Любовь по вызову

Минхо медленно шел, чувствуя, как холод подкрадывается к нему отовсюду. Огромные крылья безвольно волочились по ледяному полу позади него, оставляя две широкие, неровные борозды, похожие на шрамы. Их края, обычно переливавшиеся багровым и алым, как закатное небо перед бурей, теперь потускнели до серого, утратив пугающую красоту. Рога, венчавшие голову казались потяжелевшими, и он чувствовал их вес каждой клеткой своего существа. Острые когти тускло поблескивали в неровном свете, но даже они словно утратили часть своей смертоносности. Холод поднимался от пола, проникая сквозь ступни, обвиваясь вокруг лодыжек, и полз вверх по икрам как змея, ищущая путь. Он ощущался как нечто чужеродное, враждебное, пытающееся пробраться в место, где теперь билось сердце, и заморозить его снова, вернуть пустоту, которая была там тысячу лет. Демон встал неподвижно и позволял ему подниматься, не сопротивляясь, почти с любопытством наблюдая за тем, как он замедляется и его продвижение становится все труднее, натыкаясь на невидимую преграду из тепла, которое пульсировало в груди. Сердце билось гулко и часто, и от этого биения холод отступал, не в силах проникнуть глубже. Подняв голову и оглядевшись, он замер на месте, хотя за свою тысячелетнюю жизнь привык ничему не удивляться. Трещины стали глубже и безобразнее. Они пульсировали, как живые существа, расходились от основания стен вверх, разветвляясь, как корни мертвого дерева, и каждая ветвь порождала новые трещины, которые с хрустом прокладывали себе путь сквозь толщу льда. Из них сочилась тьма, настолько густая и маслянистая, что блестела в свете лунных осколков, как черная кровь. Она стекала по льду тягучими потоками, оставляя за собой блестящие дорожки, и собиралась в лужи у основания стен. Лужи поднимались и опадали, как грудная клетка спящего зверя, и в их глубине угадывалось какое-то движение, словно там, под поверхностью, что-то жило. Лунные камни, вмороженные в стены тысячелетия назад, теперь мигали. Их свет стал неровным, дерганым, как пламя свечи, которую задувает ветер, хотя никакого ветра здесь не существовало. Один осколок погас на его глазах, превратившись в мутный, ничем не примечательный булыжник. Второй последовал за ним почти сразу, и Минхо заметил, как тьма у стены, оставшейся без света, стала увереннее в своем продвижении. Третий умер с тихим, почти неслышным хрустом, и на его месте осталась только пустота, когда он рассыпался в пыль. Демон повернулся к трону, чувствуя, как его крылья задевают какую-то глыбу, отколовшуюся от стены. Черный камень, из которого этот трон вырубили задолго до того, как Минхо впервые открыл глаза в этом мире, всегда казался ему вечным, неподвластным ни времени, ни холоду, ни самой смерти. Сейчас он покрылся толстым, многослойным панцирем льда. Законы, написанные его собственной кровью, еще виднелись под ним, но едва-едва, как строки старого, истлевшего письма. Буквы прерывисто пульсировали, и с каждой секундой эта пульсация становилась все незаметнее, превратившись в тонкие, едва заметные нити. Минхо с трудом подошел к трону, как подходят к смертному одру, и каждый удар сердца отдавался в груди глухой, ноющей болью. Он поднялся на ступени, и лед под его ногой треснул с тихим, почти музыкальным звоном, похожим на звук разбивающегося где-то вдалеке хрусталя. — Я написал это тысячу лет назад, — произнес он, прозвучав в мертвой тишине зала так громко, что трещины на стенах замерли, а тьма у их основания пошла рябью. — Я думал, что это правильно. Я замораживал их одного за другим, всех, кто осмелился полюбить. Я смотрел им в глаза и ждал, что они признают мою правоту. Он провел когтями по замерзшим буквам, и лед, покрывавший их, начал крошиться, осыпаясь на пол мелкой, сверкающей крошкой. — Я лгал, — сказал он громче с горечью, копившейся столетиями. — Тысячу лет лгал. Он оторвал взгляд от трона и повернулся к стенам. Тени, застывшие в толще льда, молча взирали на него, и в их мертвых глазах не было ни укора, ни осуждения. Только спокойствие, словно они всегда знали, что этот момент настанет, и просто терпеливо дожидались его все эти столетия. Минхо направился к дальней стене, где лед был толще всего и самая глубокая трещина рассекала его от пола до свода, как шрам, оставленный гигантским когтем. Он помнил каждого. Не по именам, имен он никогда не спрашивал, да и не давал им возможности назвать себя. Но помнил по лицам, позам, по тому выражению, которое застыло в их глазах в последний миг перед тем, как лед сомкнулся над ними. У самого края застыла демоница с тонкими, изящными рогами и крыльями, напоминавшими крылья стрекозы, с сеткой тончайших прожилок, которые все еще переливались в свете уцелевших лунных осколков. Она стояла, протянув руки вперед, к тому месту, где когда-то находился тот, кого она любила. Ее лицо, искаженное отчаянной, безнадежной мольбой, смотрело в пустоту, и в глазах, превратившихся в лед, все еще можно было разглядеть любовь, за которую ее наказали. Минхо остановился перед ней, чувствуя, как сердце сжимается, и поднял руку, прижимая ладонь к ледяной поверхности напротив протянутых пальцев. — Ты просила меня оставить вам еще один день, — прошептал он. — Всего один день. Ты сказала: «Дай нам попрощаться, и мы примем приговор». А я ответил, что промедление лишь слабость, и лед сомкнулся над тобой, пока ты еще говорила. Твои последние слова остались вмороженными в этот лед, и я никогда не узнаю, что ты хотела сказать. Его пальцы дрогнули, оставляя на ледяной поверхности едва заметные следы. Он двинулся дальше, и каждая фигура, мимо которой он проходил, отзывалась в памяти новым воспоминанием, которое так старательно подавлялось столетиями. Вот демон с могучей, широкой грудью, расправивший свои крылья так, словно пытался закрыть ими кого-то, кто стоял за его спиной. Его рога, обломанные в битве, которую он, судя по всему, проиграл, выдавали в нем воина, и лицо, обращенное к трону, было искажено яростью. Минхо узнал его. Он дрался с цепными псами, когда они пришли за ним, и дрался отчаянно, яростно, не жалея себя, пока его не скрутили и не приволокли в этот зал. Даже тогда, стоя на коленях перед троном, он не просил пощады. Просто смотрел королю прямо в глаза и требовал, чтобы его любимого отпустили, а его самого наказали вдвойне. — Ты сказал мне: «Лучше умереть, чем предать», — произнес Минхо, останавливаясь перед тенью. — Я тогда подумал, что ты глупец. Я подумал, что твоя жертва бессмысленна, потому что того, кого ты пытался спасти, я все равно нашел и наказал позже. Но теперь я понимаю. Ты пытался спасти, а дать ему время. И ты знал, что умираешь за это. Голос дрогнул на последнем слове, и он