, рухнул обратно на подушку, больно ударившись затылком о деревянное изголовье. Боль отрезвила, но не настолько, чтобы подавить волну жара, залившего все лицо до самой линии волос. Хван, действуя на чистых инстинктах, и рефлексах, выработанных годами общения с Чанбином, который вечно подкрадывался со спины, замахнулся и ударил демона кулаком в плечо. Удар вышел слабым, смазанным, потому что рука все еще дрожала, но сам факт этого удара помог вернуть крохи самообладания, растерянные в момент того самого «щекотно». Минхо даже не шелохнулся, продолжая парить в той же позе, но его глаза теперь были открыты полностью, и в их черной глубине Хван, к своему ужасу и смущению, разглядел яркие, почти искрящиеся смешинки. Демон смотрел на него сверху вниз, и уголки его губ, которых Хван почти коснулся секунду назад, подрагивали в очевидной борьбе с улыбкой. — Ты... ты не спал! — выдохнул брюнет, вжимаясь в кровать. — Спал, — возразил Минхо с легкой хрипотцой, которая делала его голос почти интимным. — Демоны спят иначе, чем люди. Мы чувствуем все, что происходит вокруг, даже во сне. Это как дремать с открытыми глазами, только глаза закрыты, а все остальное бодрствует. Я чувствовал, как ты проснулся, сел, смотрел на меня, тянулся к крылу, гладил перепонку, подался вверх и почти... — Замолчи! — Хван зажмурился, прижимая ладони к пылающим щекам. — Просто замолчи, Минхо. Пожалуйста. Я тебя умоляю. Демон замолчал, но его взгляд был наполнен таким весельем, что Хван, даже не глядя, видел эту проклятую улыбку. Парень отнял ладони от лица, заставляя себя посмотреть на Минхо, принять последствия своего порыва, какими бы унизительными они ни казались. — Щекотно, — повторил демон, растягивая слово. — Твои губы почти коснулись моих, и мне стало щекотно. Я не знал, что человеческие губы могут щекотать на расстоянии. Это новое ощущение. Очень странное. И приятное, кажется. — Ты мог бы притвориться, что спишь дальше, — пробормотал Хван, отводя взгляд. — Мог бы просто не открывать глаза. Я бы... ничего бы не случилось. Я бы просто проверил кое-что и отодвинулся. — Проверил кое-что, — эхом отозвался Минхо с чуть насмешливой интонацией, которая обычно бесила Хвана, но сейчас звучала почти ласково. — И что же ты хотел проверить, Хван Хенджин? Температуру моих губ? Их текстуру? Вкус? — Ничего я не хотел проверять! — брюнет снова зажмурился, мечтая провалиться до самого подвала, где темно, сыро и никто не задает неудобных вопросов. — Просто... ты лежал так близко, и я... я не знаю, что на меня нашло. Еще не проснулся толком. Сонный был. — Сонный, — повторил демон. — Сонный Хван Хенджин тянется к моим губам и гладит мои крылья. Интересно, что еще делает сонный Хван Хенджин, о чем бодрствующий Хван Хенджин предпочитает молчать. — Ничего я не делаю, — парень наконец нашел в себе силы сесть, отодвинувшись к изголовью и подтянув колени к груди, создавая физический барьер между собой и демоном, все еще парящим над кроватью. — И перестань называть меня полным именем. Это звучит так, будто ты меня отчитываешь. — Хорошо, Джинни, — согласился Минхо, и то, как он произнес это короткое, домашнее имя, заставило парня вздрогнуть сильнее. — Я перестану называть тебя полным именем. И я не буду спрашивать, зачем ты хотел меня поцеловать. Если ты сам не захочешь рассказать. — Я не хотел тебя целовать! — Хван вскинулся, чувствуя, как защитная реакция, старая добрая агрессия, поднимается из глубин, готовая захлестнуть смущение и неловкость. — Я просто... смотрел. Изучал. Ты первый раз позволил увидеть себя таким, и я... мне стало любопытно. Чисто научное любопытство. Как у исследователя. — Исследователь Хван, — демон наконец позволил своим губам изогнуться в полноценной улыбке, и Хван, увидев ее, почувствовал, как все внутренние защиты рушатся. — Исследователь Хван изучает демонов через тактильный контакт с их крыльями и почти-поцелуи. Увлекательная у тебя научная работа. Поделишься выводами? — Вывод такой: ты невыносим, — Хван уткнулся лбом в колени, пряча лицо и улыбку, которую не мог контролировать. — Абсолютно, совершенно, безнадежно невыносим. И твои крылья... они красивые. Очень. Я никогда не видел ничего подобного. Он слышал, как Минхо опускается ниже, чувствовал, как холод становится ближе, осязаемее, и когда поднял голову, тот уже не парил. Демон сидел на краю кровати, подобрав под себя одну ногу и глядя на Хвана. — Никто никогда не называл мои крылья красивыми, — задумчиво сказал Минхо. — Демоны не ценят красоту. Мы ценим силу, выносливость, скорость. Красота для нас пустой звук, украшательство, не имеющее смысла. А люди... люди обычно пугаются, когда видят их. Кричат, убегают или падают в обморок. Ты первый, кто погладил. И первый, кто сказал «красивые». Хван смотрел на демона, на то, как утренний свет играет в его распущенных волосах, как крылья, все еще расправленные, медленно складываются за спиной, уменьшаясь в размерах. — Они правда красивые, — повторил Хван. — Как грозовое небо перед бурей. Как старое вино в подвале, которое становится только лучше с годами. Как... не знаю. Просто красивые. Я рад, что ты позволил мне их увидеть. И потрогать. Минхо смотрел на него очень долго, и в черных глазах происходило что-то, чего Хван не мог расшифровать, но чувствовал каждой клеткой, настроенной на этого странного парня. — Щекотно, — снова произнес демон, но теперь это слово звучало иначе. — Когда ты был так близко, мне стало щекотно. Не только губам. Где-то глубже, внутри. Я не знал, что так бывает. Хван ничего не ответил, только протянул руку и легонько толкнул Минхо в плечо, на этот раз без агрессии. Демон, качнувшись от толчка, посмотрел на него с тем странным выражением, которое появлялось на его лице каждый раз, когда Хван делал что-то, чего демон не ожидал, не укладывая в свои тысячелетние схемы человеческого поведения. — Ты невозможный, — сказал Хван, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. — Я пойду готовить завтрак. А ты... можешь остаться здесь или пойти со мной. Как хочешь. Только, пожалуйста, не задавай больше вопросов про исследователя. Я серьезно. Он вышел в коридор, оставляя демона сидеть на краю постели в луче утреннего солнца, и уже на кухне, доставая из холодильника яйца и овощи для омлета, услышал тихий, почти неслышный смешок, донесшийся из спальни. Короткий, сдавленный, словно Минхо все еще не привык смеяться мягко, но уже учился этому странному человеческому навыку. Хван, стоя у плиты с лопаткой в руке, поймал себя на том, что улыбается собственному отражению в темном стекле духовки, хотя должен был злиться. Он ведь обещал отчитать демона. Через несколько минут Минхо появился в дверях кухни, уже без крыльев, с волосами, кое-как собранными в низкий хвост, и в том же черном свитере, который надевал вчера. Он сел на свой обычный стул у окна, поджав ногу, и молча наблюдал, как Хван готовит. — Я добавлю сыр, — сказал Хенджин, не оборачиваясь. — Ты любишь с сыром. — Люблю, — согласился демон, и Хван услышал в его голосе что-то новое, чего не было раньше. Не просто констатацию факта, а... благодарность? Признание? Тепло? Они позавтракали вместе, сидя за маленьким кухонным столом, и Хван, глядя, как Минхо ест омлет, аккуратно отрезая кусочки ножом и отправляя в рот с чуть старомодной манерой, которая выдавала его истинный возраст, чувствовал, как внутри разливается спокойствие. После завтрака, когда Хенджин мыл посуду, а демон устроился на подоконнике, глядя на улицу, парень не сдержал любопытства. — Твои крылья... они всегда с тобой? Просто я никогда не видел их раньше. Ты их прячешь? — Всегда, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Они часть меня, как руки или ноги. Я могу делать их бесплотными. Обычно я держу их скрытыми, потому что люди реагируют... плохо. А когда я сплю по-настоящему, контроль ослабевает, и они проявляются. Ты увидел их, потому что я впервые за долгое время спал так глубоко и так... тепло. Хван выключил воду, вытер руки полотенцем, и прислонился бедром к столешнице, разглядывая демона с тем же вниманием, с каким рассматривал его утром. Минхо, казалось, не замечал этого взгляда или делал вид, продолжая следить за чем-то за окном. — О чем ты думаешь? — негромко спросил Хенджин. Минхо повернул голову, и солнечный луч, скользнув по его лицу, на мгновение высветил радужку, и Хвану показалось, что в черной глубине мелькнуло что-то, похожее на отблеск далекой звезды. Демон смотрел на него несколько секунд, не отвечая, и парень уже приготовился к привычному «ни о чем» или «это не важно». — О тепле. О том, как странно ощущать его изнутри, когда снаружи все тот же холод. О том, что за очень долгое время я забыл, каково чувствовать что-то, кроме холода и голода. А сегодня, когда ты гладил мое крыло, я почувствовал тепло. Не твое, не физическое, исходящее от твоей ладони, а свое собственное, внутреннее, будто