Любовь по вызову

Хван остановился на красной рубашке, которую купил полгода назад в маленьком бутике, куда забрел случайно. Он оказался крошечным, на полках теснились вещи, о существовании которых Хенджин даже не подозревал: винтажные пиджаки с потертыми лацканами, шелковые платки с ручной росписью, украшения из темного серебра, напоминающие о каком-то давно забытом времени. Консультант заметила его растерянность и, не спрашивая разрешения, начала доставать вещь за вещью, прикладывая к его груди, отступая на шаг, оценивая и либо возвращая на полку, либо откладывая в стопку на примерку. Рубашка появилась в ее руках ближе к концу этого импровизированного показа, и парень, увидев ее, сначала хотел отказаться, потому что это было слишком ярко, вызывающе и вообще не для него. Но женщина только цокнула языком и сказала: «Этот оттенок создан для тебя, мальчик. Ты даже не представляешь, как будешь выглядеть». Хенджин тогда посмеялся, но купил: отчасти потому, что не хотел обижать женщину, потратившую на него столько времени, отчасти потому, что где-то глубоко внутри, ему хотелось быть человеком, который носит красные рубашки. С тех пор он надел ее дважды. Первый раз на день рождения Чонина в прошлом году, когда они собрались небольшой компанией в караоке, и парень, выпив пару рюмок соджу, набрался смелости достать ее из шкафа. Весь вечер он чувствовал себя не в своей тарелке, ловя на себе взгляды и к концу вечера так устал от этого повышенного внимания, что поклялся больше никогда не надевать ничего ярче серого. Второй раз на свидание с парнем, имени которого он уже не помнил, потому что свидание закончилось, едва начавшись: тот оказался скучным, говорил только о своей работе в банке и даже не заметил, что Хван надел ту самую красную рубашку. После того вечера она перекочевала в глубину шкафа, зажатая между серым свитером и черной водолазкой, которую Хенджин носил так часто, что она уже начала вытягиваться на локтях. Сегодня он достал ее без колебаний. Парень положил ее на кровать, отступил на шаг и долго смотрел, пытаясь понять, что чувствует. Ткань была мягкой, почти невесомой, цвета спелой вишни или, может быть, заката в тот короткий момент, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но небо еще не потемнело окончательно, храня отблески ушедшего дня. Брюнет протянул руку, провел ладонью по ткани, чувствуя, как шелк скользит под пальцами. Ему хотелось быть заметным хотя бы раз. Хотя бы для того, чтобы доказать самому себе: он может. Темные узкие джинсы с откровенными прорезями легли рядом. Он купил их в прошлом году, поддавшись уговорам Чонина, утверждавшего, что «такие ноги нужно показывать, а не прятать в мешковатых трениках». Хенджин тогда закатил глаза, но джинсы купил, и они действительно сидели идеально, хотя носить их каждый день было сущим наказанием: в них было неудобно сидеть, потому что они все время норовили показать лишнее, неудобно наклоняться из-за тех же свойств, и вообще существовать обычной жизнью. Но они делали его фигуру именно такой, какой он хотел ее видеть: длинные ноги, узкие бедра, четкий силуэт, который не нуждался в дополнительных украшениях. Он достал из верхнего ящика комода шкатулку с украшениями, в которой на черном бархате лежало несколько цепочек: тонкая серебряная, которую он носил чаще всего, золотая, подаренная бабушкой и почти никогда не надеваемая, потому что золото казалось ему слишком статусным, и еще одна, с крупными звеньями, купленная на блошином рынке просто потому, что понравилась. Там же лежали пара браслетов и несколько колец, которые единственными пережили ту генеральную уборку, когда он вынес в ночи несколько полных мешков прошлой жизни. Хенджин выбрал тонкую серебряную цепочку с кулоном в виде простого круга, внутри которого поблескивал крошечный камень, кажется, лунный, хотя он никогда не проверял. Парень застегнул ее на шее, чувствуя, как холодный металл ложится на кожу, чуть выше ключиц, а кулон опускается в ямку между ними, занимая свое законное место. Потом взял широкое кольцо с грубой гравировкой, напоминающей руны или какие-то древние письмена, и надел на указательный палец правой руки. Другое, тонкое, почти невесомое, с крошечным камешком, вправленным в оправу, на безымянный палец левой. Он покрутил кольца, привыкая к ощущению, и посмотрел на свои руки: длинные пальцы, ухоженные ногти, серебро, поблескивающее в свете лампы, создающее ощущение цельности, того, что он наконец-то выглядит так, как должен. Поддавшись ближе к зеркалу, Хенджин нанес макияж, сразу отметая повседневный вариант, который он изредка использовал, чтобы выглядеть свежим и отдохнувшим. Он начал с базы, выравнивая тон, скрывая следы бессонной недели: тени под глазами, которые стали почти фиолетовыми, покраснения на щеках от холодного ветра, мелкие недостатки, которые обычно никто не замечал, и даже демон больше не комментировал их наличие, не считая того, что он мог просто подойти к нему и положить маску на лицо. База легла ровно, впитываясь в кожу и создавая идеальный холст для всего остального. Выбор теней был самым легким: коричневые, с едва заметным шиммером, который в определенном свете давал холодный, металлический отблеск. Сначала светлый слой, почти прозрачный, потом темнее, насыщеннее, и наконец, в самом уголке глаза, почти черный, создающий эффект дымки. Следом тонкая линия вдоль ресниц, которую он вел медленно, затаив дыхание, боясь дрогнуть и испортить все. Чуть утолщающаяся к внешнему уголку, приподнимающая глаз, придающая ему ту самую форму, которую Хенджин так любил, но редко решался делать, потому что она требовала уверенности, а уверенности ему обычно не хватало. Тинт был насыщенно-вишневый, почти бордовый, тот, что он купил месяц назад в маленьком косметическом магазинчике, поддавшись внезапному порыву, и с тех пор ни разу не использовал, потому что он был слишком ярким, как и рубашка. Хенджин нанес его, вбивая в губы и создавая эффект зацелованности, хотя предпочел бы добиться его иным способом. Закончив, он выпрямился и бросил кисточку в стаканчик, где уже стояли несколько других и посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел кто-то другой. Красная рубашка сидела идеально, подчеркивая линию плеч, грудь и узкую талию, которую он всегда считал одним из своих главных достоинств, хотя никогда не признался бы в этом вслух. Темные джинсы облегали бедра и ноги, словно их нарисовали уверенной рукой на чистом листе. Цепочка поблескивала, ловя свет и отбрасывая крошечные блики на кожу, которые двигались при каждом вдохе. Кольца на пальцах добавляли образу той самой дерзости, которой обычно не хватало. Макияж делал лицо острее, жестче и увереннее: темные глаза, в которых теперь была глубина, затягивающая, как омут, четкая линия подводки, придающая взгляду хищность, вишневые губы, которые хотелось рассматривать. Осунувшиеся за последнюю неделю скулы теперь казались не следствием бессонницы и потерянного аппетита, а частью утонченного образа. Хенджин смотрел на этого человека и не узнавал его. Тот, в зеркале, выглядел так, будто точно знал, чего хочет. Будто не провел последнюю неделю в вязком, изматывающем ожидании, просыпаясь каждое утро с надеждой, что сегодня что-то изменится, и засыпая каждую ночь с горьким осознанием, что ничего не изменилось. Неделя после парка выдалась тяжелой. Минхо продолжал существовать рядом, выполняя все те же действия, что и раньше, но теперь Хван смотрел на них иначе, искал скрытый смысл, тайное послание, которого, возможно, там никогда не было. Демон как и прежде каждое утро варил ему кофе. Он выходил на кухню, все еще сонный, а на столе уже стояла чашка и напиток в ней был именно таким, как он любил: без сахара, но с каплей молока, смягчающей горечь. Минхо сидел у окна, на своем обычном месте, поджав одну ногу и обхватив колено руками, и смотрел на улицу. Он никак не комментировал, не ожидал благодарности, не спрашивал, вкусно ли, просто делал. И это «просто» каждый раз заставало врасплох, заставляя замирать с чашкой в руках и смотреть на демона, пытаясь найти в его непроницаемом лице ответ на вопрос, который он даже не мог сформулировать. Минхо готовил ему еду. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы Хенджин начал замечать закономерность: демон вставал и шел на кухню именно в те моменты, когда парень был слишком уставшим, загруженным мыслями и вымотанным, чтобы позаботиться о себе самому. Он открывал холодильник и начинал творить, даже не спрашивая что именно сделать, но почему-то всегда угадывая. Парень готовил молча, не включая музыку, как это делал сам Хенджин. С той же тщательностью, с какой делал все остальное, будь то комментирование фильмов или выбор чая к ужину. Демон помогал ему сушить волосы. Это началось случайно, несколько дней назад, когда брюнет, вернувшись с тренировки особенно измученным, сидел на кровати после душа, с полотенцем на плечах и феном в руке, и просто не мог заставить себя поднять руку и включить его. Мышцы ныли, голова была тяжелой, мысли ворочались медленно, как сонные рыбы в мутной воде, и он просто сидел, глядя в одну точку на стене. Минхо появился в дверях, посмотрел на него долгим, непонятным взглядом, а потом подошел, взял фен из его ослабевших пальцев, включил и начал сушить волосы. Хван тогда замер, чувствуя поток теплого воздуха и ледяные касания, смешивающиеся в странный, сюрреалистический коктейль, и не мог пошевелиться, только сидел и позволял демону делать это. С тех пор ритуал повторялся, пусть не каждый вечер, но в те дни, когда Хенджин был особенно уставшим, Минхо просто подходил и забирал фен. И парень позволял, чувствуя, как внутри все переворачивается от этой молчаливой, необъяснимой заботы, и не мог понять, что она значит. Минхо комментировал выбор одежды. Короткие, отрывистые фразы, брошенные словно невзначай, когда Хенджин собирался в магазин или на прогулку. «Синий идет больше», — говорил он, проходя мимо, и Хван застывал с рубашкой в руках, глядя ему вслед и пытаясь понять, что это было. «Этот свитер слишком широкий, он скрадывает плечи, а у тебя идеальная спина, зачем их прятать». «В черном ты выглядишь интересно. Очень интересно». И уходил, оставляя парня стоять перед зеркалом с чувством, что его только что оценили, но сделали это так, будто речь шла о погоде или о качестве маринада для мяса. Но ничего больше. Ни прикосновений, кроме тех случайных, когда демон помогал ему с волосами или передавал чашку и их пальцы соприкасались на долю секунды. Ни слов о том, что случилось в парке, о том разговоре, что Минхо сказал тогда: «Ты заслуживаешь шанса». Ни шага навстречу, ни попытки перейти ту невидимую черту, которая пролегла между ними с самого начала и которую демон, казалось, видел так же ясно, как Хенджин, но не решался пересечь. И Хван ждал каждый день, буквально каждую минуту. Ждал, что Минхо наконец сделает что-то, что расставит все по местам, объяснит, что между ними происходит, даст понять, что не зря заявил на него права. Но демон просто продолжал быть рядом и это «рядом» одновременно спасало парня и сводило его с ума. Сегодня, глядя на свое отражение в зеркале, Хенджин думал о том, что, может быть, если он перестанет прятаться, Минхо тоже перестанет. Может быть, если он покажет, что готов, демон наконец решится. Может быть, если он перестанет быть «удобным» и «правильным», если позволит себе быть заметным, ярким, настоящим, Минхо увидит это и поймет: он больше не ждет. Хенджин поправил цепочку, чтобы кулон лежал ровно в ямке между ключицами, покрутил кольца на пальцах, привыкая к их весу, и еще раз посмотрел на себя. Дверной проем потемнел. Он не слышал шагов, но спустя месяцы больше не вздрагивал и не прятался. Лишь оглядел небольшое количество банок, которые остались на полках после ревизии демона, которому он дал добро хозяйничать в этой категории своих вещей. Минхо тогда унес