поспешно отвернулся, не позволяя себе задерживаться дольше. Потому что если бы он задержался, если бы позволил себе прочувствовать каждую из этих потерь до конца, то просто рухнул бы на колени и больше не поднялся. А он должен был дойти до самого конца. Минхо прошел мимо демоницы с длинными, струящимися волосами, которые застыли вокруг ее головы причудливым нимбом, превратившись в ледяные нити. В последний момент перед заморозкой она прижимала ладони к животу, и король не знал, что заставляло сердце сжиматься сильнее — ее собственное лицо или этот жест, полный такой нежности к тому, что она носила внутри. Он прошел мимо двух теней, застывших так близко друг к другу, что их руки почти соприкасались, но только почти, потому что лед сомкнулся, оставив между пальцами расстояние в несколько миллиметров, которое они уже никогда не преодолеют. Прошел мимо еще одной, совсем юной на вид, с рогами, которые едва начали прорезаться, и с крыльями, которые выглядели так, словно она только училась ими пользоваться. Совсем ребенок по меркам демонов, ей, наверное, не было и сотни лет, когда ее привели в этот зал. Она плакала, стоя перед троном, и слезы замерзли прямо на щеках, превратившись в ледяные дорожки, которые поблескивали в лунном свете, как бриллианты. Минхо остановился, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Он помнил, как она стояла перед ним, дрожа от страха, и пыталась объяснить, что не хотела нарушать закон, просто встретила кого-то, кто заставил ее сердце биться чаще. «Я не знала», — повторяла она снова и снова, пока лед не сковал ее губы. «Я не знала, что за это наказывают». — Прости меня, — прошептал Минхо так тихо, что даже тьма у его ног не шелохнулась. — Ты была ребенком. Ты не знала законов. А я наказал тебя так же, как всех остальных. Я даже не выслушал тебя до конца. Он закрыл глаза, чувствуя, как слезы начинают жечь веки. Король не позволял им пролиться, но они все равно копились где-то там, готовые в любой момент прорвать плотину самообладания. Минхо заставил себя сделать еще один шаг, потом еще, и наконец остановился перед той самой тенью, ради которой, возможно, проделал весь этот путь. Это был демон с огромными, невероятно красивыми крыльями. Даже сейчас, спустя столетия после того, как лед сковал его тело, в тусклом, умирающем свете лунных осколков, его крылья поражали воображение. Их размах, должно быть, достигал нескольких метров, и каждая перепонка были вылеплена с совершенной, почти божественной красотой, которая свойственна только существам, созданным в самом начале времен. Он стоял, прижав руки к груди, и его пальцы, длинные и изящные, касались там, где у него билось сердце. Демон спокойно, умиротворенно смотрел прямо перед собой, и на губах застыла легкая, почти незаметная улыбка. Он не боролся. Когда лед начал смыкаться вокруг него, он просто поднял голову, посмотрел на короля и улыбнулся так, словно знал что-то, чего не знал его судья. Минхо остановился перед ним, убрал когти, оставив только обычную человеческую руку, и прижался к тому месту, где застыли чужие пальцы. Его ладонь легла поверх чужой, и на одно короткое мгновение ему показалось, что он чувствует тепло, которое когда-то, столетия назад, пульсировало в груди этого демона. Тепло, которое он сам погасил. — Как тебя звали? — спросил он тихо. — Я не помню. За все столетия, что ты пробыл в этой стене, я ни разу не узнал твоего имени. Мне казалось, что правильно не знать, не привязываться, не давать себе возможности передумать. Но теперь... я понимаю, что это была трусость. Я боялся, что если узнаю твое имя, спрошу, за что ты боролся, кого любил, о ком думал в последний миг, я не смогу закончить начатое. Не смогу смотреть, как лед смыкается над тобой. Он прижался лбом к ледяной стене, и холод проник сквозь кожу, мгновенно распространившись по лицу. Холод всегда успокаивал, был убежищем, его сутью. Но сейчас он ощущался пронизывающим, и от него хотелось бежать. — Ты был одним из первых, — продолжил король, не открывая глаз. — Ты стоял здесь, на этом самом месте, перед троном. Твои крылья были расправлены, хотя ты знал, что в этом зале некуда лететь. Ты знал, что тебя привели сюда не для того, чтобы судить, а для того, чтобы наказать. Приговор уже был вынесен, и ты знал это. Но ты все равно стоял прямо и смотрел мне в глаза. Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Тишина вокруг сгустилась, и даже тьма у основания стен перестала дышать, прислушиваясь. — Я ждал, что ты будешь молить, — сказал Минхо шепотом. — Я привык к тому, что они молят. Одни стояли на коленях, рыдая, обещая вырвать любовь из своего сердца, как вырывают сорняк. Другие проклинали меня, выкрикивали оскорбления, пытались броситься в последнюю атаку. Третьи замирали в ужасе, не в силах произнести ни слова. Но ты... ты просто стоял. Ты смотрел на меня, и в твоих глазах не было ни страха, ни ненависти. Только умиротворенность, которую я не мог понять. Ты сказал: «Оно того стоило». Всего три слова. А потом лед сомкнулся над тобой, и ты исчез, но твоя улыбка осталась. Она осталась в этой стене, в моей памяти, и все эти столетия я пытался понять, что она означала. Что ты знал такого, чего не знал я? Он открыл глаза, и его взгляд встретился с застывшим взглядом тени. — Теперь я понимаю, — прошептал демон. — Ты знал, что любовь стоит того, даже если заканчивается болью. Что несколько мгновений настоящего, живого счастья перевешивают столетия пустоты. Я узнал только сейчас, когда мое сердце забилось, и я вспомнил Чосон, Хенджина, каково держать его за руку, смотреть в глаза и слышать его смех. И тогда я понял, почему ты улыбался. Потому что оно действительно того стоило. Слеза скатилась по его щеке и упала на пол. В том месте, где она коснулась поверхности, лед начал таять. Минхо смотрел на это, не веря своим глазам, и чувствовал, как в груди что-то расширяется. — Прости меня, — сказал он, поднимая голову. — Прости, что я не понял тебя тогда. Прости, что твоя смерть была бессмысленной, потому что я все равно продолжал замораживать других, продолжал прятаться за законами, продолжал лгать себе. Но клянусь тебе, твоя жертва не будет напрасной. Хватит. Все, хватит. Он отдернул руку от стены, и его ладонь сжалась. А потом он ударил. Кулак впечатался в поверхность с глухим звуком, и в тот же миг все тело пронзила острая, обжигающая боль, пробежавшая от костяшек до самого плеча, отдаваясь в шее и затылке пульсирующей волной. Минхо держал кулак прижатым ко льду, чувствуя, как ударная волна расходится во все стороны, прокатываясь по стене и заставляя лед содрогнуться, как живое существо, которому нанесли смертельную рану. Осколки брызнули в лицо и он ощутил, как