что-то внутри меня, что всегда было льдом, вдруг треснуло и оттуда просочилось что-то горячее. Я не знаю, как это объяснить точнее. Я никогда не пытался объяснять такие вещи словами. Обычно мне некому было их объяснять. Хван слушал, и не мог отвести взгляд от лица демона, который говорил эти странные вещи с тем же спокойным, чуть задумчивым выражением, с каким обычно комментировал фильмы или оценивал качество маринада для мяса. Будто признаваться в том, что внутри него что-то треснуло и оттуда просочилось тепло, было так же обыденно, как обсуждать погоду или меню на ужин. И от этого контраста между формой и содержанием, между спокойным тоном и оглушительным смыслом сказанного, у Хвана перехватило горло, и он на несколько секунд забыл, как дышать, хотя, в отличие от демона, дышать ему было жизненно необходимо. — Треснуло, — повторил Хван, когда способность говорить вернулась. — Внутри тебя что-то треснуло. Из-за того, что я погладил твое крыло. — Не только из-за этого, — Минхо чуть качнул головой, и солнечный луч снова скользнул по его лицу. — Это копилось давно. С того вечера, когда я парил над тобой в первый раз, чувствуя, как твое тепло поднимается вверх и окутывает меня, словно одеялом. С той ночи, когда ты нашел меня замерзающим в кресле, покрытого льдом, и не убежал, а пытался согреть. Все это падало на лед внутри меня, как капли теплой воды. Сначала они просто скатывались, не оставляя следа. Потом начали просачиваться в микротрещины, которые я сам не замечал, потому что они были слишком тонкими и незаметными. А когда твои пальцы коснулись перепонки, а потом ты провел всей ладонью, так осторожно, так... с интересом, а не со страхом, что-то внутри меня окончательно треснуло, и я почувствовал тепло. Настоящее. Свое. Не заимствованное у тебя через контракт, а родившееся где-то глубоко внутри. Хван чувствовал, как собственное тело предает его: щеки снова заливает жаром, пальцы, сжимающие край полотенца, подрагивают, а в груди разрастается что-то огромное, горячее, требующее выхода. Он смотрел на Минхо, на этого невозможного демона, который только что, сидя на подоконнике в луче мартовского солнца, произнес самую странную, самую оглушительную исповедь, какую Хван слышал в своей жизни. Парень понимал, что должен отреагировать, но все слова сейчас казались пустыми, ненужными, почти кощунственными. — Я не знаю, что на это ответить, — честно признался Хван. — То есть я знаю много слов, я вообще люблю говорить, ты знаешь, я могу болтать без остановки о всякой ерунде, но сейчас... ни одно из известных мне слов не кажется подходящим. Все, что приходит в голову, звучит либо глупо, либо банально, либо как цитата из плохой дорамы, которую мы смотрели на прошлой неделе. А ты только что сказал мне... такое. И я не хочу отвечать глупостью или банальностью. Это было бы неправильно. Минхо смотрел на него, и в черных глазах снова мелькнуло то странное выражение, которое Хван уже видел утром, но тогда не смог расшифровать, а теперь, кажется, начинал понимать. Это было удивление от того, что кто-то отнесся к его словам всерьез, посчитал их важными настолько, чтобы не отвечать первым попавшимся шаблоном. — Ты уже ответил, — сказал демон, и уголки его губ снова дрогнули. — Тем, что сказал правду о том, что не знаешь, что ответить. За все время моего существования мне редко отвечали так. Обычно люди либо пугаются и убегают, либо начинают нести чушь, пытаясь заполнить паузу любыми словами, лишь бы не молчать, либо вообще делают вид, что не слышали, и переводят разговор на погоду или на то, что им нужно срочно куда-то бежать. А ты просто стоишь и думаешь. И говоришь, что не знаешь, что сказать. И это... ценно. Это, наверное, самый честный ответ, который я получал от человека за всю свою жизнь. Хван почувствовал, как к глазам подступает что-то горячее, предательское, совершенно неуместное в этот момент, и торопливо отвернулся к раковине, делая вид, что ему срочно понадобилось проверить, хорошо ли вымыта сковорода. Он слышал, как Минхо спрыгнул с подоконника и его босые ступни мягко коснулись линолеума. Демон сделал несколько шагов и остановился за спиной Хенджина. — Ты не обязан ничего отвечать, — голос прозвучал совсем близко, и Хван почувствовал, как холод касается его плеча, хотя Минхо не прикасался к нему физически. — Я сказал это не для того, чтобы получить ответ или поставить тебя в неловкое положение. Ты спросил, о чем я думаю и я подумал, что тебе правда интересно, значит можно ответить честно. Раньше я бы не стал. Я бы сказал «ни о чем» или перевел тему, просто ушел в тень, чтобы избежать разговора. Но сегодня что-то изменилось. Ты или я. Или мы оба изменились, и теперь между нами происходит что-то, чему у меня нет названия, хотя я знаю тысячи языков и миллионы слов. Ни одно из них не подходит для того, что я чувствую, когда ты смотришь на меня вот так, как сейчас, даже когда отворачиваешься. Хван медленно повернулся, чувствуя, как собственное тело движется словно сквозь воду, преодолевая сопротивление невидимой среды. Он оказался лицом к лицу с демоном, стоящим так близко, что между ними снова оставались те самые несколько сантиметров, что и утром, когда Хван тянулся к его губам. — Ты сказал, что я изменился, — тихо произнес Хенджин. — Что именно во мне изменилось с твоей точки зрения? Мне важно это услышать, потому что я сам чувствую, что меняюсь, но не могу сформулировать, как именно. Это похоже на то, как если бы ты смотрел в зеркало каждый день и не замечал, как меняется твое лицо, пока кто-то не покажет тебе старую фотографию и ты не увидишь разницу. Минхо чуть склонил голову набок, рассматривая Хвана с внимательным, изучающим выражением, которое парень так хорошо знал и которое вызывало у него желание отвести взгляд и закрыться. Сейчас оно заставляло стоять неподвижно, позволяя себя разглядывать. — Ты перестал бояться, — сказал демон после долгой паузы. — Но не меня. Ты никогда меня по-настоящему не боялся, даже когда должен был. Даже когда видел меня замерзающим, покрытым льдом, или когда я показывал свою истинную природу, ты не боялся. Ты злился, раздражался, недоумевал. Ты боялся самого себя. Желаний, порывов, собственной тьмы, которую чувствовал внутри, но не позволял себе признать. Ты все время пытался быть правильным, удобным, таким, каким тебя хотели видеть другие. Ты готовил здоровую еду и считал калории, потому что так правильно, так учат твоих клиентов, так ты сам себя убедил, что должен жить. Ты улыбался, когда хотелось плакать, и молчал, когда хотелось кричать, потому что боялся, что если покажешь свои настоящие эмоции, люди отвернутся от тебя, решат, что ты слишком сложный, проблемный... неудобный. Ты запирал себя в клетку из «надо» и «правильно» и делал вид, что тебе там комфортно, хотя на самом деле ты задыхался в ней, но боялся выйти наружу, потому что не знал, кто ты без этих правил, без образа правильного мальчика, который так старательно строил годами. Хван слушал, и каждое слово демона отзывалось в нем эхом, разносясь по всем тем темным, запертым комнатам внутри, куда он сам боялся заглядывать всю свою сознательную жизнь. Минхо говорил о нем такие вещи, которые Хван смутно чувствовал, но никогда не мог сформулировать, признать даже перед самим собой. А теперь эти слова звучали из уст существа, которое знало его всего несколько месяцев, но видело насквозь, глубже, чем друзья, с которыми он вырос, глубже, чем родители, которые дали ему жизнь. — А теперь, — продолжал Минхо, — ты позволяешь себе злиться, хотя раньше просто замалчивал обиду и делал вид, что все в порядке. Ты позволяешь себе тянуться к тому, что тебе интересно, даже если это интересно только тебе и больше никому в мире, даже если это противоречит всем твоим правилам о том, что правильно, а что нет. Сегодня утром ты потянулся к моим крыльям не потому, что это было правильно, нужно или ожидаемо. Ты потянулся, потому что тебе захотелось. Потому что ты увидел что-то красивое, неизведанное, манящее, и ты позволил себе прикоснуться, исследовать, узнать. И когда я проснулся и застал тебя за этим, ты не стал врать, что тебе показалось, ты просто поправлял одеяло или что-то в этом роде. Ты смутился, ударил меня, но не стал врать. Ты признал, что тебе было интересно, что ты хотел потрогать. Это и есть изменение. Ты становишься собой, настоящим. Тем, кем ты был всегда под всеми этими слоями правил, ожиданий, страхов и притворства. Ты снимаешь слой за слоем, и я вижу, как под ними проступает настоящий Хван Хенджин. И он мне нравится гораздо больше, чем тот правильный мальчик, которого ты показывал миру. Хван стоял, оглушенный, раздавленный, поднятый на поверхность и снова брошенный в глубину этим потоком откровений, и чувствовал, как по щекам текут слезы, хотя он не понял, когда начал плакать. Слезы были теплыми, почти горячими на фоне холода, исходящего от