их все в гостиную, что-то долго изучал, а потом разделил на две части, одну из которых Хенджин добровольно согласился утилизировать. Они стояли в правильном порядке. Парень поднял глаза и заметил, как черные глаза скользили по фигуре, изучал каждую деталь. Взгляд задержался на красной рубашке, на том, как она облегает плечи, подчеркивая их ширину, как спадает вниз, обозначая узкую талию, как цвет играет в свете лампы, становясь то темнее, то ярче. Скользнул ниже, по темным джинсам, по тому, как ткань подчеркивает каждое движение. Поднялся снова и остановился на цепочке, словно завороженный тем, как свет отражается от полированного металла и крошечного камня внутри. На вишневых губах, которые Хван так тщательно красил, добиваясь именно того оттенка, который хотел. Он чувствовал взгляд кожей и не узнавал тот холодный, отстраненный, которым демон обычно смотрел на него. Этот был тяжелым, почти осязаемым, физически давя на грудь. Хенджин знал этот взгляд: видел его мельком, когда думал, что ему кажется, в те редкие моменты, когда Минхо забывал о своей вечной невозмутимости и позволял себе просто смотреть. — Я пойду с тобой, — напомнил демон, хотя Хенджин и так запомнил это правило. Он не обернулся, продолжал смотреть в зеркало, и чувствовал, как внутри поднимается смесь раздражения, усталости и почти болезненного предвкушения, от которого хотелось то ли закричать, то ли рассмеяться, то ли просто закрыть глаза. — Зачем? Ты никого там толком не знаешь. Чанбина ты видел всего один раз, как и других ребят. Юну вообще не знаешь, она, кажется, даже не в курсе, что ты существуешь, хотя Чанбин, наверное, рассказывал. Остальные гости будут для тебя чужими людьми, с которыми ты даже не поздороваешься, потому что ты никогда не здороваешься первым и вообще предпочитаешь сидеть в углу и молчать. Зачем тебе туда идти? Ты можешь посидеть в саду и подождать. Хенджин видел, как демон оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед. Потом еще один, медленно, почти лениво, словно у него было все время мира. Холод приблизился, стал ощутимее и коснулся обнаженной шеи, заставляя мурашки выступить на коже. Парень чувствовал знакомый запах морозной свежести, как первый снег или воздух в горах перед рассветом, смешанной с чем-то неуловимым, что всегда ассоциировалось у него только с Минхо, с этим пугающим и одновременно завораживающим присутствием. — Там будешь ты, — ответил демон, прозвучав совсем близко, почти над ухом, заставляя вздрогнуть и вцепиться пальцами в край комода, чтобы не выдать, как сильно на него действует эта близость. Хенджин замер. Воздух в легких кончился, а новый не поступал, словно тело забыло, как дышать, и все системы отключились, оставив только ощущение холода за спиной и черных глаз, прожигающих затылок. Он медленно развернулся. Минхо стоял в шаге от него, не отводя взгляда, и Хенджин чувствовал, как внутри все сжимается. Демон поднял руку, проведя большим пальцем по скуле, спустился ниже, к челюсти, к подбородку, остановился в ямке под нижней губой, едва касаясь, но этого «едва» было достаточно, чтобы парень перестал дышать окончательно. Минхо наклонился. Медленно, давая Хвану время передумать, остановить его, хотя парень знал, что не сделает этого, даже если бы от этого зависела его жизнь. Его губы остановились в миллиметре от чужих так близко, что парень чувствовал исходящий от них холод, как он смешивается с жаром собственной кожи, что ощущалось как первый вздох после долгого погружения под воду. Хенджин закрыл глаза, позволяя себе поверить, всего на одно короткое, украденное у реальности мгновение, что сейчас что-то произойдет. Он чувствовал холод так остро, невыносимо близко, что, казалось, еще чуть-чуть и их губы соприкоснутся. Холодные пальцы скользнули с его подбородка на шею, туда, где под тонкой кожей бился пульс, выдающий все, что Хван пытался скрыть. Минхо прижал ладонь к этому месту, чувствуя, как кровь толкается о стенки сосудов, как сердце колотится где-то совсем близко, как жизнь пульсирует под его холодными пальцами, горячая, неудержимая, такая хрупкая и сильная одновременно. Хван слышал, как демон выдохнул: странный, почти человеческий звук для существа, которому не нужно дышать, но которое, кажется, забыло об этом в данный момент. А потом холод отступил. — У тебя ресница упала, — сказал он. — Вот здесь, в уголке. Я подумал, ты захочешь убрать, прежде чем мы пойдем. Ты ведь хотел, чтобы все было идеально. Хенджин испытывал дурацкое желание ударить его. Демон только что был в миллиметре от поцелуя. Держал ладонь на его пульсе, заставил его закрыть глаза и поверить, что сейчас, наконец, что-то произойдет. А теперь говорил про ресницу с таким видом, будто стоять столь близко, интимно прикасаться, и смотреть так, что внутри все переворачивалось, было обыденной вещью. — Ты невозможен, — пробормотал брюнет, делая шаг в сторону. Минхо чуть склонил голову набок, и в его черных глазах мелькнуло озорство, древнее, почти забытое, но все еще живое, способное пробиться сквозь тысячелетний лед. — Я знаю, — ответил он. — Но ты все равно берешь меня с собой на вечеринку. Может быть, ты даже хочешь, чтобы я пошел с тобой. Тебе нравится, когда я смотрю. Хван покачал головой, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх, против воли. Он развернулся и вошел в ванную, бросив через плечо: — Дай мне две минуты. И не стой в дверях, ты смущаешь. Хенджин поправил рубашку, чувствуя, как руки чуть дрожат. Он все еще чувствовал холод на коже там, где только что лежали пальцы демона, и хотел расцарапать кожу. «Он всегда останавливается, — подумал парень, глядя в глаза своему отражению. — Но подходит все ближе. Сначала он просто смотрел, потом начал комментировать мою одежду. Варить кофе, готовить еду, сушить волосы. Сегодня он коснулся моего лица и был в миллиметре от поцелуя. Он подходит все ближе. И однажды он не остановится». Хенджин вышел из подъезда и сразу почувствовал, как холодный воздух обжигает разгоряченное лицо, заставляя кожу покрываться мурашками, а тело непроизвольно сжиматься. Парень на секунду замер на крыльце, привыкая к контрасту между душным теплом квартиры и ледяной свежестью улицы, и услышал, как за спиной мягко, с тихим щелчком закрывается дверь подъезда. У тротуара ждал черный седан с работающим двигателем, от которого поднимался легкий, почти прозрачный пар, тут же растворяющийся в промозглом воздухе. Хван открыл заднюю дверцу и забрался внутрь, ощутив, что в салоне пахнет искусственной кожей, старым кофе и чем-то чужим, оставшимся от предыдущих пассажиров, которые сидели на этом же сиденье, ехали по своим делам, не подозревая, что сейчас здесь окажется человек и демон, как в старом дурацком сериале. Минхо сел рядом, захлопнул дверцу и сразу же устроился, выпрямив спину и положив руки на колени. Хван только сейчас заметил, что он не взял термос, и что-то внутри слегка сместилось, потому что демон всегда брал с собой кофе, когда они куда-то ехали, и отсутствие этого привычного жеста ощущалось как сдвиг, нарушение ритуала, знак того, что сегодня все будет иначе. Машина тронулась, вливаясь в поток вечерних машин, и Хенджин отвернулся к окну. За стеклом проплывали витрины магазинов, уже закрытых, но все еще подсвеченных изнутри. Мокрый асфальт блестел в свете фар, отражая огни, и весь мир казался размытым, нечетким, словно акварель, на которую пролили воду. Дождь, начавшийся еще днем, то усиливался, то почти прекращался, и капли на стекле то сливались в сплошные дорожки, искажая картину за окном, то замирали, дрожа, готовые вот-вот сорваться вниз. Водитель на ходу крутил ручку настройки радио, переключая станции одну за другой. Сквозь шипение и треск прорывались обрывки песен, голоса ведущих, рекламные слоганы, и Хенджин, сам того не желая, прислушивался, пытаясь угадать, на чем мужчина остановится. В итоге тот нашел что-то инструментальное и, удовлетворенно кивнув, убрал руку на руль. И тут Минхо пошевелился. Парень не сразу понял, что происходит, просто почувствовал, как холодные пальцы касаются его лодыжки, обхватывают ее, приподнимают, и его нога, обутая в тяжелый ботинок, оказывается на коленях у демона. — Что ты делаешь? — выдохнул Хенджин, пытаясь отдернуть ее, но Минхо держал крепко, не давая вырваться, и его пальцы уже скользнули выше, к голени. — У тебя мышцы зажаты, — сказал демон, не поднимая глаз. — Я чувствую это. Всю последнюю неделю ты ходил так, будто на плечах мешки с камнями. Напряжение копится и если ничего не делать, через пару дней ты не сможешь нормально ходить, не говоря уже о танцах. Его пальцы двигались медленно, методично, разминая мышцы голени через ткань джинсов, и Хван чувствовал каждое движение холодных подушечек, которые находили самые болезненные, напряженные узлы и безжалостно давили на них, заставляя мышцы сначала протестовать, а потом расслабляться. Он хотел возразить, сказать, что это неуместно, они в такси, водитель может обернуться и увидеть, но слова застревали в горле, потому что Минхо поднял глаза и посмотрел на него. Руки демона скользнули выше, к колену, обхватили его, сжали, и большой палец надавил на точку под чашечкой. Хенджин вздрогнул, чувствуя, как по ноге пробегает дрожь, мышцы бедра напрягаются в ответ, а тепло разливается от места прикосновения, поднимаясь выше и неуместно оседая в животе. — Расслабься, — сказал Минхо так тихо, почти интимно, словно эти слова были предназначены только для них двоих, и весь остальной мир с его музыкой, дождем и водителем, просто перестал существовать. Хван попытался убедить себя, что это просто массаж, забота, еще один способ демона быть рядом, не переходя черту. Но пальцы Минхо уже двигались выше, к бедру, находя напряженные мышцы и заставляя их поддаваться, и каждое прикосновение отзывалось в теле волной жара. Джинсы казались сейчас предательски тонкими, почти несуществующими. Хенджин чувствовал каждое движение пальцев так, словно между ними не было ткани, будто демон касался обнаженной кожи, и от этого ощущения у него кружилась голова, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, поверхностные вдохи. Демон смотрел ему прямо в глаза, кладя на бедро всю руку, и медленно повел ее вверх. Водитель, к счастью, был поглощен дорогой и музыкой и не смотрел в зеркало заднего вида. Хван чувствовал, как дрожит под пальцами демона, как мышцы, размятые и расслабленные, становятся мягче, но внутри нарастает горячее, требовательное напряжение, такое, о котором он не мог думать здесь и сейчас. — Ты все еще напряжен, — сказал Минхо, и его большой палец надавил на точку с внутренней стороны бедра, заставляя вздрогнуть и прикусить губу, чтобы не застонать. Хенджин хотел сказать что-то резкое, колючее, что вернуло бы ему контроль над ситуацией, но губы не слушались, а язык словно прилип к небу. Демон продолжал мучительно медленно и его пальцы поднимались все выше, приближаясь к паху, но останавливаясь каждый раз в нескольких сантиметрах, не пересекая черту, не делая последнего шага, и эта недосказанность, бесконечная игра на грани сводила с ума. Он закрыл глаза, чувствуя, как пальцы скользнули в одну из прорезей, и едва не хныкнул, когда член в джинсах дернулся, реагируя на близость. Фортепиано заливало салон грустными, тягучими нотами, дождь барабанил по крыше, город проплывал за окном, и Хван, закинув ногу на колени демона, позволял ему касаться себя так, как тот хотел, не в силах ни остановить его, ни попросить продолжать. — Мы приехали, — раздался громкий бодрый голос водителя. Хенджин дернулся и распахнул глаза, ощущая как Минхо убрал руку, и кожа без контакта с демонической тут же начала теплеть и возвращаться к нормальной температуре. Демон уже выходил из машины, расплатившись, и Хван, все еще дрожа, последовал за ним, чувствуя, как ноги подкашиваются, а бедро все еще горит от прикосновений, которые он не мог ни забыть, ни понять. Чанбин