они впиваются в кожу, оставляя тонкие, кровоточащие порезы. Один осколок, крупнее других, рассек ему бровь, и кровь тут же залила глаз, заставляя его на мгновение потерять четкость зрения. Трещина расширилась и лед начал менять цвет, открывая то, что скрывалось в его глубине. Тьма, дремавшая внутри, проснулась окончательно и рванулась наружу, хлынув из трещины потоком. Минхо отдернул кулак, видя, как кожа на костяшках лопнула от удара, и кровь закапала на лед, прожигая в нем дыры, из которых тут же начинал сочиться пар с горьковатым запахом, напоминавшим грозу. Демон смотрел на свою израненную руку и чувствовал почти эйфорическое удовлетворение от того, что наконец-то сделал хоть что-то, что не было продиктовано законами. Он замахнулся снова, вкладывая во второй удар всю ту силу, которую так долго копил и которой никогда не давал выхода. На этот раз он целился выше, где трещина уходила в самую толщу льда, скрываясь в его мутной сердцевине. Его кулак, все еще сжатый, с разбитыми костяшками, с которых продолжала капать кровь, обрушился на стену, и звук, который издал лед, походил на стон, который издает раненое животное, понимающее, что смерть уже близко, но все еще надеющееся на чудо. Лед пошел волнами, и от центра удара во все стороны разбежалась сеть новых трещин, переплетающихся друг с другом в узор, напоминающий карту незнакомой страны. Минхо смотрел на него, чувствуя, как боль в руке становится сильнее, как она пульсирует в такт сердцу, и на губах появилась незнакомая улыбка, пугающая даже его самого. Он поднял руку для третьего удара, но в последний миг передумал, вместо кулака выбросив вперед когти, которые появились сами, без сознательного усилия. Они удлинились за долю секунды и заострились, превратившись в оружие. Демон вонзил их в трещину, ощущая, как лед сопротивляется, цепляется за само свое существование, не желая уступать, и рванул на себя, используя силу всего тела, вкладывая в это движение всю боль, ярость и отчаяние. Демон почувствовал, как один из когтей натыкается на что-то твердое и, не колеблясь, рванул дальше. Лед поддался с оглушительным треском, и в этом грохоте от стены откололся огромный кусок. Он рухнул на пол, ударившись о ледяную поверхность с такой силой, что от него во все стороны разлетелись осколки. Минхо стоял посреди всего этого и смотрел на темный провал в стене. Крылатый демон с умиротворенной улыбкой исчез. Пыль кружилась в воздухе, как снег, и в ее мерцании, почти танцевальном падении было что-то красивое и успокаивающее. Словно каждая снежинка, опускавшаяся на его израненные руки, была благословением, которое он не заслужил, но которое все равно получил. Он опустил взгляд на свои когти. Один из них сломался у самого основания, оставив после себя рваную, глубокую рану, из которой кровь текла не переставая, стекая по пальцам и капая на лед, где мгновенно замерзала, превращаясь в почти черные кристаллы, похожие на драгоценные камни. Минхо поднес руку к лицу, разглядывая обломок когтя, и вдруг рассмеялся. Демон смеялся над собой, над своей тысячелетней глупостью, законами, которые сам написал и которым поклонялся, над троном, на котором сидел, думая, что он повелитель этого мира, а на самом деле будучи его пленником. — Это... все... — хрипло прошептал король. — Неправильно! Последнее слово он уже выкрикнул, и крик вырвался из самой глубины его существа, где забилось сердце и где теперь клокотала ярость, которую он так долго подавлял. Он бросился на следующую стену, не разбирая дороги, перепрыгивая через ледяные глыбы, которые сам же только что обрушил. Его босые ступни ступали по острым осколкам, усеивавшим пол, и они впивались в кожу, вспарывая ее, оставляя порезы, из которых тут же начинала сочиться новая кровь. Она смешивалась с ледяной крошкой, с талой водой, с пылью, висевшей в воздухе, и замерзала на лету, отмечая его путь. Он достиг стены, где застыла демоница с длинными волосами и вонзил когти в лед над ее головой, вспарывая замерзшую поверхность. Лед разошелся в стороны двумя огромными пластами, которые рухнули на пол одновременно, подняв облако сверкающей пыли, и в этом облаке исчезли очертания. Минхо, не останавливаясь, уже повернулся и замахнулся для нового удара. — Я наказывал их за то, что сам боялся почувствовать! — прокричал демон. — Каждый раз, когда лед смыкался над их головами, я наказывал не их, а себя! Его когти обрушились на стену, где застыли две тени, разделенные всего несколькими миллиметрами льда. Минхо обрушил когти на лед между ними, целясь именно в этот зазор, в эту проклятую преграду, которую он сам создал своим приговором, и лед разлетелся вдребезги, не выдержав напора. Две тени исчезли одновременно, словно даже после смерти они не захотели расставаться и ушли вместе, в одну и ту же пустоту, держась за руки, которые наконец-то смогли соединиться. — Я смотрел, как они умирают, и завидовал им! — кричал Минхо, переходя к следующей стене. Его голос становился все громче, все отчаяннее, и каждое слово отдавалось в горле болью, но он не мог остановиться. — Завидовал их любви! Завидовал тому, что они хотя бы попробовали! Что они хотя бы шагнули в эту пропасть, зная, что их ждет на дне, зная, что я накажу их, зная, что лед сомкнется над их головами! А я... я стоял на краю и боялся! Я спрятался за законами, за этим проклятым льдом, за проклятым троном, потому что боялся снова потерять! Боялся снова пройти через ту боль! Жалкий, ничтожный трус! С этими словами он перешел к стене, где застыла совсем юная демоница. Король на мгновение замер перед ней, глядя в ее испуганное лицо, и воспоминание обрушилось на него с такой силой, что он покачнулся. Король вспомнил ее дрожащий, срывающийся голос. «Я не знала, что нельзя любить. Разве это запрещено?» И он, восседая на троне, глядя на нее сверху вниз, ответил тогда: «Запрещено. Приговор окончательный». Сейчас, стоя перед ее тенью, Минхо поднял израненную руку и коснулся ее ледяной щеки нежным жестом, совершенно не вязавшимся с тем разрушением, которое творилось вокруг. — Прости меня, маленькая, — прошептал он. — Ты заслужила, чтобы твое сердце билось, и чтобы кто-то держал тебя за руку, и ты училась летать не здесь, в этом склепе, а там, под настоящим небом. Я отнял у тебя все это, потому что был слеп. Но теперь... я возвращаю тебе свободу. Тебя еще можно спасти. Он надавил на лед и стена вокруг тени пошла трещинами, которые расходились от его пальцев кругами, как круги по воде от брошенного камня. Они становились глубже, оплетая фигуру как кокон, и в какой-то момент он просто рассыпался, превратившись в облако. Минхо отправил ее наружу, мысленно отдав собственной тьме приказ охранять ослабевшую