демона, и они катились вниз, собираясь на подбородке, срываясь и падая на ворот футболки, оставляя темные влажные пятна на ткани. Минхо смотрел на эти слезы, и в его черных глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность, желание что-то сделать, но незнание, что именно можно сделать в такой ситуации, когда человек плачет не от горя, а от того, что кто-то наконец увидел его настоящим и сказал об этом вслух. — Я не хотел заставить тебя плакать, — сказал демон, и впервые за все время их знакомства прозвучал неуверенно. — Я думал, ты хочешь знать правду. Но, кажется, я снова сделал что-то не так. Я все еще не очень хорошо понимаю людей, хотя наблюдал за ними очень долго. Особенно тебя. Ты... сложный. Не такой, как другие. С тобой все мои многовековые наблюдения не работают, все схемы рушатся, все предсказания оказываются неверными. Ты постоянно делаешь что-то, чего я не ожидаю, и я не знаю, как на это реагировать. Вот как сейчас: ты плачешь, и я не понимаю, это хорошие слезы или плохие, мне нужно что-то сделать или лучше отойти и дать тебе пространство. Хван покачал головой, чувствуя, как слезы все текут, но теперь к ним примешивается смех, странный, нервный, рождающийся где-то глубоко в груди и прорывающийся наружу сквозь всхлипы. — Ты не сделал ничего плохого, — выдавил он, вытирая щеки ладонями. — Ты просто... сказал мне то, что я ждал услышать всю свою жизнь, но никогда не слышал ни от кого. Ни от родителей, которые хотели, чтобы я был успешным и правильным. Ни от друзей, которые любят меня, но любят ту версию, которую я им показываю. Ни от парней, с которыми я встречался и которые видели во мне только красивую картинку, удобного партнера, кого-то, кто не создает проблем. Ты сказал, что видишь меня настоящего. Со всеми моими трещинами, темнотой, неправильными желаниями и неудобными эмоциями. Ты увидел того меня, которого я сам боялся увидеть, и сказал, что он тебе нравится. Что тебе нравится настоящий я, а не та картинка, которую я так старательно рисовал годами. И от этого я плачу. Потому что это... это слишком. Слишком много для человека, который только что проснулся, еще даже не выпил кофе и которого застали за тем, что он гладил крылья демона. И почти поцеловал его, пока тот спал. Минхо смотрел на него, и на его лице проступало облегчение. Будто демон, ожидавший удара, крика или чего-то еще, что обычно следовало за его честностью в прошлом, когда он пытался говорить с людьми о важном, вдруг получил нечто совершенно иное и теперь не знал, что с этим делать. — Я не сделал тебе кофе, — произнес Минхо так буднично и нелепо после всего, что было сказано, что Хван снова рассмеялся. — Да, кофе, — подтвердил парень, вытирая последние слезы и чувствуя, как лицо горит, а глаза, наверное, красные и опухшие, но ему было все равно, как он выглядит. — Мне нужен кофе. Очень срочно. Ты можешь посидеть со мной, если хочешь. — Хочу, — просто ответил Минхо. Хван отвернулся к кофемашине, и демон отступил на шаг, давая ему пространство. Парень достал из шкафчика банку с молотыми зернами, вдохнул горьковатый, бодрящий аромат, насыпал в фильтр нужное количество, залил воду в резервуар и нажал кнопку, слушая, как машина заурчала, нагревая воду. Закончив, Хенджин сел за стол, делая первый глоток и ощущая, как горячая жидкость обжигает язык, но это было приятное, живое ощущение. — Расскажи мне о себе, — вдруг попросил брюнет, делая второй глоток. — Не о демоне, который выполняет контракт. О том, кем ты был до того, как стал тем, кем являешься сейчас. Если ты готов рассказать, конечно, и это не слишком... личное. Такие вопросы вообще уместны между демоном и человеком? Минхо долго смотрел на него, что-то взвешивая, и парень не торопил его, просто сидел, пил кофе и ждал. — Ты правда хочешь знать? — спросил демон, словно проверял почву, прежде чем ступить на нее. — Это долгая история. И в ней много такого, что люди обычно... не принимают. Много тьмы и холода. Много вещей, которые заставят тебя посмотреть на меня иначе. Ты уверен, что готов это услышать? Не пожалеешь потом о том, что спросил? — Уверен, — твердо ответил Хван, ставя чашку на стол и глядя демону прямо в глаза. — Я хочу знать все. И я обещаю, что не убегу и не пожалею. Даже если ты расскажешь мне что-то, от чего у меня волосы встанут дыбом. Я уже видел твои крылья и гладил их. Разрешил тебе быть так близко, как ты хочешь. После всего этого что может быть такого страшного в твоей истории, чтобы я убежал или пожалел? Минхо чуть улыбнулся, той самой новой улыбкой, которая делала его лицо почти человеческим и таким... красивым. Не холодной, отстраненной красотой древнего существа, а живой, теплой красотой. — Ты удивительный, — сказал демон. — Ты пугаешь меня больше, чем я когда-либо пугал людей за все время своего существования. И это... странно. Но я расскажу, раз ты просишь. Минхо устроился поудобнее, прислонившись спиной к оконной раме и вытянув одну ногу вдоль подоконника, а вторую свесив вниз и слегка покачивая ей. — Это действительно долгая история, — задумчиво протянул он. — И я не знаю, с чего ее начать. Наверное, с самого начала, это всегда хорошее место для старта. Хотя «начало» в моем случае понятие очень относительное, потому что я не уверен, что у таких, как я, вообще было начало в том смысле, в каком вы, люди, понимаете рождение и появление на свет... Хван понимал, что просит о многом, возможно, о том, на что не имел права, но отступать было поздно, да и не хотелось. Внутри горел маленький костер, разожженный утренними прикосновениями и словами о трещине во льду, и этот костер требовал топлива, всего, что Минхо готов был отдать. — Я попробую, — наконец произнес демон. — Но предупреждаю сразу: я не уверен, что смогу рассказать все так, как ты ожидаешь. Моя память... она странная. Некоторые вещи я помню так ясно, будто они случились вчера утром, хотя прошли сотни лет. А другие, даже очень важные, расплываются, теряют очертания, становятся похожими на сон, который пытаешься удержать после пробуждения, но он ускользает, оставляя только смутное ощущение, что что-то было, что-то важное, но что именно… уже не вспомнить. Хван кивнул, давая понять, что принимает эти условия, что готов услышать ровно столько, сколько Минхо сможет рассказать, и не больше. Он поставил чашку на стол, чтобы не отвлекаться на ее тепло, и сложил руки перед собой. — Я родился очень давно, в месте, которого больше нет на картах, и под именем, которое никто не произносил уже много столетий. Это была маленькая деревня в горах, на севере, там, где зима длилась по восемь месяцев в году, а лето было коротким и прохладным, но таким ярким, таким зеленым, что эти несколько недель стоили всех долгих месяцев снега и льда. Моя семья жила в доме, сложенном из толстых бревен, с земляным полом и большой печью в центре, вокруг которой мы собирались долгими зимними вечерами, слушая, как ветер воет за стенами и как потрескивают дрова. Хван слушал, и перед его внутренним взором вставала картина: заснеженные горы, уходящие вершинами в низкое серое небо, маленькие домики, прилепившиеся к склону, словно ласточкины гнезда, дым из труб, поднимающийся вертикально в морозном воздухе, и мальчик, бегущий по узкой тропинке между сугробами, в меховой шапке, надвинутой на самые брови, и с румяными от холода щеками. Мальчик, который вырастет и станет демоном, сидящим сейчас на его подоконнике. От этой мысли у Хвана перехватило горло, и он сделал глоток остывшего кофе, чтобы вернуть себе способность дышать. — У меня были родители, — продолжал Минхо чуть мягче, словно воспоминания о них все еще хранили остатки человеческого тепла, которое он когда-то умел чувствовать. — Отец был охотником, высоким и молчаливым, с руками, которые могли задушить волка и при этом нежно держать новорожденного ягненка. Он редко говорил, но когда говорил, все замолкали и слушали, потому что каждое его слово имело вес. Мать была... другой. Она пела. У нее был голос, который заставлял замолчать даже ветер за окном. Она знала десятки старых песен, передававшихся из поколения в поколение, и пела их, пока пряла шерсть или месила тесто. Весь дом наполнялся ее голосом, и даже в самые темные, холодные зимние ночи, когда казалось, что солнце больше никогда не вернется, ее пение напоминало нам, что весна обязательно придет. Хван заметил, как пальцы Минхо, лежащие на колене, чуть сжались, словно демон пытался удержать что-то невидимое, ускользающее, и почувствовал острый укол в груди. — У меня был брат, — тихо произнес демон, и это признание, казалось, стоило ему больше, чем все предыдущие слова. — Младший. У него были светлые волосы, почти белые, как лунный свет на снегу, и он все время смеялся. Даже когда было нечему смеяться, даже когда еды было мало, а зима была особенно долгой, он находил повод для смеха. Я завидовал ему в этом. Я всегда был слишком