встретил их на пороге, едва он успел нажать на кнопку звонка. — Хени! — Со шагнул вперед, сгребая парня в медвежьи объятия, хлопая по спине с такой силой, что парень почувствовал, как воздух вырывается из легких, а ребра протестуют, но это было приятно. — Я уж думал, ты не придешь! Юна весь вечер спрашивала, где ты, я уже начал придумывать оправдания, говорил, что ты, наверное, задерживаешься на тренировке или попал в пробку, а она мне не верила! Ты же знаешь, она всегда чувствует, когда я вру. Мне иногда кажется, что моя жена ведьма. Чанбин отстранился, держа Хвана за плечи и разглядывая его с вниманием, которое всегда немного смущало парня, но одновременно заставляло чувствовать себя важным и нужным. Частью чего-то большего, чем просто компания друзей. — О, и Минхо здесь! — Со перевел взгляд на демона, стоящего чуть позади, и его улыбка стала чуть шире, хотя в глазах мелькнуло удивление. — Проходи, чувствуй себя как дома. Только не сиди в углу весь вечер, ладно? У нас, конечно, есть диван для интровертов, но Юна будет переживать, что гостю скучно. А когда она переживает, то начинает задавать вопросы, на которые у меня нет ответов, и в итоге страдаю я. Минхо сдержанно кивнул, но Чанбин уже привык к его манере общения, и не обижался. Он просто невесомо хлопнул парня по спине, инстинктивно понимая, что с этим странным, молчаливым человеком нужно обращаться иначе, чем с остальными. Хозяин дома почти сразу скрылся в гостиной, откуда доносились смех, музыка и гул десятков голосов. Хенджин снял пальто, повесил его на вешалку у двери, где уже теснились чужие куртки, и шагнул в следом. Комната была наполнена людьми. Гостей собралось человек двадцать, может быть, чуть больше: они сидели на диванах и креслах, стояли у стола с закусками, толпились у импровизированного бара, который Чанбин соорудил из старого шкафа, выставив на полках батарею бутылок всех форм и размеров. Гирлянды, развешанные по стенам и натянутые под потолком, отбрасывали разноцветный свет, смешивающийся с пламенем свечей, расставленных повсюду. Музыка пока играла негромко, фоном, создавая атмосферу расслабленности и уюта, позволяя разговаривать, не повышая голоса. Хван знал примерно половину присутствующих. Чонин стоял у окна с бокалом в руке, что-то оживленно рассказывая Феликсу, который слушал его с особенной улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он смотрел на своего парня. Еще несколько общих друзей были знакомыми из университета, с которыми Хенджин поддерживал связь скорее по привычке, чем из искренней потребности. Остальные были друзьями Юны и парень, оглядывая их лица, понимал, что даже не помнит имен половины из них, хотя, наверное, видел на прошлых мероприятиях. Юна появилась словно из ниоткуда, материализовавшись из толпы гостей с бокалом шампанского в руке, и Хван на мгновение замер, пораженный тем, как она выглядела. Длинное платье цвета темного изумруда струилось по ее фигуре, подчеркивая каждый изгиб, но делая это с естественной, ненавязчивой элегантностью, которая свойственна только очень уверенным в себе женщинам. Волосы были уложены в сложную прическу, открывающую шею и плечи, и в ушах поблескивали серьги с крошечными камнями, ловящими свет. — О, дорогой! — девушка шагнула к нему, крепко обнимая. Она отстранилась, держа его за плечи и разглядывая с тем же вниманием, что и Чанбин минуту назад. — Ты выглядишь... потрясающе. Серьезно. Ты должен носить красное чаще, оно тебе невероятно идет. И серебро. У тебя отличный вкус, я всегда это знала. А это… Минхо, да? Хенджин улыбнулся, кивнув, и протянул ей небольшой конверт. — С днем рождения, Юна. Это сертификат в спа-салон. Чанбин сказал, ты мечтаешь туда попасть, но все время откладываешь, потому что считаешь, что это слишком дорого и непрактично. Я подумал, что день рождения отличный повод перестать быть практичной и просто позволить себе отдохнуть. Юна взяла конверт, и ее глаза на мгновение подернулись влагой. Она снова обняла Хенджина, на этот раз крепче, прижимаясь щекой к его плечу. — Ты сильно похудел. Я заметила еще в прошлый раз, но сегодня это особенно видно. У тебя скулы стали острее, а под глазами тени, которые даже макияж не скрывает. Все в порядке? Ты спишь? Ешь? Чанбин говорит, ты много работаешь, но я вижу, что дело не только в работе. Что-то случилось? Хван замер на мгновение, чувствуя, как внутри что-то сжимается от этой простой, искренней заботы, от того, что кто-то, кто не был частью его ежедневной жизни, заметил. Он отстранился, выдавливая вежливую улыбку, которую использовал сотни раз, когда не хотел отвечать на вопросы. — Все в порядке, Юна. Правда. Просто... много всего навалилось в последнее время. Тренировки, работа, кое-какие личные дела. Ничего серьезного, я справлюсь. Девушка посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, и Хенджин почувствовал, как под этим взглядом его тщательно выстроенная защита дает трещину. Но она не стала давить, просто кивнула и сжала его руку в своей. — Если захочешь поговорить, то я здесь. Чанбин тоже, но он, сам знаешь, больше по части «дать совет, как решить проблему», а не «просто выслушать». А я умею слушать. И умею молчать, когда это нужно. Так что, если нужно, ты знаешь, где меня найти. Она отпустила его руку, улыбнулась и растворилась в толпе гостей, которые тут же обступили ее. Хенджин остался стоять посреди гостиной, чувствуя, как внутри смешиваются благодарность и горьковатая тоска. Юна была хорошим человеком. Чанбин был хорошим человеком. Все эти люди, собравшиеся здесь, были хорошими, теплыми, настоящими. И Хван стоял среди них, в своей красной рубашке, с темными тенями на веках и вишневыми губами, и чувствовал себя... чужим. Не потому, что они его не принимали, а потому, что он сам не мог принять себя. Не мог расслабиться, выдохнуть, просто быть частью этого тепла, не думая о демоне, который стоял за его спиной. — Я отойду, — сказал Минхо негромко, прозвучав так близко, что парень вздрогнул, хотя демон даже не наклонился к нему. — Помою руки и принесу тебе что-нибудь выпить. Я видел, как ты сжимал кулаки, пока Юна тебя обнимала. Вот здесь, — его пальцы легко, почти невесомо коснулись запястья, чуть выше того места, где бился пульс, и парень почувствовал, как кожа под этим прикосновением сначала холодеет, а потом вспыхивает жаром. — До сих пор напряжены. Хенджин хотел сказать, что сам в состоянии подойти к бару, не нуждаясь в опеке, что демон снова переходит границы, которые сам же так тщательно охраняет, не подпуская к себе ни на шаг, но Минхо уже развернулся и пошел прочь. Демон двигался сквозь толпу с плавной, текучей грацией, которая всегда выдавала в нем нечеловеческую природу, сколько бы он ни пытался казаться обычным. Он не задевал гостей, не толкал их и не извинялся, просто скользил между ними, как вода между камнями, и люди расступались перед ним, сами того не замечая. Рыжие волосы, собранные в низкий хвост, покачивались в такт шагам, прямая спина оставалась неподвижной, и Хван огляделся, ища чем бы себя занять. Хенджин подошел к столу с закусками, заставленному тарелками с домашними салатами, украшенными веточками зелени и зернами граната, мясными и сырными нарезками, выложенными в замысловатые узоры, фруктами, нарезанными тонкими ломтиками и разложенными веером, канапе на шпажках, которые Юна, видимо, готовила весь вчерашний вечер. Вокруг толпились гости, накладывая еду, обмениваясь репликами о том, что «салат с тунцом просто божественный» и «обязательно нужно спросить рецепт». Хван взял шпажку с канапе, но не стал есть, просто держал в руке, разглядывая, как свет гирлянд играет на влажной поверхности мяса в ягодном соусе. Ему не хотелось есть. Ему хотелось, чтобы Минхо вернулся. Эта мысль, простая, честная, лишенная всяких защит, возникла в голове сама собой, и он не стал ее прогонять. Гости вокруг смеялись, разговаривали, звенели бокалами, и Хенджин, стоя посреди этого шума, чувствовал себя так, словно находился в эпицентре бури, где все замерло, и только его сердце продолжало отсчитывать удары. Чья-то рука легла на его плечо, из-за чего он вздрогнул и обернулся. Прикосновение было слишком теплым, человеческим, и от этого осознания внутри что-то разочарованно сжалось. Перед ним стоял Сынхо, друг Юны, с которым они виделись пару раз на прошлых мероприятиях, обмениваясь вежливыми фразами о погоде и работе, но никогда не общаясь близко. Он был высоким, широкоплечим, с открытой улыбкой и ямочками на щеках, которые делали его лицо почти мальчишеским, несмотря на возраст. Хван смутно помнил, что ему ему около тридцати двух. Темные волосы, уложенные небрежно, но явно с гелем, простая белая рубашка с расстегнутым воротником, темные джинсы. Он работал в той же компании, что и Юна, в отделе маркетинга, и всегда производил впечатление человека легкого, общительного, не склонного к рефлексии и самокопанию. Хороший парень. Обычный. Нормальный. — Хенджин! — Сынхо улыбнулся широко и искренне, и его рука, все еще лежащая на плече парня, чуть сжалась, привлекая внимание. — Сто лет тебя не видел! Как твои тренировки? Юна рассказывала, ты ведешь детскую группу, учишь малышей танцевать. Это потрясающе, я серьезно. Я всегда восхищался людьми, которые умеют работать с детьми. У меня есть шестилетняя племянница, так она меня за пять минут до белого каления доводит, а ты с целой группой справляешься. Как ты это делаешь? У тебя, наверное, ангельское терпение и нервы из стали. — Ничего особенного, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и непринужденно. — Просто терпение и любовь к тому, что делаешь. Дети чувствуют, когда ты искренне увлечен, и тогда они тоже увлекаются. А когда им интересно, они готовы горы свернуть. Хван вежливо улыбнулся, чувствуя, как рука Сынхо скользнула с его плеча вниз, к локтю, и задержалась там. Он не отстранился, хотя хотелось. Просто стоял и слушал, как парень продолжает говорить, перескакивая с темы на тему: о работе, последнем проекте, о том, как Юна спасла всю их команду, когда нашла ошибку в отчете за час до презентации, и только кивал. — ...знаешь, я всегда думал, что танцоры буквально люди с другой планеты, — Сынхо наклонился чуть ближе, чтобы расслышать ответ в шуме вечеринки, и его дыхание коснулось щеки Хвана. — То, как вы двигаетесь, как чувствуете музыку, это же невероятно. Я вот вообще не умею танцевать. Но смотреть на вас одно удовольствие. Особенно на тебя. Я видел твои видео, Юна показывала. Ты там просто... вау. В этот момент Хван почувствовал холод. Минхо появился словно из ниоткуда, встав с другой стороны от него достаточно близко, чтобы Сынхо пришлось чуть отодвинуться, сохраняя дистанцию. В одной руке демон держал бокал из тяжелого стекла с долькой лайма на ободке. Он протянул его Хенджину, даже не глядя на преграду, и на этот раз парень даже не злился на то, как демон игнорирует другого человека. — Спасибо, — пробормотал брюнет, делая глоток. Минхо наконец перевел взгляд на Сынхо, словно только сейчас заметил его присутствие, и тот был не более чем предметом интерьера, который случайно попался на глаза. Он смотрел на него без вежливого интереса, с которым изучал незнакомых людей, когда Хван представлял его кому-то. Просто стоял и смотрел, и в черных глазах было что-то холодное, от чего у обычного человека по спине бежали мурашки, а язык прилипал к небу. Сынхо, сбитый с толку, убрал руку с локтя Хвана почти инстинктивно, словно прикоснулся к чему-то горячему или опасному. Его улыбка стала чуть натянутой, но он, стоило отдать ему должное, попытался сохранить лицо. — О, привет, — сказал он. — Я тебя раньше не видел. Ты, наверное, друг Хенджина? Я Сынхо, работаю с Юной в одном отделе. Маркетинг. А ты...? Минхо не ответил, просто продолжая смотреть без всякой попытки сделать вид, что он заинтересован в знакомстве, и в этом было что-то настолько собственническое, что Сынхо побледнел