демоницу, пока та не оправится, и отвести к возлюбленному, которого он тогда не успел поймать, потому что его вызвали в мир смертных. Его движения, только что резкие и яростные, стали более осознанными. Он больше не крушил лед вслепую, подчиняясь ярости, лишь освобождал тени одну за другой, отпуская их с миром. Иногда он шептал слова сожаления, которые должен был сказать столетия назад, но не сказал. Иногда касался льда ладонью, и тот рассыпался под его рукой, словно признавая его право на это запоздалое искупление. Когти, почти все сломанные, больше не служили ему, он работал голыми руками, ломая пальцы, но не чувствуя боли. Боль была где-то далеко, на периферии сознания, заглушенная тем, что происходило внутри него, той трансформацией, которая началась в момент первого удара сердца и теперь подходила к своей кульминации. Стены опустошались одна за другой. Тени исчезали, оставляя после себя только пустоту и сверкающую ледяную пыль, которая медленно оседала на пол, покрывая его толстым слоем, похожим на первый снег. Минхо шел сквозь эту пыль, как сквозь метель, и его фигура казалась порождением самой бури, которая пришла, чтобы уничтожить этот мир, но на самом деле спасала его. Наконец он достиг последней стены. Минхо остановился перед ней, чувствуя, как силы покидают его. Руки висели вдоль тела, израненные до такой степени, что он едва мог пошевелить пальцами. Крылья волочились по полу, перемазанные кровью и ледяной крошкой, и каждое движение отдавалось в них болью. Он рухнул на колени, потому, что ноги больше не держали его. Колени ударились о ледяной пол, усыпанный осколками, впившимися в кожу, но он не почувствовал этого. Все, что он чувствовал — это усталость, смешанная с опустошением и почти незнакомым ощущением... покоя. Он оглядел зал: стены, которые когда-то были неприступными, теперь зияли провалами. Тени исчезли. Лунные осколки погасли. Даже тьма, которая сочилась из трещин, застыла, превратившись в черный, неподвижный лед. Зал был мертв. Вой начался где-то глубоко внутри и поднимался вверх, разрывая горло, вырываясь наружу с такой силой, что ледяной свод дрогнул. Это был долгий, низкий звук, полный боли и скорби. Он выл, и горячие, соленые слезы текли по щекам, не долетая до поверхности, превращаясь в крошечные ледяные жемчужины, которые разлетались по залу. Он оплакивал Чосон, Хенджина, каждого демона, которого заморозил в этих стенах, тысячу лет одиночества и лжи. Тьма в дальнем углу зала начала сгущаться сама по себе. Холод вдруг отступил на несколько градусов, словно признавая чье-то превосходство. После появился пряный запах с нотками корицы, меда и чего-то острого, почти обжигающего. Он напоминал о жарких летних ночах, раскаленных крышах домов в человеческом мире, о дыхании спящего города и тех редких моментах, когда Минхо позволял себе выйти из этого зала и просто стоять на балконе их квартиры, глядя на звезды. Но сегодня в этом запахе была древняя грусть, которая таилась под сладостью фрукта, как таится боль под улыбкой того, кто привык скрывать свои истинные чувства. И Минхо, втягивая этот запах глубже, позволяя ему проникнуть в самую сердцевину своего существа, вдруг осознал: Феликс пришел не для того, чтобы комментировать разрушенные стены и сломанные когти. Не для того, чтобы рассказывать о своих очередных любовных похождениях или о новом ресторане в Сеуле. Он пришел, потому что знал, что этот разговор неизбежен. Феликс не произнес ни звука. Он просто стоял, прислонившись плечом к тому, что осталось от одной из колонн, и смотрел. Его хвост замедлил движение и наконец замер, повиснув в воздухе. Демон смотрел на брата, на его израненные руки, с которых все еще капала кровь, собираясь в лужицу у колен. На обломки когтей, разбросанные по всему залу, смешавшиеся с ледяной крошкой и осколками стен. На опустевшие стены, где больше не было ни одной тени, и замерзшие слезы, которые блестели на ледяном полу. Минхо заговорил первым, не поднимая головы, и сорванный, надтреснутый голос, едва слышный после долгого воя, который разнесся по залу и затих только несколько секунд назад, прозвучал глухо. — Ты знал. Феликс молчал, и его молчание было красноречивее любых оправданий, которые он мог бы придумать. Его лицо, обычно такое подвижное и живое, постоянно менявшее выражение от насмешливого до серьезного, сейчас было спокойным и неподвижным, как маска, вырезанная из драгоценного камня. Только глаза выдавали его. В них была целая вселенная: печаль, копившаяся столетиями, любовь, которая никогда не угасала, чувство вины, которое он носил в себе, как носят тяжелый груз, не имея возможности сбросить его, надежда, которая теплилась где-то глубоко и не давала ему сдаться, страх, который он испытывал сейчас, в этот самый момент, не зная, как брат отреагирует на правду. Минхо медленно поднял голову. Каждое движение давалось ему с трудом, словно невидимые цепи, которые держали его все эти столетия, все еще не желали отпускать, тянули обратно, в ледяную пустоту, в то состояние, где не было ни боли, ни радости, ни памяти. Его лицо, залитое слезами и кровью из рассеченной брови, обратилось к брату, и в этом лице Феликс увидел то, чего не видел никогда раньше. Не ледяного повелителя этого зала, который одним движением руки мог заморозить любого, кто осмелился нарушить его законы. А просто измученного, уставшего мужчину, прожившего тысячу лет во лжи и только сейчас начинающего осознавать правду. — Ты все знал, — повторил он громче, и теперь в его голосе появилось рычание, низкое и опасное. — О Чосоне. О Хенджине. О том, что я потерял его в прошлой жизни, которую Лилит стерла из моей памяти. О том, как он умер у меня на руках, глядя мне в глаза и улыбаясь своей мягкой, нежной улыбкой, хотя из его бока хлестала кровь, и он знал, что это конец, но все равно улыбался. «Я всегда забываю, что ты демон», вот что он сказал мне тогда, истекая кровью на моих руках, и эти слова... преследуют меня каждую секунду моего существования, даже когда я не помнил их сознанием. Он ударил себя кулаком в грудь и звук этого удара разнесся по залу, отражаясь от изуродованных стен и возвращаясь эхом. Грудь болела то ли от удара, то ли от сердца, которое все еще не могло привыкнуть к своему существованию, тогда как сто пятьдесят лет в этом не было необходимости. Костяшки, едва начавшие заживать после того, как он разбил их о лед, снова треснули, и кровь закапала на пол, но Минхо не обратил на это внимания. — Все эти годы, — продолжил он, дрогнув, но заставив себя говорить дальше. — Я не понимал, откуда эти слова. Я просыпался на этом проклятом троне и слышал их. Его тихий, слабеющий, но такой спокойный и умиротворенный голос. Я слышал эти