серьезным, задумчивым, слишком... тяжелым. Отец говорил, что я родился стариком и с каждым годом только старею, в то время как другие дети молодеют и дуреют. А он был легким, как пушинка одуванчика, как первый снег, который тает, едва коснувшись ладони. Хван не дышал, боясь нарушить хрупкое равновесие между прошлым и настоящим, которое установилось в его маленькой кухне. — Мы жили бедно, но не голодали, — продолжил Минхо после долгой паузы. — Отец приносил дичь, мать выращивала овощи на маленьком огороде за домом, который давал урожай только несколько месяцев в году, но она умела сохранять его так, что нам хватало на всю зиму. Я помогал отцу на охоте, учился читать следы, слушать лес, понимать язык зверей и птиц. Это было... хорошо. Правильно. Я чувствовал себя частью чего-то большого, древнего, настоящего. Леса, гор, смены времен года. Я думал, что так будет всегда. Что я вырасту, стану охотником, как отец, женюсь на девушке из соседней деревни, буду растить детей и однажды, в глубокой старости, лягу в землю, из которой вышел, и стану частью леса, который так любил. Хван смотрел на Минхо, на его бледное лицо, на черные глаза, устремленные в прошлое, и пытался представить этого мальчика из горной деревни, который мечтал стать охотником и умереть в своей постели, окруженным детьми и внуками. И не мог. Слишком велика была пропасть между тем мальчиком и существом, с кожистыми крыльями и холодной кожей, которое не дышало и не старело. Что-то должно было случиться, что-то огромное, страшное, непоправимое, чтобы превратить того мальчика в это. — А потом, — сказал Минхо, и его голос впервые за все время рассказа дрогнул, сорвался, словно он ступил на лед, который не выдержал веса воспоминаний, — а потом... я не помню. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. — Что значит «не помню»? — осторожно спросил Хван, стараясь звучать мягко. Демон поднял глаза, и парень увидел в них что-то, чего никогда не видел раньше. Беспомощность. Словно Минхо, проживший тысячу лет и повидавший столько, сколько ни один человек не мог бы даже вообразить, вдруг столкнулся с чем-то, что было ему неподвластно. — Я помню свою жизнь, — сказал демон. — Я помню деревню, горы, лес. Вкус хлеба, который пекла мать, и запах хвои в лесу после дождя. Как в первый раз убил оленя и плакал, спрятавшись за домом, потому что мне было его жаль. Но отец нашел меня и сказал, что правильно чувствовать боль, когда отнимаешь жизнь, и что если я когда-нибудь перестану ее чувствовать, то перестану быть человеком. Я помню все это так ясно, будто это было вчера. Он замолчал, и Хван видел, как его пальцы сжались в кулак, побелели от напряжения, а потом медленно, с усилием, разжались. — Но я не помню, как умер, — прошептал Минхо. — Я не помню, как перестал быть человеком и стал... этим. Между воспоминаниями о жизни в деревне и первым воспоминанием о себе как о демоне существует провал. Пустота. Черная дыра, в которую провалилось что-то очень важное, что-то, что объяснило бы все, но я не могу туда заглянуть, сколько ни пытаюсь. Я пробовал. Тысячи раз пробовал. Я возвращался в те горы, искал место, где стояла наша деревня, но там уже ничего не было: ни домов, ни могил, ни даже камней, которые я мог бы узнать. Я искал в старых летописях, в легендах, в рассказах других демонов, которые, возможно, знали меня тогда. Ничего. Как будто тот мальчик, которым я был, просто исчез, растворился, а на его месте появился я. Хван слушал, чувствуя, как внутри все сжимается от этого признания. Он ожидал услышать историю о трагической смерти, проклятии, сделке с темными силами. Что-то, что объяснило бы превращение человека в демона, пусть даже страшное и жестокое. Но услышал нечто гораздо более пугающее: отсутствие истории, провал в памяти, зияющую пустоту там, где должно было быть самое важное событие в существовании Минхо. — Может быть, — тихо сказал Хван, тщательно подбирая слова, — твой разум сам закрыл это воспоминание, потому что оно было слишком... болезненным? Я слышал о таком. У людей иногда случается: когда происходит что-то настолько ужасное, что психика не справляется, она просто стирает это событие, глубоко прячет, чтобы человек мог жить дальше. Минхо покачал головой, и в этом движении было столько бесплодных попыток понять непостижимое, что Хван почувствовал острый укол сочувствия. — Я думал об этом, — ответил демон. — Но я не человек. У меня нет психики в человеческом понимании, нет механизмов защиты, которые могли бы что-то стирать или прятать. Моя память устроена иначе. Я помню вещи, которые люди забывают через минуту: цвет глаз случайного прохожего, встреченного двести лет назад, запах цветка, который цвел только одно лето и потом исчез навсегда, точные слова давно умершего языка, на котором никто больше не говорит. Я помню все кроме того, как я умер. Как перестал быть собой. Он замолчал, и Хван видел, как его плечи, обычно расправленные и гордые, чуть опустились, словно под тяжестью этой пустоты, которую он носил в себе столетиями и не мог ни заполнить, ни принять. — Иногда мне кажется, — продолжил Минхо, — что я не умер. Что тот мальчик, которым я был, все еще где-то там, в тех горах, продолжает жить свою человеческую жизнь: становится охотником, женится, растит детей, стареет и однажды умирает, окруженный внуками, как и мечтал. А я просто тень, которую он отбросил в какой-то момент, и эта тень обрела собственную волю, но потеряла связь с тем, кто ее создал. Может быть, настоящий я все еще там, в прошлом, и я никогда не был человеком по-настоящему, а только помню его жизнь как свою, потому что больше мне помнить нечего. Хван встал, не думая о том, что делает, просто подчиняясь порыву. Он подошел к подоконнику, встал напротив Минхо, так близко, что снова почувствовал холод, исходящий от демона, и положил ладонь на его руку. — Ты не тень, — сказал Хенджин. — Ты настоящий, я чувствую тебя. Ты холодный, но ты здесь. Ты паришь над моей кроватью и греешься о мое тепло. У тебя есть крылья, которые я гладил сегодня утром. У тебя есть голос, которым ты рассказываешь мне о своей матери и ее пении. Ты не тень, Минхо. И неважно, помнишь ты, как стал собой, или нет. Важно, что ты есть сейчас. Здесь. Со мной. Демон смотрел на него долго, очень долго, а потом его пальцы аккуратно погладили чужие. — Спасибо, — сказал Минхо. — За то, что слушаешь и не боишься. За то, что держишь меня за руку, хотя я холодный и, наверное, это неприятно. — Не неприятно, — ответил Хван, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — Прохладно, как в жару. Освежает. Демон едва заметно улыбнулся и медленно убрал руку, разрывая контакт. Хенджин растерянно посмотрел на него, непонимающе склонив голову набок. — Мое самое первое воспоминание как о демоне… я открыл глаза среди льда. Шел снег и на километры вокруг не было ни единой души. Только дикие звери странного вида, которых вы называете химерами. Эти монстры рвали на куски слабых демонов, чтобы питаться ими. Я узнал, что шла война за территорию, и попал туда случайно. Мне приходилось действовать так же, стать таким же монстром, чтобы не развеяться. Убивать и поглощать чужие силы, — Минхо поднял на него взгляд. Хван замер на месте, не дыша и представляя себе эти реки крови, которые делали снег багровым. Разорванные тела и дым, которые были вокруг демона, пробивающегося к тому, чтобы жить, даже если жизни в привычном смысле больше не существовало. — Так что моя история не только о бедном мальчике, который не помнит себя, — парень покачал головой. — В ней много жестокости и насилия. Ты все еще уверен, что я могу над тобой греться? Хенджин слабо улыбнулся и мягко положил ладонь между рогов демона, от чего тот, кажется, вздрогнул. Он аккуратно погладил парня, едва касаясь каждого, твердо смотря ему в глаза. — Ты был вынужден выживать и ты выжил. Это главное, — брюнет опустил руку, которая безвольно повисла вдоль тела. Он не имел права осуждать его, обдумывать законы нечеловеческого мира, в то время как в его собственном можно было просто жить обычную жизнь. Демон должен был показать свою силу, отстоять право существовать. Хенджин хотел сказать так много, показать, что его отношение от этой истории не изменится. Он уже почти потянулся к руке демона, когда в кармане домашних штанов завибрировал телефон, разрушая хрупкую тишину. Хван неохотно достал телефон и на экране высветилось напоминание: «Тренировка, детская группа, 11:00». — Мне нужно собираться, — тихо сказал Хенджин, глядя на экран. — У меня тренировка с детьми через полтора часа. Нужно успеть принять душ, переодеться, доехать до зала, подготовить программу. — Хорошо, — Минхо спокойно прикрыл глаза. — Сейчас соберусь. Хван кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло от мысли, что Минхо будет сидеть в углу зала и наблюдать за ним. — Ладно, — сказал Хван, направляясь к двери кухни, но