и сделал шаг назад. — Ладно, я, пожалуй, пойду возьму еще выпить, — пробормотал он, отступая и уже не пытаясь скрыть дискомфорт. — Было приятно повидаться, Хван. И... приятно познакомиться. Наверное. Он развернулся и почти бежал в сторону кухни, лавируя между гостями с той поспешностью, которая выдавала желание оказаться как можно дальше от этого странного, молчаливого человека с черными глазами. Хенджин повернулся к Минхо, чувствуя, как внутри смешиваются раздражение и странное, почти постыдное удовлетворение. Он поднес бокал к губам и сделал новый глоток: джин с тоником, именно такой, как он любил, с правильной пропорцией, с тонкой долькой лайма, придающей напитку свежесть и легкую горчинку. Вкус напоминал о жарких летних вечерах, прогулках по набережной и времени, когда все казалось проще. — Что это было? — спросил он, опуская бокал и глядя на демона. Минхо наконец посмотрел на него, и в черных глазах уже не было пугающего холода, только привычная, почти ленивая невозмутимость. — Помыл руки, — сказал демон. — Принес тебе выпить. Как и обещал. — Ты смотрел на него так, будто собирался испепелить на месте. Или заморозить. Или... я не знаю, что ты собирался сделать, но ему стало страшно. Минхо чуть склонил голову набок, и в его черных глазах мелькнуло что-то, очень похожее на... удовлетворение? — Он трогал тебя, — сказал демон так, будто это все объясняло. — Слишком долго. И он стоял слишком близко. Мне это не понравилось. — Это нормально, когда приятели вот так прикасаются друг к другу, — Хенджин приподнял бровь. — Ты же не отреагировал на то, как меня обнял Чанбин? — Он твой лучший друг, — констатировал демон. — Пей, пока лед не растаял. Хван сделал еще глоток, чувствуя, как холодная жидкость скользит по горлу, оставляя после себя легкую горечь и свежесть. Минхо стоял рядом, не прикасаясь, но достаточно близко, чтобы парень чувствовал его присутствие каждой клеткой, и в этом было что-то почти успокаивающее. — Спасибо, — пробормотал он. — За напиток. Минхо коротко кивнул, но Хенджин успел заметить, как уголки его губ чуть дрогнули, словно демон сдерживал улыбку. Он отошел на несколько шагов, чтобы дать пространство, но остаться в поле зрения, и прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди и глядя на гостей с отстраненным, изучающим выражением, которое Хван так хорошо знал. Горячее дыхание коснулось его уха, заставив вздрогнуть и чуть не расплескать содержимое бокала на собственную рубашку. — Ну, сколько еще раз вы поцеловались с того вечера? Хенджин резко обернулся, увидев Джисона, который стоял за его спиной практически вплотную. На его лице сияла плутоватая ухмылка, которая обычно предвещала вопросы, после которых хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы сквозь пол этой гостиной. Он разглядывал друга с откровенным, почти неприличным любопытством, склонив голову набок и прищурившись. — Ты уже захомутал этого красавчика или пока только планируешь? Потому что я смотрю на вас всего десять минут, и у меня уже глаза болят от этого напряжения. Вы то смотрите друг на друга так, будто сейчас наброситесь, то расходитесь по углам, как два диких кота, которые не могут решить, хотят они подраться или... что-то другое. Хенджин открыл рот, собираясь возмутиться, сказать, что Джисон ничего не понимает, что все совсем не так, что Минхо просто... просто... но слова застревали в горле, потому что Хан, не переставая ухмыляться, протянул руку и аккуратно поправил воротник, который, кажется, чуть завернулся. — И эта рубашка, — вкрадчиво продолжил друг. — Ты надел ее, чтобы он заметил. Так что не рассказывай мне, что это просто сосед. Я не поверю. Хван стиснул зубы, чувствуя, как румянец заливает не только щеки, но и шею, и кончики ушей, которые предательски горели, выдавая его с головой. Джисон всегда умел видеть его насквозь, добираться до сути, не оставляя пространства для притворства, и сейчас, стоя перед ним с этой невыносимой ухмылкой, он был пугающе прав. — Ты не понимаешь, — выдавил Хенджин. — Это сложно. Очень сложно. Я сам еще не до конца... мы не... — Конечно, сложно, — перебил его Джисон. — Но знаешь, что я тебе скажу? Если бы Минхо был просто соседом, который живет в твоей квартире, потому что так сложились обстоятельства, ты не тащил бы его на день рождения Юны. Он бы сидел дома, смотрел в телефон или читал свои древние книги, или чем он там занимается в свободное время. Но он здесь, поехал с тобой через весь город. Он смотрит на тебя так, будто ты единственное, что имеет значение. И, поверь мне, я знаю, о чем говорю. Я видел, как Чанбин смотрит на Юну. Как Чонин смотрит на Феликса. И я вижу, как Минхо смотрит на тебя. Хенджин молчал, чувствуя, как внутри что-то дрожит, трескается от почти болезненного облегчения. Ему не показалось. Он не сумасшедший. — Знакомство с этой женщиной почти инициация в нашей компании, — добавил Джисон и кивнул в сторону Юны, которая в другом конце гостиной смеялась над какой-то шуткой Чанбина, запрокидывая голову и сверкая сережками. — Юна сердце нашей мужской компании, ты же знаешь. Если она принимает человека, значит, он свой. Если нет, то пиши пропало. И она приняла его. Я видел, как она на него смотрела, когда вы вошли. Сначала с удивлением, потом с интересом, а потом с тем выражением, которое у нее бывает, когда она понимает что-то раньше всех остальных. Так что поздравляю. Так когда вы переспите? Джисон хлопнул его по плечу и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился в сторону книжного стеллажа, откуда слышался голос Чонина. Хван смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце все еще колотится где-то в горле, а мысли разбегаются в разные стороны. Он сделал большой глоток из бокала. Джин обжег горло, лед звякнул о стекло, тонкая долька лайма скользнула к губам, и Хенджин, задержав ее на мгновение, почувствовал на языке свежую, чуть горьковатую кислинку. Парень расправил плечи и двинулся следом. Он прошел через гостиную, лавируя между гостями, которые уже разбились на небольшие группы, и каждая из них жила своей отдельной жизнью. Хенджин нашел друзей в углу у книжного стеллажа, где Ян стоял, прислонившись плечом к полкам, и что-то рассказывал Феликсу и Джисону, которые сидели в одном кресле и потягивали напитки из высоких стаканов. Хенджин опустился в свободное кресло, и сделал еще глоток, позволяя алкоголю разлиться по венам теплом и легкой, почти невесомой дымкой, которая делала мир вокруг чуть более размытым. — ...и тут она говорит: «Вы не понимаете, это не просто отчет, это наше лицо перед советом директоров!» — Чонин размахивал свободной рукой, изображая то ли начальницу, то ли саму ситуацию, и его лицо горело праведным возмущением. — А я стою и думаю: женщина, этот отчет пойдет в архив через неделю, его никто никогда не откроет, какое «лицо перед советом директоров»? Его единственная судьба пылиться в папке с грифом «закрыто» до скончания веков, пока какой-нибудь стажер не выбросит его при переезде в новый офис. Но вслух, конечно, сказал: «Конечно, я все переделаю, в каком формате вам удобнее?» Потому что спорить с ней как биться головой о бетонную стену. Голова заболит, а стене хоть бы что. Она даже не заметит, что ты разбился в лепешку, просто перешагнет и пойдет дальше. Феликс рассмеялся особенным, переливчатым смехом, который всегда казался Хвану слишком ярким для обычного человека, словно в нем была какая-то дополнительная нота, частота, которую обычное человеческое ухо не улавливало, но тело чувствовало по тому, как воздух вокруг словно вибрировал в ответ. Хван, сам того не зная, ощущал эту вибрацию каждый раз, когда Ли смеялся, но списывал на особенность его голоса. — И ты переделал? — спросил Джисон, отпивая из своего стакана. — Конечно, переделал! — Чонин всплеснул руками так, что чуть не выплеснул содержимое своего бокала на книжный стеллаж, и Феликс, смеясь, перехватил его руку, удерживая. — В три часа ночи, на чистом кофеине и ненависти, в пустом офисе, где горела только настольная лампа и моя задница. Я сидел там, как проклятый, и переделывал этот чертов отчет, хотя знал, что утром она даже не заметит разницы. И знаешь что? Она действительно не заметила. Просто кивнула, пробежала глазами по первой странице и сказала: «Вот, теперь совсем другое дело. Сразу видно, что вы ответственно подошли к задаче». А я поменял шрифт. Только шрифт. И цвет заголовков с темно-синего на темно-зеленый, который почти не отличался, если не приглядываться. Все остальное осталось точно таким же. Ни единой запятой не тронул. Разговор плавно перетекал с одной темы на другую, пока через полчаса не прозвучал резкий стук. Джисон поставил свой стакан на стол и оглядел компанию с слегка безумным блеском в глазах, который обычно предвещал что-то грандиозное. — Так, — сказал он, потирая ладони. — Я, между прочим, прошел двухнедельный курс барменов прошлым летом. Двухнедельный! С сертификатом и все такое. И вы до сих пор не попросили меня сделать вам нормальный коктейль. Это преступление против моих талантов. Это форменное неуважение. Чанбин, у тебя есть шейкер? Со, который как раз проходил мимо с подносом закусок, остановился и задумался. — Где-то был. Юна покупала на какой-то ярмарке. Кажется, в шкафу над холодильником, слева. — В шкафу над холодильником, — повторил Джисон с таким видом, будто ему только что сообщили координаты спрятанного клада, и, не теряя ни секунды, направился на кухню. В гостиной стало чуть тише. Чонин, воспользовавшись паузой, допил свой бокал и отправился к столу с закусками за добавкой, а Феликс, оставшись в кресле один, вытянул ноги и блаженно вздохнул, наслаждаясь внезапно освободившимся пространством. В этот момент Хенджин почувствовал, как воздух вокруг стал чуть холоднее, ровно настолько, чтобы по коже побежали знакомые мурашки. Он повернул голову и увидел как Минхо устраивается на его подлокотнике. — Тут было свободно, — сказал демон. — И мне было скучно стоять у стены. Твои друзья всегда такие энергичные. Хван моргнул, пытаясь осознать, что демон сейчас сидит на подлокотнике его кресла, практически вплотную, и обсуждает его друзей с таким видом, будто это самая естественная вещь в мире. — Джисон? — переспросил он, чувствуя, как щеки теплеют от близости. — Да, он всегда такой. Ты просто раньше не обращал внимания, потому что сидел в своем углу и смотрел в стену. — Я не смотрел в стену, — ответил Минхо. — Я смотрел на тебя. И прежде чем Хенджин успел ответить, из кухни вернулся Джисон, держа в руках шейкер и огромный пакет. Он поднял его над головой, демонстрируя всем, словно завоеванный трофей, и торжественно водрузил на журнальный столик, который Чанбин предусмотрительно освободил от тарелок. — Нашел! — объявил он, отряхивая руки. — Он был именно там. И я нашел у тебя там много всего интересного, ты не против? Чанбин только махнул рукой, не оборачиваясь, поглощенный разговором с кем-то из гостей, и Джисон, не теряя энтузиазма, начал расставлять на столике свои инструменты. Шейкер занял центральное место, вокруг него выстроились высокие стаканы, бутылки и какие-то контейнеры с продуктами. — Так, — сказал он, оглядывая свое богатство с видом генерала перед решающей битвой. — Начнем с классики. Джин-тоник вы все уже пили, это скучно. Я сделаю вам нечто особенное. Кто первый? Феликс, который к этому моменту успел удобно устроиться в кресле, поджав ноги и обхватив колени руками, лениво поднял ладонь. — Мне что-нибудь с мятой и побольше льда. Чтобы было вкусно и красиво. Желательно с историей, бармены всегда рассказывают истории про коктейли. — С мятой, со льдом, вкусно, красиво и с историей, — повторил Джисон, хватая шейкер. — Будет тебе мохито. Точнее, его дальний родственник, потому что рома у нас нет, но джин тоже отлично работает. История будет такая: однажды, в далекой стране, где лимоны росли прямо на подоконниках, а мята была дикой и