слова, но не знал, кому они принадлежат. Я видел во сне размытое лицо, скрытое тенью, но не мог разглядеть его черты. Я знал, что потерял что-то важное, что-то, без чего все остальное теряет смысл, но не мог вспомнить, что именно. Лилит забрала у меня все, что имело значение. Все, ради чего стоило жить. Оставила только пустоту и этот проклятый холод, который я сам попросил ее оставить. Он начал подниматься с колен, опираясь на израненные руки, которые дрожали от напряжения и скользили по залитому кровью льду. Его тело, только что прошедшее через акт чудовищного разрушения, протестовало против каждого движения. Мышцы плеч горели, он чувствовал, как волокна, разорванные и снова сросшиеся благодаря демонической регенерации, пытаются восстановиться после того, что он с ними сделал. Спина ныла так сильно, что малейшее движение отдавалось в позвоночник болью, которая волнами расходилась по всему телу. Сломанные когти уже начинали отрастать, выталкивая обломки старых, и этот процесс сопровождался тихим, почти неслышным хрустом. Но он не останавливался. Он поднимался, потому что не мог говорить с братом о таких вещах, стоя на коленях. Этот разговор требовал, чтобы они стояли лицом к лицу, глядя друг другу в глаза. — Ты знал, что я рассыпался в метель, — продолжал Минхо, и его голос становился громче, яростнее с каждым словом, хотя в нем все еще слышалась непроходящая боль, которая теперь стала частью его навсегда. — Я стоял на обрыве над морем, прижимая к груди его безжизненное тело. Я призвал Лилит и попросил ее уничтожить в моей памяти его имя, голос, улыбку, прикосновения, его шепот по ночам, когда мы оставались одни в кабинете и весь мир переставал существовать. Он смотрел на свои руки, на то, как кожа срастается, не оставляя шрамов, и думал о том, что тело всегда знало, как исцеляться, но его душа такого умения была лишена. Ее нельзя было исцелить регенерацией. Ее можно было исцелить только правдой, которую он сейчас извлекал из себя, слово за словом, как осколки льда из открытой раны. — И она стерла, — продолжил он с такой горечью, что даже у Феликса, который знал эту историю наизусть, поджались губы. — Лилит выполнила мою просьбу. Все исчезло, стерлось, растворилось в пустоте. И он тоже. Его лицо, которое я увидел впервые, когда он потерял сознание от жара, а вуаль соскользнула. Его глаза, темные и глубокие, с искорками, которые загорались, когда он улыбался. Его мягкий и мелодичный голос, который я слышал каждое утро на советах и каждую ночь в нашем кабинете. Все исчезло. Все, что делало мою жизнь осмысленной, все, что давало мне силы продолжать существовать. Феликс слушал, не перебивая. Крылья перестали мерцать, превратившись в две застывшие тени за его спиной. Даже его кожа потускнела, стала почти матовой, словно внутренний огонь, который всегда горел в суккубе, потух под тяжестью этого разговора. Он знал эту историю от начала до конца, потому что был там, на обрыве, прятался за скалами, вжимаясь в холодный камень, и плакал, глядя на брата. Но слышать ее сейчас, из уст самого Минхо, было совершенно другим: как перечитывать старую книгу, которую знаешь наизусть, и вдруг находить в ней новые смыслы, которые раньше ускользали от внимания, потому что ты был слишком молод и глуп, чтобы заметить. — Я очнулся с чистой памятью и пустотой в груди, и прожил столетие, не понимая, кто я такой, зачем я здесь, почему я продолжаю существовать, если в этом существовании нет ни цели. Я замораживал нарушителей, потому что это было единственное, что я умел, единственное, что придавало моему существованию хоть какой-то смысл. Я смотрел в их глаза и не понимал, почему внутри меня что-то сжимается, почему сердце, которого у меня тогда не было, болит. Я думал, что это слабость, которую нужно подавить. Я подавлял ее снова и снова, замораживал, загонял вглубь, пока она не превратилась в тот самый лед, который ты видел на стенах и на троне. И с каждым новым приговором я становился все холоднее, все дальше от себя самого, все ближе к тому, чтобы превратиться в статую, сидящую на троне и глядящую. Ты смотрел на это и ничего не говорил. Феликс знал, что этот момент настанет. Знал, что ему придется ответить за свое молчание, что Минхо будет в ярости, будет обвинять, и он имел на это полное право. Но знать и пережить… разные вещи. И сейчас, стоя перед братом, видя его лицо, залитое слезами и кровью, слыша его голос, сорванный и хриплый от крика и от воя, суккуб чувствовал, как собственная решимость дает трещину. — Ты прав, — сказал он тихо, — Я знал. О Чосоне, о Хенджине, о том, как ты любил его, как он умер у тебя на руках, как ты рассыпался метелью, как Лилит стерла тебе память. Я знал все это сто пятьдесят лет. Ты спросишь, как я мог знать и молчать? С огромным трудом. Каждый день, прожитый с этой тайной, был для меня пыткой. Я, суккуб, существо, созданное из пламени и тьмы, я, который не может существовать без эмоций, чувств и человеческого тепла, носил в себе тайну, которая была холоднее всего льда в этом зале. Она жгла меня изнутри, но я не мог ее выпустить. Потому что Лилит велела мне молчать. Я был не вправе решать за тебя, когда тебе вспоминать. Если бы я рассказал тебе раньше, чем ты был готов, ты бы просто... не поверил. Феликс замолчал и его хвост снова ожил, качнувшись из стороны в сторону. Он оторвал плечо от колонны и сделал шаг вперед, сокращая расстояние. Его босые ступни ступали по ледяному полу, и там, где он проходил, лед начинал таять от самого его присутствия, от той жизненной силы, которую излучают суккубы. — Ты спрашиваешь, почему я не сказал тебе, — продолжил он увереннее, хотя в его голове все еще слышалась застарелая боль, которую он носил в себе годами. — Если бы я пришел к тебе сто лет назад и сказал: «Минхо, я должен тебе кое-что рассказать. Ты когда-то любил человека. Его звали Хенджин. Он был твоим советником, носил вуаль на лице, потому что его прокляла старая колдунья, когда он был ребенком. Ты полюбил его, и он полюбил тебя, несмотря на то, что ты демон. А потом он погиб, защищая тебя от кинжала, и ты, обезумев от горя, убил всех, кто был в тронном зале, и рассыпался метелью над обрывом. Лилит стерла тебе память по твоей собственной просьбе, но его душа переродилась снова. Он жив, хен. Он здесь. И ты можешь найти его, если захочешь». Если бы я сказал тебе это тогда, что бы ты сделал? Минхо молчал. Его кулаки, сжатые до этого с такой силой, что обломки когтей впивались в ладони, начали медленно разжиматься. Феликс не дал ему времени на размышления, продолжив говорить, и его голос звучал все громче, словно он тоже наконец-то освобождался от груза, который давил на него десятилетиями. — Ты бы посмотрел на