останавливаясь на пороге и оборачиваясь через плечо. — И, Минхо, надень что-нибудь... не такое эксцентричное. Дети могут испугаться, если ты будешь выглядеть как персонаж из фильма ужасов. Может быть, просто черный свитер и джинсы, без портупеи и кожаных штанов. Хотя бы попробуй выглядеть как обычный человек, хорошо? Демон, все еще сидящий на подоконнике, чуть склонил голову набок. — Я подумаю над твоим предложением, — ответил Минхо серьезно. — Но ничего не обещаю. Мой гардероб ограничен, а чувство стиля у меня, как ты мог заметить, несколько отличается от человеческого. Я постараюсь найти компромисс между «не пугать детей» и «оставаться собой». Хван покачал головой, чувствуя, как улыбка снова пробивается на лицо, и вышел из кухни, направляясь в ванную. За спиной он слышал, как Минхо спрыгнул с подоконника, прошел в гостиную, и звук закрывшейся двери отозвался в груди теплым эхом. Стоя под горячими струями воды и чувствуя, как пар окутывает тело, Хенджин закрыл глаза и позволил себе на мгновение вернуться в утро: крылья, расправленные над кроватью, прохладная кожа под пальцами, черные глаза, открывающиеся медленно, сонно, и одно-единственное слово, произнесенное хриплым со сна голосом. «Щекотно». Парень улыбнулся, чувствуя, как вода стекает по лицу, смешиваясь с чем-то, что вполне могло быть слезами, но не стал проверять. Он просто стоял, позволяя теплу проникать в глубину, где все еще горел маленький костер, разожженный утренними прикосновениями, и думал о том, что сегодняшний день, каким бы обычным он ни казался со стороны, уже изменил что-то важное, что-то, что невозможно будет изменить обратно. И это не исправит даже прошлое демона. Через двадцать минут, одетый в простую черную футболку и спортивные штаны, с влажными после душа волосами, зачесанными назад и открывающими лоб, Хван стоял в прихожей, завязывая шнурки на кроссовках и проверяя сумку с вещами для тренировки. Минхо появился из своей комнаты, и парень, подняв глаза, с облегчением отметил, что демон действительно выбрал что-то более человеческое: серую толстовку, простые темные джинсы, а волосы собрал в низкий хвост. Никакой портупеи, кожаных штанов и меховых шуб. — Сойдет? — спросил Минхо, чуть разводя руки в стороны, позволяя оценить результат. — Вполне, — кивнул Хван, поднимаясь и закидывая сумку на плечо. — Выглядишь почти как обычный человек. — Я буду сидеть в углу и не двигаться, — пообещал демон, и Хвану показалось, что в его голосе прозвучала легкая ирония. — Как статуя. Как предмет интерьера. Как тень, которую никто не замечает. — Как ты умеешь, — улыбнулся Хван, открывая входную дверь и пропуская Минхо в подъезд. — Только, пожалуйста, не комментируй мою работу. Дети этого не любят, да и я, честно говоря, тоже. — Я буду нем как рыба, — ответил тот, шагая к лифту. Хван, следуя за ним, знал, что демон врет.

***

Раздевалка танцевального зала гудела приглушенным шумом воды в душевых и далекими голосами занимающихся. Минхо стоял у металлического шкафчика, прислонившись плечом к холодной крашеной поверхности, и смотрел в экран телефона, где одно за другим появлялись сообщения от номера, не сохраненного в памяти, но мгновенно узнанного по интонации, прорывающейся даже сквозь безличные строки. Неизвестный номер: Ты не демон, ты позорище. Минхо моргнул, приподняв бровь, и провел пальцем по экрану, открывая следующее. Неизвестный номер: Если бы ты был суккубом, я бы сгорел от стыда быть с тобой одного вида. Уголок губ Минхо дрогнул против воли, выдавая реакцию, которую он сам затруднился бы определить: смесь давнего, почти забытого тепла от узнавания и легкого раздражения, какое способен вызвать только тот, кто знает тебя слишком хорошо и слишком давно. Неизвестный номер: Когда тетушка Лилит в следующий раз спросит как там ее любимый племянник, я скажу, что у меня все замечательно. Парень покачал головой, и, не раздумывая больше, набрал ответ. Черные_Крылья: Откуда у тебя мой номер? Ответ пришел почти мгновенно, словно собеседник держал телефон в руке и ждал, глядя на экран. Надоеда: Его легче достать, чем ты думаешь. Следующее сообщение появилось прежде, чем Минхо успел придумать достойный ответ, а за ним еще одно и еще, сыпясь одно за другим. Надоеда: Лучше скажи мне, какого черта ты делаешь? Надоеда: Хенджин позвонил Чонину и мой парень любезно включил громкую связь, потому что Хенджин начал эмоционально что-то говорить про тебя, Сокмина, как ты испортил свидание, а он вместо того, чтобы отчитать, чуть не поцеловал тебя утром. Какого черта??? Почему "чуть не"? В баре, когда ты засасывал его так, что еще немного и Хван отдал бы богу душу, я не подумал, что ты не умеешь целоваться. Минхо перечитал последнее сообщение, чуть крепче стискивая корпус. Хван позвонил Чонину. Хван, эмоциональный, сбивчивый, пытающийся разобраться в том, что случилось этим утром, выплеснул все, а Феликс, разумеется, оказался рядом, услышал каждое слово и теперь, полный праведного гнева, требовал ответа. Надоеда: В какие игры ты играешь с моим другом? Черные_Крылья: Ни во что я не играю. Просто решил действовать. Надоеда: Испортить парню свидание и вести себя как полная задница — значит действовать? Минхо поднял глаза от экрана, глядя на закрытую дверцу шкафчика перед собой, поцарапанную чьим-то ключом. Демон перевел взгляд обратно на экран и начал набирать ответ. Черные_Крылья: Ты хочешь услышать мою версию или уже составил свое мнение и просто ждешь, когда я подтвержу его? Надоеда: Я жду объяснений. Таких, чтобы я понял, почему мой друг, который еще вчера был готов убить тебя за испорченный вечер, сегодня утром почти поцеловал тебя, пока ты якобы спал, а потом рассказывал об этом Чонину таким голосом, будто сам не понимает, что чувствует. Надоеда: И да, я в курсе, что ты не спишь. Ты демон, Минхо. Мы не спим как люди. Ты прекрасно знал, что он тянется к тебе, и позволил этому случиться. Черные_Крылья: Позволил. Потому что хотел понять, что он сделает, если я не проснусь и не остановлю его. Надоеда: И что он сделал? Черные_Крылья: Погладил мои крылья. Сначала кончиком пальца, потом всей ладонью. Очень осторожно, почти невесомо, будто боялся повредить. А потом потянулся к моим губам. Надоеда: И ты проснулся. Черные_Крылья: И я проснулся. Сказал, что мне щекотно. Он ударил меня. Надоеда: Заслуженно. Черные_Крылья: Возможно. Демон остановился, глядя на мигающий курсор, и почувствовал, как внутри что-то требует продолжения, выплеснуть то, что накопилось за это утро. Пальцы сами задвигались по экрану, набирая слова быстрее, чем он успевал их обдумывать. Черные_Крылья: Он потом спросил меня, о чем я думаю. Я ответил честно. Сказал, что думаю о тепле и о том, как странно чувствовать его внутри, когда снаружи все тот же холод. Сказал, что внутри меня что-то треснуло этим утром, когда его пальцы коснулись перепонки. Он слушал и не отводил взгляд. А потом попросил рассказать о себе. О том, кем я был до того, как стал демоном. Надоеда: И ты рассказал. Черные_Крылья: Рассказал. О деревне в горах, об отце, о матери, которая пела. О том, что не знаю, как умер и как перестал быть человеком. Пауза, возникшая после этого сообщения, длилась долго, и Минхо успел представить, как Феликс читает эти строки и вспоминает. Вспоминает то же, что помнил сам демон: их общее прошлое, потерю, пустоту там, где должно было быть что-то важное. Надоеда: Я тоже не помню. Надоеда: Как мы стали теми, кто мы есть. Я помню все остальное, каждую деталь нашей человеческой жизни, лето, зиму, каждую песню матери и каждое слово отца. Но момент перехода стерт. У меня тоже пустота. Черные_Крылья: Я знаю. Надоеда: Ты никогда не говорил об этом. За все эти столетия ни разу не спросил, помню ли я. А я не спрашивал тебя. Черные_Крылья: Нам было больно смотреть друг на друга. Ты видел, как я становлюсь холоднее, как лед сковывает меня все сильнее. А я видел, как ты горишь, отдаешь себя людям, живешь полной жизнью, которой у меня никогда не было. Мы выбрали разные пути, и каждый из них был способом убежать от того, чего мы не помним. Надоеда: А теперь? Черные_Крылья: А теперь я чувствую тепло. Впервые за все это время. Настоящее, свое собственное, рожденное внутри, а не украденное у людей по контракту. И я не знаю, что с этим делать. Надоеда: Ты знаешь. Просто боишься себе признаться. Черные_Крылья: Чего я боюсь? Надоеда: Что это тепло связано с конкретным человеком. Что оно не просто так родилось, а потому что Хван Хенджин коснулся твоих крыльев и что-то внутри тебя треснуло. Ты боишься, что если признаешь это, то станешь уязвимым. Таким же уязвимым, каким был тогда, в горах, до того как все случилось. Минхо смотрел на экран, чувствуя, как слова младшего брата попадают точно в цель, в то самое место, которое он так тщательно оберегал столетиями, прятал за слоями льда и равнодушия. Феликс всегда умел видеть насквозь, добираться до