росла вдоль дорог, один бармен по имени... ну, скажем, Педро, влюбился в дочь владельца сахарной плантации. И чтобы впечатлить ее, он смешал первый в истории мохито. Девушка, правда, все равно вышла замуж за богатого соседа, но коктейль остался в веках. Так что пей и помни: великие вещи рождаются из неразделенной любви. Феликс рассмеялся, а Джисон уже принялся за работу. Он резал лайм с такой сосредоточенностью, словно от толщины долек зависела судьба мира. Мяту он рвал прямо руками, объясняя это тем, что так аромат лучше раскрывается. Лед он засыпал в шейкер щедро, с горкой, так что кубики вываливались на столик и тут же подхватывались чьей-то рукой. Кажется, Чонин, вернувшийся от стола с закусками, помогал ему, подавая упавшие кусочки с таким видом, будто ассистировал хирургу на операции. Встряхивал Хан тоже с душой: шейкер гремел в его руках, лед стучал о металлические стенки, создавая ритмичный, почти музыкальный аккомпанемент, и Джисон, увлекшись, начал подпевать в такт играющей в колонках музыки. Его движения становились все более артистичными, он подбрасывал шейкер в воздух, ловил его за спиной, крутил на ладони, как заправский бармен из голливудского фильма, и с каждым трюком его ухмылка становилась все шире. — Смотрите, смотрите! — воскликнул он, поймав шейкер после особенно рискованного броска. — Это высший пилотаж! Двухнедельный курс, я вам говорю! Меня учил парень, который работал в баре на Итэвоне, и он сказал, что главное в коктейлях, как ее там… любовь! И лед, много льда. Еще немного наглости. Минхо чуть наклонился вперед, наблюдая за представлением. — У него хорошая техника, — негромко заметил демон, наклоняясь к уху Хенджина так близко, что холодное движение воздуха заставило парня вздрогнуть. — Но он перебивает лед. Его нужно встряхивать, а не колотить. И пропорции... он добавляет слишком много джина. Впрочем, для вечеринки это простительно. Хван повернул голову, глядя на демона с искренним удивлением. — Ты разбираешься в коктейлях? — Как думаешь, в скольких тавернах и пабах я побывал за тысячу двести сорок три года? Я разбираюсь во многом, ты и сам это говорил, — Минхо чуть склонил голову набок. Он замолчал, но его взгляд на мгновение задержался на вишневых губах, прежде чем вернуться к Джисону, который как раз заканчивал свой первый шедевр. Хенджин поспешно отвернулся, делая вид, что его чрезвычайно интересует процесс приготовления. Хан с гордостью протянул Феликсу высокий стакан, наполненный прозрачной жидкостью с плавающими листьями мяты и тонкими дольками лайма, которые он нарезал с особой тщательностью, украсив ободок стакана так, что из него почти невозможно было пить. Феликс взял его, невозмутимо сдвигая пару штук языком, сделал глоток и одобрительно кивнул. — Вкусно, освежает. Но что-то странное со льдом, я чувствую крошки на языке. — Ничего ты не чувствуешь! — возмутился Джисон, прижимая руку к груди в жесте оскорбленного достоинства. — Это авторская текстура, так и задумано. Это микрольдинки, создающие особое ощущение, будто пьешь не просто коктейль, а произведение искусства. Мне тот парень с Итэвона рассказывал. Кто следующий? Чонин, набравший полную тарелку канапе, поднял руку. — Мне что-нибудь сладкое и покрепче. У меня завтра выходной, можно. — Сладкое и покрепче, — повторил Джисон, постучав пальцем по губам. — Будет тебе... нечто. Я импровизирую. Шедевр рождается в моменте, его нельзя запланировать. Он смешивал джин с каким-то сиропом, который нашел на кухне, добавлял лимонный сок и что-то еще, встряхивая все это с таким усердием, что мышцы на его предплечьях напрягались, а на лбу выступила легкая испарина. Завершив процесс, он перелил получившуюся смесь в стакан, украсил долькой апельсина и веточкой мяты и с поклоном протянул Яну. — Пробуй. Названия пока нет, но, думаю, ты придумаешь его сам. Чонин взял стакан, сделал глоток и закатил глаза от удовольствия. — Это... это божественно. Серьезно. Что ты туда добавил? Я чувствую что-то знакомое, но не могу понять, что именно. — Секретный ингредиент, — ответил Джисон с загадочной улыбкой. — Если я скажу, мне придется тебя убить. Но могу намекнуть: это то, что твоя бабушка добавляла в чай, когда ты болел в детстве. Чонин уставился на него, пытаясь расшифровать намек, а Хан уже повернулся к следующей жертве. — Кто еще? — парень поиграл бровями, окидывая собирающихся вокруг них зевак. — Я буду, — демон внезапно вскинул руку. — Тебе, я так понимаю, без алкоголя? Или с алкоголем? Я могу сделать все, что угодно. Я сегодня в ударе. Я чувствую, что могу смешать даже воду с воздухом, и это будет вкусно. Минхо задумчиво хмыкнул, глядя на загоревшегося Хана. — Сделай что-нибудь, что ты сам считаешь своим лучшим творением, — сказал он. — Удиви меня. Джисон замер на секунду, а потом его лицо озарилось широченной ухмылкой, которая предвещала что-то грандиозное. — Удивить тебя? — переспросил он. — Я принимаю этот вызов. Дай мне три минуты. Нет, пять. Мне нужно сосредоточиться. Это будет мой шедевр. Коктейль, который войдет в историю. Хан снова схватил шейкер, и на этот раз его движения стали более сосредоточенными. Он работал с ингредиентами, как художник работает с красками, смешивая их в точных пропорциях, пробуя, добавляя и снова пробуя. На этот раз их было гораздо больше и парень показывал далеко не все, словно хотел создать интригу. Наконец он перелил готовый коктейль в высокий стакан, украсил его веточкой мяты и с торжественным видом протянул Минхо. — Пробуй. Это «Хан Спешл», эксклюзивно для тебя. Без алкоголя, но с характером. Если угадаешь все ингредиенты, я признаю тебя достойным противником. Демон взял стакан, сделал глоток и на мгновение закрыл глаза, анализируя вкус. Хенджин смотрел на него, затаив дыхание, и был уверен, что тот выиграет. — Мята, лайм, огурец. Совсем немного имбиря, но он чувствуется. И что-то еще... — парень сделал еще глоток. — Кардамон. Ты добавил щепотку молотого кардамона. Где ты его нашел? Джисон уставился на него с открытым ртом, а потом расхохотался. — Ты невероятен! Ты просто невероятен! Как ты это делаешь? У тебя что, супервкус? Ты что, сомелье в прошлой жизни? Или шпион, которого натренировали распознавать все оттенки? — Просто опыт, — Минхо пожал плечами Джисон покачал головой, все еще улыбаясь, и повернулся к остальным. — Ладно, кто еще хочет попробовать мои творения? Чонин, тебе повторить? Феликс? Кто-нибудь еще? Я сегодня в ударе, я могу делать это всю ночь! Он смешивал, встряхивал, украшал, рассказывал истории про каждый коктейль, и его энергия, казалось, только нарастала с каждым новым стаканом. Гости подходили, пробовали, хвалили, и вокруг журнального столика образовалась небольшая толпа желающих отведать «фирменные коктейли от Хана». Джисон явно спаивал всех: джин лился рекой, шейкер гремел не переставая, и вскоре атмосфера в гостиной стала еще более расслабленной. Юна подошла к их компании как раз в тот момент, когда Хан заканчивал очередной коктейль, на этот раз для себя, потому что, как он заявил, «бармен тоже имеет право на отдых». В руке девушка держала бокал шампанского, кажется, уже не первый, судя по легкому румянцу на щеках и тому, как свободно она двигалась. — Я смотрю, у вас тут весело, — сказала девушка, улыбаясь. — Джисон, ты, кажется, нашел свое призвание. Чанбин говорил, что тебе нужно открывать бар, а я не верила. Теперь верю. Только не перебей лед в следующий раз. Феликс прав, крошки чувствуются. Я тоже пробовала. Джисон прижал руку к груди, изображая оскорбленное достоинство, но его глаза смеялись. — Ты тоже против меня! Весь мир против моего гения! Но я не сдамся. Я буду совершенствовать технику. Через год вы все будете стоять в очереди в мой бар, и я скажу: «Помните, как вы критиковали мой лед? А теперь посмотрите на меня!» Юна рассмеялась и повернулась к Хенджину. В ее глазах мелькнуло предвкушение, смешанное с легким заговорщицким блеском. — Джинни, — сказала она чуть тише, — у меня к тебе просьба. Только не отказывайся сразу, ладно? Дай мне сначала объяснить. Хван поднял бровь, чувствуя, как внутри просыпается любопытство с легкой тревогой: просьбы Юны обычно были чем-то, от чего невозможно отказаться, даже если очень хочется. — Мы с Чанбином в следующем отпуске хотим поехать на море, — продолжила она. — На пляж с белым песком и бирюзовой водой, куда мы собирались уже сто лет, но все время откладывали. Мы наконец-то решились и я уже купила купальник. И шляпу. И еще кучу вещей, которые мне, наверное, не понадобятся, но это неважно. Важно то, что я хочу снять там красивое видео. Что-то вроде короткого клипа, чтобы потом пересматривать зимой, когда за окном снег, и вспоминать, как мы были счастливы. И я подумала... ты же профессиональный хореограф. Может быть, покажешь нам какой-нибудь парный танец? Что-то красивое, чувственное, чтобы я могла представить, как это будет выглядеть на видео. Мы с Чанбином попробуем повторить, но нам нужен образец. Кто, если не ты? Хенджин хотел сказать, что больше специализируется на соло, что он, возможно, не лучший кандидат, но не успел. Сынхо, который стоял поблизости, немедленно оживился и сделал шаг вперед, вклиниваясь в разговор с самоуверенной легкостью, которая, видимо, была его профессиональным качеством, отточенным годами работы в маркетинге. — Парный танец? — переспросил он. — Я могу помочь! То есть я не танцор, конечно, но для демонстрации... я могу быть партнером. Это же просто показать движения, да? Ничего сложного, я справлюсь. Парень уже сделал шаг к Хвану, протягивая руку с открытой улыбкой, которая так хорошо работала на корпоративных вечеринках и, видимо, на всех предыдущих свиданиях в его жизни, когда холодный голос разрезал воздух, как лезвие. — Хенджин танцует только со мной. Минхо поднялся с подлокотника и встал рядом с креслом. Сынхо замер с протянутой рукой, испытывая чувство дежа вю. — О, — сказал он. — Я не знал, что вы... танцуете вместе. Просто подумал... — Теперь знаешь, — ответил Минхо без угрозы или насмешки, словно всего лишь констатировал факт, такой же очевидный, как то, что небо темное, а ветер холодный. Повисла короткая пауза, наполненная таким электричеством, что, казалось, воздух в гостиной стал плотнее и теперь потрескивал, как перед грозой. Джисон, все еще державший в руках шейкер, переводил взгляд с одного на другого с откровенным любопытством, явно наслаждаясь разворачивающейся драмой. Феликс чуть улыбался уголками губ, словно знал что-то, чего не знали остальные. Чонин замер с недонесенной до рта шпажкой, и на его лице застыло выражение человека, который только что стал свидетелем чего-то гораздо более интересного, чем он ожидал. Юна, которая, кажется, единственная не чувствовала никакого напряжения или делала вид, радостно всплеснула руками, и ее браслеты зазвенели, как маленькие колокольчики. — Это же замечательно! — воскликнула она так искренне, что атмосфера немного рассеялась. — Минхо, ты танцуешь? Тогда, конечно, вы должны показать нам. Парный танец в исполнении профессионала и... его партнера. Это будет потрясающе. Чанбин! Включи что-нибудь подходящее. Со кивнул и направился к колонкам, а Юна, сияя, отошла в сторону, освобождая центр комнаты. Гости, почувствовав, что сейчас будет что-то интересное, начали подтягиваться ближе. Кто-то поставил бокал на стол, кто-то прервал разговор на полуслове, кто-то встал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Вокруг импровизированного танцпола образовался круг, в котором люди стояли плечом к плечу, обмениваясь заинтересованными взглядами. Сынхо, все еще стоявший с протянутой рукой, медленно опустил ее и сделал шаг назад, растворяясь в толпе. Никто не обратил на это внимания. Музыка полилась из колонок, и Хенджин чувствовал, как первые ноты проникают под кожу, задавая настроение. Мелодия начиналась медленно, почти робко: фортепиано звучало приглушенно, словно доносилось сквозь плотную