меня, — горько сказал суккуб, — своими ледяными глазами, и сказал мне: «Демоны не любят, Феликс. Ты все выдумываешь, ты всегда был склонен к фантазиям и преувеличениям. Я не мог полюбить человека. Я не мог рассыпаться в метель от горя, это противоречит всем законам нашей природы. Убирайся из моего зала и не возвращайся, пока не научишься уважать порядок, который я здесь установил». И ты бы выгнал меня так же, как выгонял много раз до этого, когда я пытался растопить этот проклятый лед своим присутствием. И я бы ушел. Вернулся бы снова через неделю, через месяц, через год, потому что я всегда возвращался, Минхо, я никогда не переставал возвращаться. Но ты бы не поверил. И это не твоя вина, это вина того льда, который ты сам создал, чтобы защитить себя от боли. Лед был твоим щитом, но он же был и твоей тюрьмой. И чтобы пробить его, нужно было не мое слово, а твое собственное сердце, которое должно было забиться снова. Феликс подошел вплотную к брату, и Минхо мог видеть, как в багровых глазах отражается его собственное лицо. — Ты думаешь, я не хотел сказать тебе? — спросил суккуб дрогнувшим голосом, но продолжил, не отводя взгляда. — Ты думаешь, я не мечтал об этом каждый день? Я смотрел на тебя, сидящего на этом троне, такого холодного, такого одинокого, такого... потерянного, и каждое слово правды жгло мне язык. Я хотел кричать. Хотел схватить тебя за плечи и трясти, пока из тебя не вытрясется вся эта ледяная броня. Хотел рассказать тебе о том, как он выглядит в этой жизни, чем он занимается, как он танцует, как он смеется, как он все еще, даже не помня тебя, ищет кого-то, кто заполнит пустоту в его сердце. Но я знал: ты не был готов услышать правду, потому что правда разрушила бы тебя. А если бы ты поверил, но не вспомнил... это было бы еще хуже. Феликс поднял руку и положил ее на плечо брата. — Ты бы искал его, не чувствуя. Пытался заново построить то, что у вас было, по моим рассказам. «У него темные глаза, хен, почти черные, но когда он улыбается, в них загораются искорки. И еще у него пухлые губы, которые он часто прикусывает, когда нервничает». Ты бы искал его по этим приметам, как ищут потерянную вещь по списку характеристик. Но любовь не определяется цветом глаз. Любовь рождается здесь, — он коснулся своей груди, там, где билось сердце, — и растет, расцветает, становится сильнее с каждым днем, проведенным вместе. Ты не смог бы полюбить его заново по инструкции. Это была бы тень любви, бледная копия того, что вы пережили вместе в Чосоне. Вы оба заслуживали большего. Минхо закрыл глаза. Слезы, которые он, казалось, уже выплакал до конца, снова начали собираться под веками, горячие и соленые, и он не пытался их сдержать. — Ты должен был вспомнить сам, — мягко продолжал Феликс, — иначе это не имело бы смысла. Я знал это. Лилит знала это, когда велела мне хранить тайну. Она сказала мне тогда, после того как ты рассыпался метелью и вернулся в этот зал уже пустым: «Твой брат попросил о забвении, и я даровала его. Но кто-то должен помнить. Кто-то должен хранить эту историю, пока он не будет готов услышать ее снова. И ты будешь этим хранителем. Ты будешь помнить все и ждать, пока его сердце не забьется снова. И когда это случится, ты будешь рядом». Я не понимал тогда, почему она выбрала меня. Я был самым младшим, легкомысленным, самым... несерьезным из всех ее детей. Я не был создан для того, чтобы хранить тайны, но она выбрала меня. И теперь я понимаю почему. Потому что я был единственным, кто никогда не переставал любить тебя, Минхо. Даже когда ты замораживал невинных и выгонял меня из этого зала. Я всегда возвращался. Потому что ты мой брат, и я люблю тебя. Минхо медленно открыл глаза и посмотрел на его лицо, мокрое от слез, которые Феликс даже не пытался скрывать, дрожащие губы, на его крылья, которые снова начали мерцать, возвращая себе жизненную силу. — Ты все равно должен был сказать мне, — прошептал король уже без гнева и обвинения. Только тихая, смиренная констатация факта, будто он признавал, что в этой истории нет правых и виноватых, есть только два брата, которые оба пытались защитить друг друга, как умели. — Возможно, — согласился Феликс, и на его губах мелькнула слабая, едва заметная улыбка. — Но тогда бы ты не разнес этот зал в щепки, а это зрелище, признаться, было одним из самых впечатляющих за всю мою жизнь. Я стоял там, в темноте, и аплодировал. Тихонько, чтобы ты не услышал. А когда ты начал выть, я... я плакал вместе с тобой. Потому что это была та боль, которую ты носил в себе столько лет, и ты наконец-то выпустил ее наружу. Он помолчал, глядя на разрушенные стены, на пустоту, которая осталась на месте теней, на лужи замерзшей тьмы, которые больше не пытались расползтись дальше. — Ты освободил их, хен, — сказал он тихо. — Всех, кого заморозил за эти столетия. Я видел, как они уходили туда, куда мы все когда-нибудь уйдем. И они уходили с миром. Ты дал им это. После всего, что ты сделал, ты дал им покой. Минхо опустил голову, чувствуя, как слезы снова начинают катиться по его щекам. Он поднял израненную руку и положил ее поверх ладони Феликса, все еще лежащей на его плече. Их пальцы переплелись и в этом простом, почти детском жесте было больше смысла, чем в любых словах. — Я люблю тебя, — сказал Феликс, и эти слова, простые и древние, как сама вселенная, повисли в воздухе, наполняя разрушенный зал теплом. — Я всегда тебя любил. Даже когда ты был невыносимым. Я знал, что где-то там, под этим льдом, все еще живет мой старший брат. Ты вернулся ко мне. Я скучал по тебе, хен. Минхо притянул Феликса к себе и обнял его крепко, по-настоящему, как не обнимал никого за всю свою жизнь. Его израненные руки сомкнулись на чужой спине, и он почувствовал, как теплые ладони ложатся ему на спину в ответ. Крылья суккуба обернулись вокруг них обоих, создавая кокон, и в нем было такое тепло, которого король никогда раньше не чувствовал, но в котором так нуждался все эти столетия. Лед на полу вокруг них таял, превращаясь в воду, которая растекалась в стороны, смешиваясь с кровью. Лунные осколки, те немногие, что еще уцелели после разрушения, начали снова светиться, наполняя зал мягким серебристым сиянием. Тьма испарялась, превращаясь в легкую дымку, поднимаясь к своду, и растворялась там без следа. Наконец они отстранились друг от друга. Феликс вытер слезы со своих щек и улыбнулся. — У тебя все еще изранены руки, — заметил он, беря ладони в свои и осматривая их. — И когти сломаны. Ты вообще понимаешь, что мог лишиться их навсегда, если бы продолжил в том же духе? Демоническая регенерация, конечно, творит чудеса, но даже у нее есть пределы. А ты, кажется, решил проверить, где эти пределы находятся. Он провел