сути, не оставляя пространства для притворства. Может быть, потому что сам был когда-то таким же, а может быть, потому что любил, несмотря на все разделяющие их столетия и пропасти. Черные_Крылья: Ты всегда был умнее, чем казался. Надоеда: Я суккуб, Минхо. Мое выживание зависит от умения читать людей и нелюдей. И я читаю тебя как открытую книгу, хоть ты и пытаешься притворяться закрытым фолиантом на давно умершем языке. Надоеда: Так что ты собираешься делать дальше? Черные_Крылья: Я сейчас в раздевалке танцевального зала. Хван ведет детскую группу, я пошел с ним. Буду сидеть в углу и смотреть, как он работает. Надоеда: Это не ответ на вопрос. Черные_Крылья: Я не знаю, что делать дальше. Я знаю только, что хочу быть рядом. Хочу смотреть, как он танцует, учит детей, улыбается. Хочу чувствовать его тепло, даже если оно предназначено не мне. Хочу... просто хочу. И это чувство, это желание, оно новое для меня. Я не умею с ним обращаться. Надоеда: Поздравляю, ты становишься почти человеком. Осталось научиться целоваться так, чтобы парень не рассказывал потом друзьям, что ты остановился на полпути. Черные_Крылья: Он не был готов. Я почувствовал это. Его сердце билось слишком быстро, дыхание сбилось, пальцы дрожали. Если бы я не проснулся, он бы коснулся моих губ, а потом, возможно, пожалел бы об этом. Я не хочу, чтобы он жалел. Надоеда: Ты хочешь, чтобы он сам пришел к тебе. Осознанно. По собственному желанию, а не под влиянием момента. Черные_Крылья: Да. Надоеда: Это очень по-человечески, знаешь. Демон, проживший сотни лет, ведет себя как влюбленный подросток, который боится сделать первый шаг. Черные_Крылья: Я не влюблен. Надоеда: Конечно. И лед внутри тебя треснул просто так, от перепада температур. И ты ходишь за ним на работу, потому что тебе скучно дома. И ты рассказываешь ему о своей человеческой жизни, хотя не рассказывал об этом никому за все столетия, потому что он просто хороший слушатель. Надоеда: Минхо. Надоеда: Ты влюблен. И это нормально. Даже для демона. Особенно для демона, который когда-то был человеком и забыл, как чувствовать. Демон смотрел на экран, чувствуя, как слова брата оседают внутри, просачиваются сквозь трещины во льду, смешиваются с тем теплом, что родилось этим утром, и создают что-то новое. Черные_Крылья: Мне нужно идти. Тренировка скоро начнется. Надоеда: Иди. Но знай: я слежу за тобой. И если ты снова сделаешь что-то, что заставит Хенджина звонить моему парню и рассказывать, как ты испортил ему жизнь, я приду и испорчу жизнь тебе. У меня богатый опыт в этом вопросе. Черные_Крылья: Угроза от суккуба. Оригинально. Надоеда: Я не угрожаю, я предупреждаю. И еще, Минхо. Надоеда: Когда он будет готов, поцелуй его как следует. Без «чуть не» и «щекотно». Чтобы он забыл, как дышать, и вспомнил только тогда, когда ты отстранишься. Чтобы Чонин потом звонил мне и рассказывал не о том, как Хван тебя ударил, а о том, как он не может перестать улыбаться. Черные_Крылья: Я учту твои рекомендации. Надоеда: Уж постарайся. Минхо убрал телефон в карман джинсов и пошел на легкую вибрацию, которая означала, что Хенджин где-то поблизости. Хван нашелся у кулера, где набирал питьевую воду в небольшую бутылку. — Ты готов? — спросил парень, убирая выбившуюся прядь за ухо. — Готов, — ответил демон, делая шаг навстречу. Они вышли из раздевалки в длинный коридор, ведущий к танцевальному залу, где уже слышались детские голоса, смех и топот маленьких ног. Демон шел чуть позади, глядя на прямую спину Хвана, на то, как парень расправляет плечи, входя в свою стихию. Его походка становилась увереннее, а лицо светлело в предвкушении работы с детьми. Минхо чувствовал, как внутри что-то продолжает трескаться, выпуская наружу все больше тепла, которому он пока не знал применения. У дверей в зал Хван обернулся, глядя на Минхо через плечо, и в его взгляде мелькнуло что-то, от чего демон снова почувствовал то самое щекотное ощущение. — Ты обещал сидеть в углу и не двигаться, — сказал Хенджин. — Я помню, — ответил демон. — Вот и отлично, — Хван толкнул дверь, впуская в коридор волну детского шума и света, льющегося из больших окон зала. Зеркальные стены множили пространство, отражая маленькие фигуры в разноцветной форме, пол, исцарапанный сотнями тренировок, и яркие пластиковые корзины с инвентарем, составленные у дальней стены. Демон сделал ровно два шага внутрь, прежде чем его заметили. Ханыль, маленькая девочка с двумя растрепанными хвостиками, которые вечно торчали в разные стороны независимо от того, сколько раз за тренировку Хван их поправлял, замерла у зеркала, пытаясь повторить сложное движение, подсмотренное у старших девочек. Ее глаза расширились, когда она узнала знакомую фигуру в дверях, а рот растянулся в беззубой улыбке, которая делала ее похожей на довольного крольчонка. Она бросила свое занятие, даже не потрудившись предупредить остальных криком, и побежала через весь зал, врезаясь в ноги Минхо. Демон опустил ладонь на ее макушку, чуть взъерошивая и без того растрепанные волосы, и почувствовал, как тонкие руки обхватывают его ногу, а щека прижимается к бедру с непосредственной доверчивостью, которая каждый раз вызывала у него странное, почти забытое ощущение где-то глубоко внутри. Юнхо, мальчик в синей футболке с нашивкой в виде дракона на груди, заметил движение краем глаза и, оторвавшись от попыток завязать шнурок на кроссовке, вскинул голову. Его лицо осветилось узнаванием, и он ринулся следом, забыв о шнурке, который теперь волочился по полу, создавая опасность споткнуться в любой момент. Мальчик врезался в Минхо с другой стороны, обхватывая его за талию и задрав голову, чтобы заглянуть в лицо. Сумин, самая бойкая из старших девочек, подошла к скамейке, стоящей рядом с дверью, забралась на нее, и, дождавшись, пока Минхо окажется в пределах досягаемости, запрыгнула ему на спину. Ее руки обхватили шею демона, ноги обвили талию, и она повисла, свешиваясь через плечо и заглядывая в лицо. Демон даже не покачнулся, принимая дополнительный вес с той же легкостью, с какой принимал все, что делали эти дети. Его плечи чуть шевельнулись, устраивая девочку поудобнее, и он продолжил стоять, позволяя остальным обступать его уже знакомым кольцом. Маленькие ладони хватали его за руки, за полы толстовки, пальцы, и Минхо чувствовал, как тепло детских тел проникает сквозь ткань, смешиваясь с его собственным холодом и создавая странный, но приятный контраст. Джиен, девочка с серьезными глазами и вечно сползающими гольфами, которые она поправляла каждые пять минут, но которые все равно оказывались у щиколоток, подошла ближе и дернула демона за указательный палец, дожидаясь, пока он наклонит к ней голову. Ее лицо было сосредоточенным, как у человека, собирающегося сообщить нечто чрезвычайно важное. — Аджосси, а у тебя дома кто-нибудь живет? Кошка или собака? Или, может быть, хомяк, как у меня? Моего хомяка зовут Пухлик, потому что он очень толстый и смешной. Мама говорит, что я его перекармливаю, но он просто любит кушать, так же как я люблю кушать кимчи и рисовые пирожные. А еще он любит бегать в колесе по ночам и шуметь, и мама ворчит, но все равно его гладит. А у тебя кто-нибудь есть? Минхо чуть качнул головой, и девочка вздохнула с таким искренним сочувствием, словно отсутствие домашнего питомца было величайшей трагедией, которую она только могла себе представить. Ее пальцы, все еще державшие его за указательный, сочувственно сжались. — Ничего, аджосси, не расстраивайся, — произнесла она утешающим тоном. — Когда-нибудь у тебя тоже будет кто-нибудь. Может быть, даже хомяк. Или, может быть, черепаха. Черепахи живут очень долго, почти как ты. Сумин, все еще висящая на спине демона, свесилась еще ниже, так что ее волосы, выбившиеся из высокого хвоста, защекотали Минхо щеку, и влезла со знанием дела. — Черепахи скучные. Лучше заведи кота. Коты умные и независимые, совсем как ты, аджосси. И они тоже любят сидеть в углу и смотреть на всех свысока. Вы бы отлично поладили. Юнхо, который все это время молчал, прижимаясь щекой к боку демона и слушая разговор старших, вдруг встрепенулся и дернул Минхо за рукав, требуя внимания. В его свободной руке обнаружилась книжка с яркой обложкой, которую мальчик прижимал к груди, словно величайшее сокровище. — Аджосси, смотри, что мне мама вчера купила. Это книга про драконов, настоящая, с картинками. Там есть один черный дракон, он совсем как ты. Тоже молчит все время, сидит в стороне и смотрит, а потом оказывается, что он самый сильный, самый умный и всех спасает в конце. Я тебе потом покажу картинку, ладно? Ты увидишь и сразу поймешь, что я прав. Демон перевел взгляд на книгу, на обложке которой действительно красовался черный дракон с расправленными крыльями, очень отдаленно напоминающими те, что Хван гладил этим утром, и чуть склонил голову набок, признавая сходство, хотя и весьма условное. Мальчик, довольный