завесу времени, все те месяцы, что они провели вместе, не решаясь сделать последний шаг. Каждый аккорд повисал в воздухе на несколько долгих секунд, заставляя пламя свечей вздрагивать, а тени на стенах замирать в ожидании, вытягиваясь и сжимаясь, словно они тоже хотели быть свидетелями того, что случится. Потом к фортепиано присоединился глубокий бас, вибрирующий где-то в груди. И наконец вступил низкий, хрипловатый голос, шепчущий что-то на незнакомом языке, что не требовало перевода, потому что рассказывало о том же, о чем говорили их взгляды. Минхо стоял напротив, и в его черных глазах больше не было ни отстраненности, ни той ледяной стены, о которую Хван разбивался месяцами, пытаясь достучаться. Там было что-то открытое, обнаженное, почти пугающее, и парень, глядя в эти глаза, чувствовал, как внутри что-то сдвигается, встает на место с тихим, удовлетворенным щелчком. Демон смотрел на него так, словно видел впервые или, наоборот, видел всегда, с того самого момента, как оказался в его квартире. Хенджин протянул руку, чуть подрагивающую от напряжения, и коснулся холодной ладони Минхо. Это прикосновение, пусть и не первое, ощущалось острее, словно между ними пробежал электрический разряд, заставивший воздух вокруг сгуститься и задрожать. Пальцы демона сомкнулись вокруг, сжимая с осторожной, почти благоговейной нежностью, с какой прикасаются к чему-то хрупкому и драгоценному. Парень чувствовал, как холод проникает сквозь его кожу, смешиваясь с жаром его крови, создавая контраст, который одновременно успокаивал и будоражил, заставляя забывать о том, что они в гостиной, полной людей. Он притянул Минхо к себе, их тела соприкоснулись, и Хенджин начал двигаться. Медленно, словно они были единственными людьми в этой комнате, а весь остальной мир просто перестал существовать. Его ладони скользнули по чужим плечам, ощущая под тонкой тканью свитера перекатывающиеся мышцы, едва заметную дрожь, которую демон не мог скрыть, сколько бы ни пытался. Хван чувствовал ее кончиками пальцев, сохранял где-то глубоко внутри, где хранил все важные, невысказанные вещи. Его ладони спустились ниже и сомкнулись на запястьях, задерживаясь там на несколько ударов сердца. Во взгляде демона было столько всего, что Хенджин чувствовал себя так, словно его раздевали, слой за слоем, пока не осталось ничего, кроме него самого, обнаженного, уязвимого и настоящего. Хван отпустил запястья демона и положил ладони на его талию, притягивая так близко, что их бедра почти соприкоснулись, и это «почти» сводило с ума сильнее, чем любой прямой контакт. Брюнет чувствовал как напряжены мышцы Минхо, как его тело реагирует и это осознание того, что он может заставить древнее, могущественное существо дрожать от прикосновений, ударило в голову сильнее любого алкоголя. Они двигались вместе, и каждое движение было похоже на вопрос и ответ, на вызов и принятие, на обещание, которое они давали друг другу без слов, потому что слова были слишком мелкими и незначительными для того, что происходило между ними. Их тела скользили в такт музыке, прижимались, отстранялись, снова прижимались, и каждый раз, когда Хенджин касался демона, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, поверхностные вдохи. А потом Минхо перехватил инициативу, и мир вокруг перевернулся. Его руки, до этого момента лежавшие на плечах парня почти пассивно, ожили, словно наконец-то получили разрешение делать то, что хотели. Они скользнули вниз, по спине, задерживаясь на каждом позвонке, словно пересчитывая их и сохраняя ощущения в той самой трещине, которая теперь, кажется, стала пропастью, поглотившей весь лед, что копился столетиями. Ладони демона легли на поясницу Хвана, и пальцы сжали ткань рубашки, сминая ее, притягивая еще ближе и стирая последние миллиметры, которые еще оставались между ними. Хенджин почувствовал, как их тела соприкасаются в новом, более интимном ритме, и из горла вырвался тихий, сдавленный вздох. Минхо, услышав его, чуть крепче сжал пальцы, притягивая парня к себе с той собственнической уверенностью, которая не оставляла сомнений: он больше не отступит. Демон вел, и его движения были плавными, лишенными всякой неловкости, словно он делал это тысячи раз, и танец был для него таким же естественным, как дыхание для человека. Ладони блуждали по телу с собственнической уверенностью, от которой у парня подкашивались ноги, а в животе все сжималось в тугой, пульсирующий узел. Минхо развернул Хенджина, прижимая его спиной к своей груди, и это было самое интимное, самое откровенное положение из всех, что они когда-либо принимали. Хван чувствовал холодное тело демона вдоль всего позвоночника, чувствовал его бедра, прижатые к своим ягодицам, его руки, которые скользнули по животу, поднимаясь выше, к ребрам, задерживаясь там, где билось сердце. Пальцы демона легли на это место, и Хенджин услышал, как Минхо издал странный звук, чувствуя, как быстро и отчаянно оно колотится под холодной ладонью. — Ты чувствуешь, как оно бьется? — прошептал демон ему на ухо. — Я всегда чувствую твое сердце, Хван. Оно как маяк, свет в темноте. Хенджин не ответил, просто накрыл ладонь демона своей, переплетая пальцы, прижимая крепче к груди, позволяя Минхо чувствовать каждый удар. Слова были не нужны: все, что он мог сказать, уже было сказано в этом жесте, в молчаливом «да». Губы демона неожиданно коснулись его шеи, сначала легко, почти невесомо, просто обозначая присутствие, как художник обозначает первый штрих на чистом холсте, еще не зная, какой будет картина, но уже предчувствуя. Потом увереннее, настойчивее, оставляя дорожку из мурашек и дрожи, которая бежала по коже, спускаясь по позвоночнику. Каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко внутри, заставляя парня запрокидывать голову, подставлять больше кожи, требовать еще. Минхо принимал это безмолвное приглашение с той же жадностью, с какой принимал все, что Хенджин давал ему. Его рот исследовал шею парня с тщательностью древнего картографа, наносящего на карту новые земли, находя самые чувствительные точки, задерживаясь на них, обводя языком, слегка прикусывая, заставляя вздрагивать и сжимать его пальцы крепче. Хенджин чувствовал, как возбуждение нарастает и тело Минхо отвечает тем же. Он ощущал это в том, как демон прижимался к нему, а губы становились все более настойчивыми. Это был танец на грани, за которой начиналось что-то большее, что-то, для чего эта гостиная, полная людей, была неподходящим местом. Демон развернул его обратно и их взгляды встретились. Лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и Хван чувствовал холод, исходящий от губ Минхо. Он потянулся вперед и демон сделал то же самое, зеркально повторяя его движение, словно они были двумя половинами одного целого, которые наконец-то нашли друг друга. Их губы остановились в миллиметре друг от друга, так близко, что каждая частичка парня умоляла о прикосновении. Последние ноты растворились в тишине, и Хенджин замер, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как дыхание срывается, а губы горят от близости, которая так и не стала прикосновением. Минхо смотрел на него, и в черных глазах плясали искры, что зажигаются только тогда, когда два одиночества наконец-то находят друг друга. В гостиной было так тихо, что Хван слышал потрескивание свечей, собственный пульс, отдающийся в висках, как где-то вдалеке, за окном, шумит ветер в голых ветвях деревьев. Минхо медленно провел ладонью по его щеке, стирая невидимую каплю пота или, может быть, слезу, которую парень даже не заметил. — Кажется, мы произвели впечатление, — прошептал демон. — Юна, кажется, плачет. А Чанбин пытается сделать вид, что не плачет. У него плохо получается. И Джисон забыл про свой шейкер. Девушка, не выпуская из рук телефон, который она, оказывается, все это время держала перед собой, снимая танец на видео, подлетела к ним с горящими влажными глазами и раскрасневшимися щеками. Ее изумрудное платье взметнулось вокруг нее волной, когда она, запыхавшись, остановилась перед парнем и схватила его за руку, все еще сжимавшую ладонь Минхо. — Это было... у меня просто нет слов! — выпалила она, и ее голос звенел от восторга. — Я все сняла, представляешь? Все от начала до конца. Джинни, это просто невероятно. Где ты взял эту хореографию? Кто ее ставил? Это было так... так чувственно, так глубоко, будто вы разговаривали через движения. Как будто каждое прикосновение что-то значило. Я даже дышать забыла, честное слово. Чанбин, ты видел? Со, державший в руках бокал, который он, кажется, забыл выпить, медленно кивнул, не отрывая взгляда. На его лице застыло выражение человека, который только что стал свидетелем чего-то, что он не мог объяснить, но что тронуло его до глубины души. — Видел, — сказал он. — И, честно говоря, я теперь понимаю, почему ты не хотел танцевать с кем-то. Это было... это было что-то личное. Очень личное. Я даже почувствовал себя немного лишним, если честно. Как будто я подглядывал за чем-то, что не предназначено для моих глаз. Джисон, который к этому моменту наконец-то оторвался от своего шейкера, подошел ближе и хлопнул Хенджина по плечу. — Я всегда знал, что ты талантлив, — заявил он. — Но это... это было за гранью. Я чуть шейкер не уронил, так что спасибо, что не довел до греха. Но серьезно, где ты этому научился? Это же не просто танец, это... я не знаю, как назвать. Это было похоже на... объяснение в любви. Только без слов. Феликс, сидевший в кресле с понимающей улыбкой, перевел взгляд на Минхо, потом обратно на Хенджина, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Я думаю, — сказал Ли негромко, — что хореографию ставила сама жизнь. И что эти двое репетировали ее гораздо дольше, чем можно себе представить. Хенджин, все еще пытающийся восстановить дыхание и хоть как-то унять дрожь, которая продолжала сотрясать его тело после танца, поднял глаза на Минхо. Чанбин, вдруг неловко кашлянул, бросил взгляд в сторону лестницы и хлопнул себя по лбу. — Кстати, о личном, — сказал он. — Минхо, ты не мог бы подняться наверх? Там, в гостевой спальне, окно открыто… я проветривал перед вечеринкой и, кажется, забыл закрыть. Вторая дверь налево от лестницы. А то сквозняк пойдет, и Юна будет мерзнуть. А я пока помогу ей с тортом, она собиралась его выносить, но после вашего танца, боюсь, забыла обо всем на свете. Минхо перевел взгляд на Хенджина, и тот чуть заметно кивнул, чувствуя, как внутри все сжимается от одной только мысли, что демон сейчас уйдет, пусть даже на несколько минут. Ладонь Минхо скользнула с его поясницы и он направился к лестнице. Юна, которая уже успела успокоиться и теперь пересматривала видео на телефоне, что-то говорила ему о том, что обязательно пришлет запись и что они с мужем обязательно попробуют повторить хотя бы часть движений, когда поедут на море. Хенджин кивал, улыбался, отвечал что-то невпопад, но мысли были там, наверху, в гостевой спальне, куда демон ушел, чтобы закрыть окно. Пять минут. Семь. Десять. Хенджин считал их по глоткам, по ударам сердца, по тому, как постепенно остывала кожа там, где только что лежала ладонь Минхо. Он пытался поддерживать разговоры, но все это доносилось словно сквозь толщу воды. — Что-то он долго, — пробормотал парень, ни к кому конкретно не обращаясь, и поставил бокал на журнальный столик. — Может, окно заело, — Феликс бросил на него короткий, оценивающий взгляд. — Или, может, он ждет, пока ты поднимешься. Ты не думал о том, чтобы проверить? Хенджин замер, глядя на Ли, и в глазах напротив мелькнуло что-то, очень похожее на тихое «иди уже». Он не стал ждать второго приглашения. Парень дошел до второй двери и остановился, инстинктивно бросив взгляд в конец коридора. Демон стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и смотрел на улицу. Хван, глядя на его неподвижную фигуру, на то, как лунный свет рисует на бледной коже причудливые узоры, понял, что