своими теплыми пальцами по израненным костяшкам брата, и там, где он касался, кожа начинала заживать быстрее, а боль отступала. Суккубы не умели исцелять так, как это делали ангелы или духи-хранители, но они могли делиться своей жизненной силой. И сейчас Феликс щедро делился ею, вкладывая в каждое прикосновение всю свою любовь, всю надежду на то, что теперь, после этого разговора, все изменится. — Я должен вернуться к нему, — сказал Минхо. — Но я даже не знаю, захочет ли он быть со мной. Может быть, он решит, что это слишком. Что я слишком... демон. Феликс закончил осматривать его и, удовлетворенный результатом, отпустил. — Ты идиот, — сказал он ласково. — Ты слышал, что он говорил тебе? Он сказал: «Я хочу, чтобы ты был рядом. Я не хочу встречаться с Сокмином. Я хочу быть с тобой». По-моему, это довольно недвусмысленное заявление, хен. Если после этого ты все еще сомневаешься, то я даже не знаю, что тебе еще нужно. Чтобы он написал это на бумаге и заверил у нотариуса? Минхо издал слабый, едва слышный звук, который мог сойти за смех, если бы не был полон слез. Он посмотрел на свои руки, теперь почти исцеленные, с новыми когтями, которые уже начали отрастать, пока еще короткие, но крепкие и острые. Потом перевел взгляд на трон, все еще покрытый льдом, но уже не таким толстым. — Мне нужно кое-что сделать, прежде чем я вернусь к нему, — сказал он, и Феликс, проследив за его взглядом, кивнул. — Я знаю. Я подожду здесь. Минхо подошел к трону. Каждый шаг давался ему легче, чем предыдущий, то ли благодаря исцелению Феликса, то ли благодаря тому, что груз, который он нес на своих плечах, наконец-то начал спадать. Он остановился перед троном, глядя на строки законов, которые написал своей кровью тысячу лет назад. Они все еще пульсировали под ледяной коркой, но их пульсация стала слабее, словно они чувствовали, что их время подходит к концу. Король поднял руку и коснулся строк. Он провел когтями по буквам и лед треснул, осыпался на пол, открывая черный камень. — Хватит, — твердо произнес Минхо. — Законы, которые я написал, больше не имеют силы. Этот зал больше не будет тюрьмой для тех, кто осмелился любить. И я... я больше не буду прятаться за холодом. Одним движением когтей он перечеркнул все. Лед треснул, камень крошился, кровь, замерзшая столетия назад, хлынула потоком. Трон вздрогнул, будто само его основание почувствовало, что эпоха законов закончилась. А потом, медленно и величественно, начал трескаться. Минхо отступил на шаг, глядя на это, и не чувствовал ни сожаления, ни страха. Только надежду на то, что теперь, после всего, он наконец-то сможет быть с тем, кого любит. Феликс, стоявший у подножия, наблюдал за происходящим с улыбкой. Его хвост снова двигался, на этот раз энергично, почти весело, а крылья сияли ровным золотистым светом. Когда трон окончательно рассыпался, превратившись в груду черных камней и осколков, суккуб подошел ближе и встал рядом с братом. — Впечатляюще, — сказал он. — Теперь тут можно сделать что-нибудь поуютнее. Диван, например. Или гамак. Представляешь гамак в ледяном зале? Было бы очень стильно. И камин. Определенно камин. Я помогу тебе с дизайном. И можешь не благодарить. Минхо повернулся к нему, и на его губах появилась улыбка. Слабая, едва заметная, но настоящая. — Спасибо, — сказал он. — За все. За то, что ждал и верил. За то, что был рядом, даже когда я не знал об этом. За то, что ты мой брат. Феликс отмахнулся, делая вид, что это сущие пустяки, но его глаза сияли. — На то я и младший брат, — ответил он. — Ладно, мне пора. Твой человек спит и, наверное, уже начал ворочаться и что-то бормотать во сне. Обычно он бормочет твое имя, если ты не знал. Очень трогательно, кстати. «Минхо, не уходи», «Минхо, я люблю тебя», «Минхо, почему ты съел последний кусок пиццы». Ну, последнее, возможно, мне приснилось. Король покачал головой, но улыбка не исчезла с его губ. — Ты невозможен. Феликс хмыкнул, отступил на шаг, и края его фигуры начали размываться. Огромные перепончатые крылья, которые только что сияли ровным золотистым светом, стали полупрозрачными и сквозь них уже можно было разглядеть очертания разрушенных стен и груду черных камней. — Я ухожу, — произнес Феликс, и его голос, все еще теплый, но уже далекий, словно доносящийся из другого конца длинного коридора, разнесся по залу, мягко отражаясь от стен. Минхо смотрел на это и думал о том, сколько же сил потребовалось его брату, чтобы хранить эту тайну. Сто пятьдесят лет одиночества, потому что разделить ее было не с кем. Сто пятьдесят лет притворства, потому что приходилось улыбаться и болтать о пустяках, когда внутри все кричало от боли. — Спасибо, — мягко произнес король. Феликс замер. Он явно не ожидал этого слова, не от Минхо и не после всего, что было сказано и сделано. За тысячу лет старший брат ни разу не поблагодарил его. «Спасибо» не было частью их словаря, их отношения строились на других вещах: на молчаливом понимании, беззлобных перепалках, на том, что Феликс говорил, а Минхо делал вид, что не слушает, хотя на самом деле слушал всегда. И сейчас, услышав это слово, суккуб на мгновение потерял дар речи, а с ним такое случалось редко, почти никогда. — Ого, — произнес он наконец, и его губы, все еще видимые в темноте, растянулись в теплой, искренней улыбке. — Ты сказал «спасибо». Ты, король демонов, существо, которое за тысячу лет ни разу никого не поблагодарило, ты сказал мне «спасибо». Я должен запомнить этот день. Буду отмечать его как праздник. «День, когда Минхо научился благодарить». Буду печь пирог и приглашать гостей. — Я начинаю, — ответил Минхо устало, но в его голосе не было ни раздражения, ни желания защититься. — Может быть, когда-нибудь я даже научусь говорить о своих чувствах вслух, а не прятать их за льдом и законами. Но не требуй от меня слишком многого сразу. Я только учусь. Феликс рассмеялся, и его смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, разнесся по залу. — Я рад, что ты наконец плачешь, — сказал он. — Значит, ты все еще можешь чувствовать. Все, через что ты прошел, привело тебя сюда, к этому выбору. И ты сделал правильный выбор, хен. Ты выбрал любовь. Тьма, в которой растворялся Феликс, начала рассеиваться, как утренний туман, и на полу остался только слабый, переливающийся след, будто кто-то рассыпал звездную пыль на том месте, где только что стоял суккуб. — И, Минхо... — голос Феликса прозвучал совсем тихо, как дуновение ветра. — Он ждал тебя. В одной жизни Хенджин был художником и рисовал только магнолии, ничего больше, хотя сам не понимал почему. В другой странствующим музыкантом, и в его мелодиях всегда звучала одна и та же нота, грустная и прекрасная, как воспоминание о том, чего он не мог вспомнить. В третьей простым рабочим, который выращивал рис и каждую ночь выходил в поле смотреть на звезды, словно искал там что-то, что потерял. Его душа выбирает тебя снова и снова, жизнь за жизнью.