реакцией, снова прижал книгу к груди и отступил, давая место другим детям, которые все прибывали, обступая Минхо. Сонхи, тихая девочка с двумя косичками, которые она всегда заплетала сама и поэтому они получались разной толщины, протиснулась между Юнхо и Джиен и, не говоря ни слова, просто взяла Минхо за руку, переплетая свои маленькие теплые пальцы с его холодными. Она никогда много не говорила, но всегда находила способ показать свою привязанность через прикосновения, улыбки, и то, как она садилась рядом с демоном во время перерывов и просто молчала, прислонившись к его плечу. Хван стоял в нескольких шагах, наблюдая эту картину, и чувствовал, как собственное лицо расплывается в улыбке, которую парень даже не пытался скрыть. Он смотрел на Минхо, облепленного детьми, как старое дерево, к которому слетелась стайка ярких птиц, и что-то внутри него самого становилось на место, успокаивалось, обретая правильные очертания. Демон, который еще этим утром рассказывал о том, как лед внутри него треснул, окруженный десятком маленьких людей, и позволял им висеть на себе, дергать за одежду, хватать за руки, и в его черных глазах, обычно хранящих выражение спокойной отстраненности, мелькало что-то очень похожее на тепло. Минджи, старшая девочка с серьезными глазами, подошла к Хвану и осторожно дернула его за рукав футболки, привлекая внимание. Она всегда держалась чуть в стороне от общей суеты, считая себя слишком взрослой для беготни и криков, и предпочитала общаться с тренером на равных. — Тренер, я хотела Вам напомнить, что сегодня будет съемка для промоушена, — произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово, словно репетировала эту фразу перед зеркалом. — Вы помните об этом? Хван кивнул, он действительно помнил о съемке, хотя после всего, что случилось этим утром, удержать в голове рабочие детали оказалось сложнее обычного. В дальнем конце зала, у штатива с профессиональной камерой, стояла Кенха. Оператор, женщина лет сорока с короткой стрижкой и неизменным жилетом с множеством карманов, в которых хранились запасные карты памяти и прочие необходимые мелочи, была полностью поглощена настройкой оборудования. Она ловко подкручивала какие-то колесики на объективе, прищурив глаза, чтобы оценить свет и композицию будущих кадров. Заметив взгляд Хвана, Кенха выпрямилась, отбрасывая со лба выбившуюся прядь волос, и приветливо помахала рукой. Ее улыбка, открытая и располагающая, всегда действовала на парня успокаивающе, снимая напряжение, которое он даже не всегда осознавал. Хван помахал в ответ, чувствуя, как плечи сами собой расслабляются. — Я продолжаю настраивать, не обращайте на меня внимания, — крикнула оператор, снова склоняясь к камере. — Начинайте тренировку как обычно, я буду снимать в процессе. Чем естественнее дети себя ведут, тем лучше получается материал. Пусть делают то, что делают всегда, не надо их заставлять позировать или смотреть в объектив. Хван хлопнул в ладони, привлекая внимание, и дети, нехотя отлепляясь от Минхо, начали собираться в центре зала. Сумин сползла со спины демона, но перед этим шепнула ему что-то на ухо, от чего уголки его губ чуть дрогнули. Ханыль отпустила его ногу, которую все это время обнимала, и побежала к остальным, оглядываясь через плечо. Сонхи неохотно разжала пальцы, выпуская холодную ладонь демона, и побрела к группе. Демон занял свое обычное место на скамейке в углу зала, вытянув ноги и скрестив лодыжки. Тренировка началась с разминки. Хван включил ритмичную музыку, и встал перед группой, показывая первые движения. Дети повторяли за ним, стараясь изо всех сил, и парень ходил между ними, поправляя руки, подсказывая, как правильно держать спину, как переносить вес с ноги на ногу. Его голос, спокойный и уверенный, наполнял зал, смешиваясь с музыкой, льющейся из колонок, и с детским пыхтением, когда какое-то движение оказывалось особенно сложным. Минхо видел, как Хван опускается на корточки перед Ханыль, у которой никак не получалось правильно поставить стопу, и терпеливо, в третий раз, показывает движение, сопровождая его мягкими, подбадривающими словами. Как парень улыбается Юнхо, когда у того наконец получается сложная связка, и хлопает мальчика по плечу, отмечая успех. Поправляет сползающие гольфы Джиен, даже не прерывая объяснения следующего элемента, делая это машинально, по привычке, выработанной месяцами работы с этими детьми. Кенха скользила вдоль стен с камерой в руках, иногда замирая, чтобы поймать удачный кадр, иногда опускаясь на корточки, чтобы снимать с уровня детских глаз. Она двигалась бесшумно, почти незаметно, и дети, увлеченные тренировкой, быстро забыли о ее присутствии, перестав позировать и вернувшись к своей естественной непосредственности. Камера ловила моменты: вот Сумин, высунув язык от усердия, пытается повторить сложный поворот; вот Юнхо и Ханыль, стоя в паре, хихикают над какой-то своей шуткой, пока тренер не видит; вот Сонхи, самая тихая, танцует с закрытыми глазами, полностью отдаваясь музыке и движению. Через двадцать минут Хван объявил перерыв, и дети, уставшие, но довольные, разбежались кто к кулеру с водой в углу зала, кто к своим сумкам, чтобы достать принесенный из дома перекус. Сумин и Джиен уселись прямо на полу, разложив перед собой рисовые пирожные и обсуждая что-то, активно жестикулируя. Юнхо снова взялся за свою книгу про драконов, листая страницы и время от времени бросая взгляды на Минхо, явно сравнивая его с иллюстрациями. Кенха, отложив камеру на штатив и убедившись, что она надежно закреплена, подошла к скамейке и села рядом с Минхо. Она достала бутылку с водой, открутила крышку и сделала несколько больших глотков, прежде чем заговорить. — Дети немного рассказали мне о Вас перед вашим с Хваном приходом. Вы сегодня особенно терпеливы, — произнесла Кенха, вытирая губы тыльной стороной ладони и бросая на демона короткий, оценивающий взгляд. — В прошлый раз Сумин пыталась заплести Вам косичку, а Вы сидели с таким лицом, будто решали, стоит ли сбежать через окно или еще можно потерпеть. Минхо перевел взгляд на оператора и, чуть помедлив, словно обдумывая, заслуживает ли этот разговор его ответа, кивнул. — Сегодня она ограничилась тем, что повисла на шее. Я счел это значительным прогрессом в наших отношениях. Кенха усмехнулась, снова отпивая воды, и какое-то время они сидели молча, глядя на детей, которые окружили Хвана и что-то наперебой ему рассказывали, размахивая руками и перебивая друг друга. Парень слушал их, кивая, улыбаясь, и в этом моменте было столько простой, обыденной жизни, что демон почувствовал, как внутри что-то снова трескается. — Куда пойдет это видео? — спросил Минхо без особого интереса, но Кенха, кажется, уловила что-то, потому что ответила подробнее, чем требовал простой вопрос. — Это портфолио для детей, — начала она, закручивая крышку бутылки и убирая ее обратно. — Мы снимаем такие видео раз в несколько месяцев, я потом монтирую материал, отбираю лучшие моменты, и отправляю эти записи в агентства, которые занимаются детскими танцевальными коллективами. Некоторые из этих ребят очень талантливы, им нужно показывать себя, чтобы попасть в хорошие группы, на конкурсы, может быть, даже на кастинги для телевизионных шоу. Это такой способ дать им шанс, понимаете? Чтобы их заметили, и у них появилась возможность двигаться дальше, если они этого захотят. Минхо кивнул, продолжая смотреть на детей, и Кенха, словно что-то вспомнив, тихо цокнула. — Хенджин, кстати, тоже попадает на эти видео. Он же всегда в кадре, показывает движения, его невозможно вырезать, потому что он часть процесса, часть этой энергии, которая идет от группы. И знаете, несколько раз, когда я отправляла материал в агентства, оттуда приходили ответы. Не только по детям, но и по нему. Ему предлагали пройти прослушивание, представляете? В одно известное агентство звали, то самое, которое работает с топовыми айдолами и ставит им хореографию. Я ему говорила, показывала эти письма, а он каждый раз отказывался. Демон чуть повернул голову, глядя на оператора, и в его черных глазах мелькнуло что-то, что заставило ее продолжить, словно она чувствовала, что этому молчаливому человеку в углу зала действительно важно услышать то, что она говорит. — Говорит, что ему не достает уровня, что он недостаточно хорош, это все случайность и ему просто повезло попасть в кадр в удачный момент. Что его место здесь, с детьми, и что он не готов, не справится. Но я же видела, как у него глаза загораются, когда он смотрит выступления известных хореографов. Я видела, как он после тренировок, когда все уже ушли, остается в зале и пересматривает видео с последнего шоу одной группы, разбирает движения, повторяет их перед зеркалом снова и снова, пока не получается идеально. А потом разрабатывает свою версию, делая из нее шедевр. Я видела, как у него дрожат руки, когда приходят