Минхо закончил с поручением Чанбина много минут назад, но не спустился обратно. — Ты долго, — сказал Хенджин, подходя ближе. Минхо повернулся и его лицо казалось еще бледнее, а черные глаза еще бездоннее. Тени от ресниц падали на скулы, делая их острее, а губы были чуть приоткрыты, и Хван, глядя на них, чувствовал, как внутри все переворачивается. — Я ждал, пока ты придешь, — ответил демон. — Наша связь стала ярче после танца. Как будто что-то открылось, из-за чего я чувствую тебя сейчас сильнее, чем когда-либо. Хенджин сделал шаг вперед, потом еще один. Расстояние между ними сокращалось, и воздух становился плотнее, тяжелее, наполнялся тем же электричеством, что звенело между ними внизу. — Нам нужно поговорить, — неожиданно для самого себя сказал парень. Минхо чуть склонил голову набок, и в черных глазах мелькнуло что-то очень похожее на улыбку. — Я не умею говорить, — ответил он. — Ты знаешь, я никогда не умел. Хенджин сделал последний шаг, преодолевая оставшееся расстояние, и остановился вплотную к демону. Так близко, что мог видеть каждую ресницу, каждую искру в черных глазах. — Тогда не говори, — прошептал он и притянул Минхо к себе. Они целовались жадно, неловко, натыкаясь на стены, дверные косяки, какие-то полки, с которых что-то падало и катилось по полу, но им было плевать. Хенджин прижимал демона к стене, вдавливая его в поверхность всем телом, чувствуя, как холод смешивается с жаром его собственной кожи, как губы отвечают на поцелуй с той же голодной, отчаянной страстью, что сжигала его изнутри. Он кусал эти губы, терзал их, проталкивал язык глубоко в прохладный рот, сталкиваясь с языком демона, сплетаясь с ним в агрессивном, почти жестоком танце. Минхо отвечал тем же, впиваясь зубами в нижнюю губу Хвана, оттягивая и отпуская только для того, чтобы снова впиться еще более глубоким поцелуем. Они двигались по коридору, спотыкаясь, цепляясь друг за друга, не в силах оторваться даже на секунду. Хенджин врезался спиной в дверной косяк, и Минхо тут же прижал его к нему, вжимаясь всем телом, и его руки скользнули под рубашку. Холодные пальцы легли на разгоряченную кожу живота, поднимаясь выше, к груди, находя соски и сжимая их, перекатывая между пальцами, заставляя парня стонать прямо в поцелуй, выгибаться и царапать плечи демона сквозь ткань свитера. Хенджин толкнул Минхо в ответ, разворачивая их и прижимая демона к противоположной стене с такой силой, что тот ударился затылком о поверхность, но даже не заметил этого. Его черные глаза горели, губы приоткрылись, и парень снова впился в них, проталкивая язык так глубоко, как только мог. Руки скользнули под свитер, царапая холодную кожу боков, поднимаясь выше, сжимая грудь, чувствуя, как соски твердеют под его пальцами, а демон вздрагивает, дергаясь навстречу. Они целовались так, словно пытались сожрать друг друга, и Хван чувствовал, как с каждой секундой демон становится все менее холодным. Не теплым, нет, до человеческого тепла все еще было далеко, но тот ледяной холод, который он привык чувствовать каждый раз, когда их кожа соприкасалась, сейчас таял, словно впитывал в себя его жар. От этого осознания, что он может согреть демона, у Хвана кружилась голова сильнее, чем от алкоголя. Он нашарил первую попавшуюся дверную ручку, толкнул ее плечом, вваливаясь внутрь и утягивая демона за собой. Хенджин нашел защелку и запер ее, отрезая их от остального мира. Парень снова прижал Минхо к двери, вдавливая его в поверхность, и кусал губы до крови, до металлического привкуса во рту. Руки дернули чужой свитер вверх, стягивая его через голову одним резким движением, и отбросили в сторону. Демон ответил тем же, вцепившись в рубашку и рванул, из-за чего пуговицы посыпались на пол, отлетая в стороны. Ткань разошлась, открывая разгоряченную, покрытую испариной кожу. Хенджин стянул рубашку с плеч, отбросил ее, и прижался к Минхо всем телом, чувствуя, как их обнаженные торсы соприкасаются. Он провел ладонями по спине демона, царапая кожу, оставляя на ней красные полосы, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновениями, как Минхо выгибается навстречу, а его бедра дергаются, вжимаясь в пах Хвана. Они терлись друг о друга, как животные, и парень чувствовал, как член демона твердеет, откликаясь на их близость. Он дернул ремень Минхо, расстегивая его дрожащими от нетерпения пальцами, рванул молнию, стянул брюки вместе с бельем одним движением, и демон остался полностью обнаженным перед ним. Хенджин на секунду замер, смотря на его длинный член, с наростами, расходящимися от основания к головке. Демон не дал ему долго разглядывать, дернув Хвана к себе, впиваясь в губы новым поцелуем, и его руки занялись джинсами парня, расстегивая их и освобождая ноющий, истекающий смазкой член. Парень переступил через упавшую одежду, и теперь они оба стояли полностью обнаженными, прижимаясь друг к другу, чувствуя, как их члены соприкасаются. Хенджин потянул Минхо к кровати, и они рухнули на нее, даже не откинув покрывало, просто падая на светлую ткань. Демон навис над ним, и в полумраке, освещенном только светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы, его лицо казалось почти нереальным: бледное, с острыми скулами, с приоткрытыми, искусанными губами, с черными глазами, в которых больше не было ни льда, ни масок, ни защиты. Только древний, неутолимый голод, пугающий своей интенсивностью. — Ты теплеешь, — прошептал Хван, проводя ладонями по его груди, чувствуя, как холодная кожа вздрагивает под прикосновением, как мышцы напрягаются и расслабляются, реагируя на каждое движение. — Ты правда теплеешь. Я чувствую. Я... я не знал, что так бывает. Что ты можешь... что я могу тебя согреть. Он сглотнул, набираясь смелости, и продолжил. — Я люблю тебя, — прошептал Хенджин, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть в черные глаза напротив, и его голос дрожал, срывался, но в нем не было ни тени сомнения. — Я знаю, что я пьян. Знаю, что завтра, возможно, буду жалеть о том, что сказал это вот так, впопыхах, в чужой гостевой спальне. Но это правда. Я люблю тебя, Минхо, и мне плевать, что ты не человек. Демон смотрел на него, и в черных глазах происходило что-то, чего Хван никогда не видел раньше. Остатки льда таяли стремительно, как снег под жарким весенним солнцем. Минхо не ответил словами, просто притянул Хенджина к себе и поцеловал снова, но в этом поцелуе было что-то новое. Не только голод, но и отчаяние, древнее, глубокое, словно он боялся, что это сон, и парень исчезнет. Его губы, все еще прохладные, но уже не ледяные, скользили по губам Хенджина, по его скулам, подбородку, спускаясь ниже, и каждое прикосновение было похоже на мольбу, клятву, признание, которое он не мог выразить словами. Но Хенджин не дал ему долго быть нежным, дернув демона за волосы, притягивая обратно к своим губам, и накрыл рот своим. Ему нужна была эта страсть, голод, животное, первобытное желание, а не осторожная нежность. Нежность будет потом, когда они насытятся, когда первый, самый острый голод будет утолен. А сейчас он хотел, чтобы Минхо брал его, трахал, заставлял кричать и забывать собственное имя. И демон, кажется, понял. Его действия снова стали агрессивными, руки скользили по телу жадно, сжимая, царапая, оставляя на коже красные полосы и синяки, которые завтра будут напоминать об этой ночи. Опустившись ниже, Минхо впился в шею поцелуем, засасывая кожу, оставляя яркий, темный засос, который невозможно будет скрыть. Хенджин застонал, выгибаясь, подставляя ему больше кожи, требуя еще, и Минхо давал ему все: его рот скользил по ключицам, груди, находя соски и терзая их, обводя языком, втягивая, прикусывая, пока парень не начал стонать в голос, вцепляясь пальцами в его волосы и притягивая ближе. Демон спускался все ниже, оставляя языком влажную, быстро остывающую дорожку по животу Хвана, по ребрам, которые он пересчитывал, касаясь каждого, слегка прикусывая, заставляя парня вздрагивать и выгибаться. Он добрался до бедер, до внутренней стороны, самой чувствительной, и Хенджин раздвинул ноги шире, умоляя. Минхо провел языком по нежной коже, спускаясь ниже, к самому входу, но не касаясь его, дразня, заставляя скулить и дергать бедрами, пытаясь насадиться на его язык. Хенджин заметил на тумбочке у кровати небольшой флакон, масло для тела с каким-то цветочным ароматом, который Юна, видимо, оставила здесь, когда готовила спальню для гостей. Он потянулся, схватил его и протянул Минхо, чувствуя, как пальцы дрожат от предвкушения. Демон взял флакон, открутил крышку и щедро налил масло на ладонь, даже не пытаясь согреть его. Хван смотрел, как он растирает масло между пальцами, и вдруг заметил, как они изменились. Когти, острые, темные, которые он привык видеть на руках демона, исчезли, оставляя обычные, человеческие ногти. Это было неожиданно трогательно. Словно Минхо специально сделал это, чтобы не причинить ему боль, чтобы его прикосновения были только приятными, только... любящими. Но у него не было времени на сантименты. Минхо снова наклонился, и его губы сомкнулись вокруг члена, вбирая его глубоко, до самого горла, и парень всхлипнул, выгибаясь. Рот демона был прохладным, контраст с жаром члена сводил с ума, заставляя стонать, всхлипывать и умолять. Минхо двигал головой, вбирая член до основания, обводя языком головку, задевая уздечку, и его пальцы, скользкие от масла, в это время прошлись между ягодиц. Первый вошел сразу и парень коротко вскрикнул, чувствуя, как прохладная, скользкая плоть заполняет его, растягивая. Минхо не медлил, двигая пальцем в такт движениям рта, входя и выходя, и это двойное ощущение заставляло Хенджина терять связь с реальностью. Второй палец присоединился к первому почти сразу: демон не давал ему времени привыкнуть, разводя их в стороны, и Хенджин царапал простыни, не зная, куда деться от переизбытка ощущений. Минхо брал его член глубоко, жадно, с влажными, неприличными звуками, которые эхом разносились по тихой комнате, и его пальцы двигались внутри быстро, агрессивно, находя простату и вдавливаясь в нее с каждым движением, заставляя брюнета выгибаться и умолять о большем. — Пожалуйста, — выдыхал он между стонами. — Еще, глубже, я хочу чувствовать тебя, хочу, чтобы ты подготовил меня, хочу... ах, да, вот так, пожалуйста... Третий палец вошел с трудом, Хенджин зашипел, чувствуя, как мышцы сопротивляются, из-за того, что растяжение граничит с болью, но Минхо не остановился. Он только поднял голову, выпуская член изо рта с влажным звуком, и посмотрел на него. Черные глаза горели, губы блестели от смазки, и в этом зрелище было что-то настолько развратное, настолько возбуждающее, что парень чуть не излился. — Ты такой горячий и твердый, — он провел языком по губам и Хенджин в этот момент кончился как личность. Демон снова вобрал член парня и его пальцы одновременно с этим резко надавили на простату. Хван с хныканьем выгибался, зарываясь в волосы Минхо, притягивая его ближе, насаживаясь на пальцы, в то же время толкаясь в рот, и это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много наслаждения, слишком... Он кончил с громким, сдавленным криком, изливаясь в прохладный рот демона, чувствуя, как тот глотает, как его горло сжимается вокруг головки, забирая все до последней капли. Минхо отстранился, облизывая губы, и посмотрел на удовлетворенного, дрожащего Хенджина, распластанного на смятых простынях. Его пальцы все еще были внутри, и он медленно, очень медленно вытащил их, чувствуя, как мышцы сжимаются, не желая отпускать. Хван застонал от пустоты, которая теперь казалась невыносимой. — Я хочу тебя, — прошептал он, глядя в черные глаза напротив. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Сейчас. Пожалуйста, Минхо. Я ждал этого слишком долго. Не заставляй меня ждать еще. Хенджин, все еще дрожа от пережитого оргазма, чувствовал, как остатки наслаждения пульсируют в кончиках пальцев, в бедрах, которые подрагивали от напряжения и никак не желали успокаиваться. Его кожа, разгоряченная, влажная от пота, покрытая мурашками, была слишком чувствительной. Он жадно скользил взглядом по телу Минхо, которое, казалось, было вырезано из лунного камня. Только подергивающийся член демона нарушал эту иллюзию статуи, выдавая в нем желание, страсть, голод, который тот так долго прятал за маской невозмутимости. Хенджин, не в силах больше ждать, двинулся вперед, толкая демона в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы тот понял без слов и откинулся назад, опираясь спиной на изголовье кровати. Руки Минхо тут же легли на талию Хвана, пальцы сжали разгоряченную плоть, притягивая ближе, помогая оседлать себя, и парень перекинул ногу через его бедра, устраиваясь сверху. Он уперся ладонями в грудь демона, мышцы напряглись под его прикосновениями, перекатывались, реагируя на каждое движение, и соски твердели, требуя внимания. Хван провел по ним большими пальцами, сжимая и чувствуя, как они становятся еще тверже. Минхо зарычал и его бедра дернулись вверх, вжимаясь членом в живот Хвана, оставляя на коже влажный, прохладный след смазки, который тут же начал остывать, заставляя парня вздрагивать. Он пьяно, довольно усмехнулся, чувствуя, как алкоголь все еще туманит голову, но одновременно обостряет ощущения, делает их интенсивнее. Приподнявшись, Хенджин направил член Минхо к своему входу, чувствуя, как головка касается растянутого, скользкого от масла отверстия. Он замер на секунду, наслаждаясь предвкушением, дрожью, которая пробегала по телу от одной только мысли о том, что сейчас произойдет. Хенджин начал медленно опускаться, позволяя себе чувствовать каждый нарост, малейшее движение нечеловеческой плоти, которая проникала в него, заставляя забывать, как дышать, думать и существовать вне этого момента. Первый прошелся по стенкам и Хван громко, сдавленно застонал, запрокидывая голову и чувствуя, как его тело раскрывается, требуя большего. Ощущать, как член Минхо входит в него, сантиметр за сантиметром, как каждый нарост задевает чувствительные точки, о существовании которых он даже не подозревал, было невероятно. Парень опускался и поднимался, не в силах сразу принять все, играя с собой и с Минхо, растягивая момент, ощущая, как с каждым движением член демона проникает чуть глубже, как его тело постепенно привыкает к этому размеру. Каждый раз, когда он приподнимался, пустота внутри него требовала немедленного заполнения, и когда он опускался, наслаждение накрывало с головой, заставляя стонать, всхлипывать, цепляться за плечи Минхо, оставляя на коже красные полосы от ногтей. Демон не торопил его, его руки на чужих бедрах сжимались, но не заставляли опускаться быстрее, позволяя ему самому задавать ритм, решать, когда и насколько глубоко он готов принять. Но его черные глаза не отрывались от лица Хенджина, впитывая каждое выражение, и в них горел такой голод, что, казалось, он сам едва сдерживается, чтобы не схватить парня за бедра и не насадить на себя до конца одним резким движением. Его губы нашли шею Хенджина, впиваясь в нее жадным, агрессивным поцелуем, кусая нежную кожу, засасывая, оставляя новые отметины поверх старых. Зубы демона, чуть более острые, чем у человека, царапали кожу, оставляя тонкие, красные линии, и язык проводил по ним, собирая капельки крови, пробуя Хвана на вкус, и от этого осознания, что он метит его, оставляет на нем свои знаки, у парня перехватывало дыхание. Член, все еще чувствительный после недавнего оргазма, снова начал твердеть, прижимаясь к животу Минхо, пульсируя, истекая горячей смазкой, которая смешивалась с прохладной демонической, создавая на коже влажные дорожки. Рука Минхо скользнула выше и обхватила его член. Полувставший, но уже снова твердеющий от переизбытка ощущений, от этой невозможной, сводящей с ума гиперстимуляции, он дернулся, и Хван всхлипнул, непроизвольно опускаясь ниже. Демон мучительно медленно провел ладонью по всей длине, сжимая и лаская, чувствуя, как ствол пульсирует в руке. Его большой палец обвел головку, собирая смазку, размазывая ее, делая прикосновения более скользкими, невыносимыми, и Хван скульнул, изнывая между двумя источниками наслаждения. Он продолжал опускаться, чувствуя, как утолщение у основания приближается, как его тело готовится принять самую широкую часть, ту, что растянет его до предела, до грани боли и наслаждения. Минхо, не прекращая ласкать его член, покрывал шею и плечи жадными, агрессивными поцелуями и укусами, чуть приподнял бедра, помогая ему. И когда утолщение наконец коснулось входа, Хенджин замер от того, как мышцы сопротивляются, не желая пропускать такую ширину. — Дыши, — прошептал Минхо ему в шею. — Я хочу заполнить тебя так, чтобы ты чувствовал меня еще долго после того, как все закончится. Хван сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, а мышцы расслабляются, поддаваясь. Он сдавленно закричал от того, как его растягивает до предела, как член заполняет его полностью, не оставляя ни сантиметра пустоты. Парень замер, привыкая, осознавая, как демон внутри него пульсирует, а его собственное тело сжимается вокруг этой нечеловеческой плоти, не желая отпускать. — Это... это невероятно, — выдохнул Минхо, и его голос дрожал, срывался, впервые за все время выдавая, насколько он сам близок к грани. Его рука на члене Хвана замерла, просто сжимая, пока из головки сочилась смазка, стекая по пальцам. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Такой теплый. Хенджин не ответил, с усилием начав двигаться. Медленно приподнимаясь и опускаясь, ощущая, как каждый нарост на члене проходится по его стенкам, задевая чувствительные точки. Демон застонал и его бедра начали двигаться в такт, встречая каждое движение Хвана, заполняя его полностью. Рука на члене парня снова задвигалась, терзая, и Хенджин чувствовал, как приближается оргазм, который невозможно остановить. Они двигались вместе, и их тела сплетались в древнем, первобытном ритме. Хенджин насаживался на член Минхо, толкающийся в него до самого основания. Утолщение растягивало его с каждым движением, наросты проходились по стенкам, создавая волны наслаждения, которые расходились по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Демон вколачивался в него, и бедра двигались с такой агрессивной, голодной страстью, что изголовье кровати стучало о стену, создавая ритмичный, гулкий аккомпанемент к их стонам и всхлипам. Комната наполнялась влажными, неприличными шлепками кожи о кожу, когда тело Хенджина опускалось на Минхо, снова и снова, быстрее и быстрее. Громкими, сдавленными стонами парня, срывающимися на всхлипы, когда член демона задевал особенно чувствительную точку или когда его рука сжималась сильнее, надавливая на уздечку. Низким, гортанным рычанием демона, стоило парню сжаться особенно сильно. Хенджин ощущал, как пот стекает по его спине, смешиваясь с смазкой Минхо, которая продолжала сочиться из него, заполняя парня изнутри, делая каждое движение более скользким, более влажным, более... полным. И демон, чувствуя его приближение, ускорился. Его рука двигалась быстрее, сжимая член у основания и проводя до самой головки, обводя ее большим пальцем, надавливая на уздечку с каждым движением. Бедра вколачивались в парня с такой силой, что кровать ходила ходуном, а изголовье билось о стену в такт их движениям. — Я хочу чувствовать, как ты отдаешь мне все. И Хенджин кончил. Его тело выгнулось, с губ сорвался громкий, сдавленный крик, имя Минхо, произнесенное с такой силой, страстью, с такой... любовью, что демон замер на мгновение, впитывая этот звук, запоминая его навсегда. Семя Хвана выплеснулось на живот, на его собственную грудь, на руку демона, которая продолжала двигаться, выжимая из него последние капли, продлевая оргазм, делая его почти болезненным в своей интенсивности. Парень дрожал всем телом, всхлипывал, цеплялся за плечи Минхо, оставляя на холодной коже новые красные полосы от ногтей, и чувствовал, как его мышцы ритмично сжимаются вокруг члена. Демон толкнулся еще несколько раз и замер, изливаясь внутрь. Прохладная сперма заполняла парня, и это ощущение холода внутри, там, где только что пульсировал жар, было странным, незнакомым, но не неприятным. Оно было... правильным. Словно теперь они были связаны не только контрактом, но и чем-то более глубоким. Демон замер и его руки ослабили хватку, успокаивающе скользнув по спине. Они сидели так несколько долгих мгновений: дрожащий, обессиленный Хенджин, прижимающийся к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, постепенно замедляясь, возвращаясь к нормальному ритму, и демон, удерживающий, не дающий упасть, хотя сам, кажется, тоже был на грани. Парень уткнулся лбом в его плечо, чувствуя, как слезы катятся по щекам, смешиваясь с потом, и не мог остановиться. — Я люблю тебя, — прошептал он хрипло, сломленно, но в нем не было ни тени сомнения. — Я люблю тебя, Минхо. Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня. Я люблю тебя, и я не знаю, что с этим делать, но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу терять тебя. Я не хочу просыпаться однажды и понимать, что все это было сном, что я все придумал. Минхо поднял руку и коснулся его щеки, стирая слезы. — Это не сон, — сказал демон. — Мы здесь. И я... я тоже люблю тебя, Хенджин. Я не знаю, как это делается. Я не знаю, что мне нужно говорить, что делать, как показывать. Но я люблю тебя. Я люблю тебя так, как не любил никого за все столетия своего существования. Но Хенджин его, кажется, уже не слышал, слишком утомленный интенсивным сексом, переживанием и алкоголем. Спустя пару минут, Минхо лежал рядом, чувствуя, как жар тела парня постепенно остывает, а его дыхание, только что рваное и сбивчивое, становится ровнее. Демон осторожно снял его с себя и уложил на постель, оглядевшись в поисках чего-нибудь, чем можно было бы убрать следы их близости. В тумбочке обнаружилась коробка с бумажными салфетками. Минхо потянулся за ними, стараясь двигаться бесшумно, хотя мгновенно выключившийся Хенджин сейчас вряд ли проснулся бы от чего-либо, кроме разве что громкого крика или еще одного такого же всепоглощающего оргазма. Демон вытащил несколько салфеток и начал осторожно вытирать парня. Он двигался медленно, стараясь не надавливать слишком сильно, чтобы не оставить на коже красных следов, хотя их там и так было предостаточно. Минхо смотрел на эти метки, и внутри него происходило что-то странное. Хенджин был его. Пусть он не являлся суккубом и не нуждался в сексе, со своим человеком это ощущалось как самое приятное время, проведенное вместе. Салфетка скользнула по животу парня, собирая остатки семени, и Хван пошевелился, пробормотал что-то неразборчивое и перевернулся на бок, поджимая ноги и утыкаясь лицом в подушку. Минхо замер, ожидая, что тот проснется, но парень только вздохнул и затих снова. Он уже собирался встать, чтобы выкинуть салфетку, когда парень вдруг прошептал что-то сквозь сон. Тихо, едва слышно, одними губами. — Не уходи, лучик... до Тхэчже еще целая ночь... Минхо наклонился, чтобы прислушаться и попытаться понять о чем говорит Хенджин, но в этот момент острая, режущая боль пронзила его грудь. Демон задохнулся, хотя ему не нужно было дышать, согнулся пополам, прижимая ладонь к тому месту, где у человека было бы сердце. Там, где всегда была пустота, покой и холод, вдруг что-то сжалось. Сжалось с такой силой, что перед глазами потемнело, а комната поплыла, теряя очертания. А потом это «что-то» ударило. Гулко, сильно, как удар грома, как землетрясение, как лавина, сходящая с гор. Ударило снова. И снова. И снова. Сердце. У него билось сердце. Минхо почувствовал, как ноги подкашиваются, как мир вокруг закручивается в спираль, утягивая его в темноту, и последнее, что он увидел, прежде чем рухнуть на пол рядом с кроватью — это спящий Хенджин, в руке которого был цветок магнолии.