эти письма, как он читает их по десять раз, а потом пишет вежливый отказ, и лицо у него становится такое, будто он что-то теряет, что-то очень важное, но боится даже попытаться это удержать. Кенха замолчала, глядя на Хвана, который в этот момент опустился на корточки перед маленькой Ханыль, поправляя ее непослушный хвостик и что-то тихо говоря, от чего девочка заулыбалась и закивала. Оператор вздохнула, и в этом вздохе было столько невысказанного понимания и сочувствия, что Минхо почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Он просто стесняется и не верит в себя, — тихо закончила женщина. — Я смотрю на него и вижу, что он мог бы. Мог бы, если бы кто-то подтолкнул его или если бы он сам наконец поверил, что достоин большего, чем этот зал и эти стены. Но он не верит. И я не знаю, что еще можно сделать, чтобы он поверил. Минхо продолжал смотреть на Хвана, который этим утром гладил его крылья и почти коснулся его губ, разрешил ему парить над своей кроватью и держал его за руку на кухне, слушая рассказ о человеческой жизни… этот самый Хван боялся. Поверить в себя, пойти в агентство, которое ждало его, боялся признать, что достоин большего, чем детский танцевальный зал и скромная должность тренера при фитнес-центре. Демон вспомнил слова, которые сказал ему Феликс в переписке: «Он рассказывал Чонину таким голосом, будто сам не понимает, что чувствует». И теперь, слушая Кенху, Минхо начинал осознавать: Хван не понимал не только своих чувств к нему, но и к самому себе. Он не верил, что достоин любви, всего того, о чем мечтал втайне, пряча эти мечты даже от самого себя, запирая их в той же комнате, где хранил все важные, невысказанные вещи. Перерыв закончился. Хенджин снова хлопнул в ладони, собирая детей, и тренировка продолжилась. Минхо сидел в своем углу, но теперь его взгляд, направленный на парня, стал более сосредоточенным, словно демон видел перед собой не просто человека, а целую вселенную страхов, сомнений и нереализованных желаний, спрятанных за улыбкой и профессиональным спокойствием. Следующие полчаса прошли в интенсивной работе. Хван разбил детей на пары, давая задание отработать синхронность, и теперь ходил между ними. Его голос, уже чуть охрипший от постоянных объяснений, все еще звучал уверенно и тепло, и дети, чувствуя эту уверенность, старались изо всех сил. Сумин и Джиен, поставленные в пару, сначала спорили о том, кто из них сбивается с ритма, но потом, под строгим взглядом тренера, притихли и начали работать слаженно. Юнхо и Ханыль, самая младшая пара, постоянно хихикали и отвлекались, но когда Хван подходил к ним, сразу становились серьезными и сосредоточенными. Сонхи танцевала с Минджи, и старшая девочка терпеливо повторяла движения снова и снова, пока младшая не начала попадать в ритм. Кенха продолжала снимать, перемещаясь по залу с камерой, и иногда Минхо ловил в ее объективе собственное отражение в зеркальной стене. Демон сидел неподвижно, как и обещал Хвану, но его присутствие, казалось, наполняло зал, создавая почти осязаемый контраст между яркой детской энергией и его древней, замороженной тишиной. Второй перерыв Хван объявил, когда заметил, что дети начинают уставать и терять концентрацию. Он отпустил их, а сам отошел к окну, глядя на серое небо и пытаясь перевести дух. Парень чувствовал, как усталость накапливается в мышцах, но это была приятная, знакомая усталость, которая всегда приходила после хорошего занятия. Минхо поднялся со скамейки впервые за все время и подошел к Кенхе, которая как раз проверяла карту памяти в камере, просматривая отснятый материал на маленьком экране. Демон двигался бесшумно, и оператор, почувствовав его присутствие за спиной, вздрогнула и обернулась, прижимая руку к груди. — Вы меня напугали, честное слово, — выдохнула она, нервно усмехаясь. — Ходите как тень. Я уж думала, Вы приросли к той скамейке и не встанете до конца тренировки. Парень не ответил на это, просто стоял, глядя на нее своими черными, бездонными глазами, и Кенха вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя в зале было тепло от работающих батарей. В этом взгляде было что-то древнее, что-то, что заставляло замолчать и слушать, даже если собеседник еще не произнес ни слова. — Когда будете отправлять материал, — произнес демон, — напишите им, что Хван Хенджин готов пройти прослушивание сам. Как хореограф, который может учить их звезд. Приложите любые удачные отрезки. Кенха замерла, глядя на него с удивлением. — Он же будет злиться, — тихо сказала она. — Когда узнает, что я сделала это без его ведома, он будет очень зол. На Вас, на меня, на весь мир, возможно. Вы готовы к этому? — Пусть злится, — ответил Минхо без тени сомнения. — Злость лучше, чем страх. Со злостью он справится, он умеет злиться, я видел это много раз. А со страхом справляться не умеет, он парализует его, заставляет отказываться от того, чего он хочет на самом деле. Пусть лучше злится на меня, чем продолжает бояться себя и своих желаний. Кенха смотрела на него еще несколько секунд, а потом улыбнулась. Она кивнула, принимая негласное соглашение, смысл которого, возможно, не до конца осознавала, но интуитивно чувствовала его правильность. — Вы странный человек, — сказала женщина. — Очень странный. И, кажется, именно такой ему и нужен. Кто-то, кто не будет спрашивать разрешения, а просто сделает то, что считает правильным, даже если это вызовет бурю. Минхо ничего не ответил, просто вернулся на свою скамейку в углу, занимая прежнее место и снова становясь неподвижным. Тренировка подходила к концу. Хван собрал детей в круг, поблагодарил за работу, отметил успехи каждого и отпустил, напомнив о следующем занятии. Дети, уставшие, но довольные, потянулись к выходу, прощаясь с тренером и полюбившимся им аджосси. Сумин, пробегая мимо, снова дернула Минхо за рукав. Ханыль обняла его ногу на прощание, прижимаясь щекой к колену. Сонхи просто коснулась его пальцев своими, молча, но с той же теплой доверчивостью, что и всегда. Кенха, закончив складывать оборудование, подошла к Хвану попрощаться. — Отличный материал получился, дети сегодня особенно живые и непосредственные. Я смонтирую за пару дней и отправлю, — сказала она. — Ты хорошо поработал. Хван кивнул, благодаря ее, и Кенха, бросив быстрый, многозначительный взгляд на Минхо, вышла из зала, увозя с собой не только отснятый материал, но и секрет, который демон попросил ее сохранить, и обещание, которое она дала, сама до конца не понимая, к каким последствиям это приведет. Когда они остались вдвоем в опустевшем зале, где эхо их шагов разносилось под высоким потолком и отражалось от зеркальных стен, Хван подошел к Минхо. Парень поправил сумку на плече и, глядя на демона, склонил голову набок. — О чем ты говорил с Кенхой? Я видел, вы беседовали во втором перерыве, и она выглядела... не знаю, взволнованной, что ли. Или удивленной. Демон поднялся со скамейки, расправляя плечи после долгого сидения, и посмотрел на Хвана долгим, внимательным взглядом, в котором парень не смог ничего прочитать. — Она рассказывала мне о портфолио, о том, как отправляет видео в агентства и как дети получают приглашения на кастинги и конкурсы, — ответил Минхо. — Мне стало интересно, как это работает, и она любезно объяснила. Это полезная информация. Хван кивнул, принимая ответ, хотя где-то глубоко внутри, в той самой комнате, где хранились все невысказанные подозрения и смутные предчувствия, шевельнулось что-то, похожее на сомнение. Но парень отмахнулся от него, списывая на усталость после тренировки и на переизбыток эмоций, переполнявших его с самого утра. На улице их встретил холодный ветер, пахнущий талым снегом и выхлопными газами, и Хван, поежившись, застегнул куртку до самого подбородка. Они направились к метро, и Хван, глядя на серое небо над головой, думал о том, что сегодняшний день, каким бы обычным он ни казался со стороны, уже изменил что-то важное, что-то, что невозможно будет изменить обратно, даже если очень захотеть. А где-то в другом конце города Феликс, сидя на диване и лениво перебирая пальцами волосы Чонина, который задремал у него на коленях после работы, получил короткое сообщение от брата. Экран телефона засветился, и суккуб, бросив взгляд на уведомление, почувствовал, как внутри разливается теплое удовлетворение, смешанное с гордостью за того, кто наконец начал действовать не как демон, выполняющий контракт, а как кто-то, кому не все равно. Сообщение было коротким, всего несколько слов, но Феликс перечитывал его снова и снова, и на его губах расцветала та самая улыбка, которая когда-то, очень давно, в другой жизни, заставляла их мать качать головой и говорить, что этот ребенок родился с солнцем внутри. «Я сделал то, что должен был.» Суккуб отложил телефон и, глядя в окно на серое небо, подумал о том, что его старший брат, кажется, наконец начал вспоминать, каково это — быть живым.