***

Глаза Минхо открылись. Это было резкое, почти судорожное пробуждение, будто кто-то выдернул его из глубины пространства, где он только что был, и швырнул обратно в реальность. Зрачки, расширенные до предела, метались по сторонам, не узнавая обстановку, не понимая, где он находится. В них еще плескался отголосок того, что он только что пережил: лед, трещины, тени, которые он освобождал одну за другой, вой, который рвал его горло, разговор с Феликсом, длившийся, казалось, целую вечность, строки законов, перечеркнутые когтями, и трон, рассыпавшийся на куски. Сердце колотилось в горле быстро и гулко, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять: он вернулся. Он в гостевой спальне дома Чанбина и Юны. Минхо моргнул, фокусируя взгляд на потолке, а потом медленно опустил его, почти боясь того, что может увидеть. Хенджин спал. Его лицо, расслабленное и безмятежное, было так близко, что демон мог разглядеть каждую ресничку. Губы, чуть приоткрытые, были все еще припухшими после ночных поцелуев, и демон, глядя на них, вспомнил, какими они были на вкус. На шее темнели следы, уже начав превращаться в синяки. На плече виднелся полукруг от укуса и Минхо, глядя на него, почувствовал, как внутри что-то сжимается от гордости, нежности и сожаления. Он оставил на нем метку, даже не спросив разрешения. Но Хенджин, кажется, не возражал, наоборот, выгибался навстречу и просил еще. Его дыхание касалось кожи, и каждый выдох был как крошечное напоминание о том, что его возлюбленный жив. Демон смотрел на него, помня, как держал его на руках — безжизненного, холодного, с раной в боку, из которой сочилась горячая кровь, пропитывая королевское одеяние и капая на каменный пол. Его бледное, но умиротворенное лицо с легкой, почти незаметной улыбкой на губах. Последние слова и метель, в которую он рассыпался. И вот теперь этот же человек лежал на нем. Теплый, живой, с бьющимся сердцем. Минхо чувствовал его биение, ритмичное и успокаивающее, как прибой. С дыханием, которое щекотало его, поднимая и опуская грудную клетку. С пальцами, которые даже во сне сжимали его плечо, отказываясь отпускать. С губами, которые чуть шевелились, будто Хенджин разговаривал с кем-то во сне, и демон мог поклясться, что одним из слов, сорвавшихся с этих губ, было его имя. Минхо осторожно поднял руку, боясь разбудить и нарушить этот хрупкий, совершенный момент. Его пальцы все еще хранили прохладу, но это была уже не та ледяная стужа тронного зала. Теперь они были просто прохладными, и когда он коснулся щеки Хенджина, тот не вздрогнул. Вместо этого он чуть наклонил голову, прижимаясь к прикосновению, как кот, который трется о ладонь хозяина. Минхо провел большим пальцем по его скуле и почувствовал, как сердце сжимается от нежности, такой острой и всепоглощающей. Парень во сне чуть нахмурился. Его губы шевельнулись, и он пробормотал что-то неразборчивое, но не проснулся, только придвинулся ближе. Демон, сам того не осознавая, улыбнулся слабой, едва заметной улыбкой. Он медленно наклонился и коснулся губами его лба. Поцелуй был легким, почти невесомым, как крыло бабочки, но Минхо задержался так на несколько долгих секунд, чувствуя, как тепло кожи передается ему через этот простой, почти целомудренный жест. Потом он поцеловал веки и ощутил, как ресницы дрожат под губами, а тонкая кожа век подрагивает в ответ на прикосновение. Переносицу, где проступала едва заметная голубая венка. Скулы, проводя губами по выступающим косточкам и чувствуя, как они постепенно теплеют под прикосновениями. Ямку под нижней губой, которой он так любил касаться пальцем, когда они сидели в кабинете и разговаривали. Он целовал это лицо так, словно хотел выжечь в своей памяти живой, теплый образ, взамен того из Чосона, где Хенджин был безжизненным и бледным, с кровью на губах и застывшими стекленеющими глазами. Его губы двигались медленно, нежно, оставляя на коже прохладные следы, которые тут же согревались от тепла, и в этом контрасте было что-то глубоко правильное, что-то, что делало их такими, какие они есть. Хенджин просыпался не сразу, но его тело уже реагировало на прикосновения, опережая сознание. Дыхание стало чаще, глубже, как будто легкие пытались вобрать в себя больше воздуха, чтобы справиться с нарастающим внутри теплом. Потом веки вздрогнули, ресницы затрепетали, и из горла вырвался тихий, сонный звук такой хриплый и беззащитный, что демон прикусил губу. — Минхо...? — голос прозвучал едва разборчиво, но свое имя демон расслышал. Он не ответил словами. Вместо этого он наклонился и поцеловал его в губы с той нежностью, которая копилась десятилетиями, пережила Чосон, метель, забвение и возвращение памяти, и которой он наконец-то позволил вырваться наружу. Хенджин замер на долю секунды, его спутанное сном сознание пыталось осознать, что происходит, почему его будят поцелуями, почему губы Минхо, такие знакомые после ночи, проведенной вместе, сейчас ощущаются иначе, а потом он ответил. Его губы раскрылись навстречу, и рука, лежавшая на плече демона, скользнула к затылку, запутываясь пальцами в волосах. Когда они наконец оторвались друг от друга, брюнет посмотрел на него затуманенным взглядом. Его щеки раскраснелись, губы припухли еще больше, глаза блестели и в этом взгляде было столько всего, что демон на мгновение забыл обо всем. — Ты... ты целовал меня, пока я спал? — спросил Хенджин тихо. — Да, — ответил демон невозмутимо, но в его черных глазах, в этой бездонной глубине, которая когда-то пугала, а теперь стала самым родным местом в мире, плясали искорки. — Все лицо? — уточнил Хван, и его губы дернулись в слабой, еще сонной улыбке. — Все лицо, — подтвердил Минхо. — Я ничего не пропустил. Хенджин моргнул, переваривая эту информацию, и его рука, все еще лежащая на затылке демона, чуть сжалась, притягивая его ближе. Он чувствовал, как прохладные пальцы скользят по его спине почти лениво, очерчивая каждый позвонок, задерживаясь на пояснице, спускаясь ниже и снова поднимаясь вверх. От этих прикосновений по телу бежали мурашки, и сон окончательно отступал. — Зачем? — спросил он почти шепотом. Демон посмотрел на него долгим, глубоким взглядом, в котором было все: боль от потери, радость от обретения, страх снова потерять и решимость бороться до конца. В его черных глазах Хенджин увидел уязвимость, которую демон так тщательно скрывал за маской холода и невозмутимости. — Потому что я люблю тебя, — сказал Минхо, и эти слова, простые и древние, как сам мир, наполнили комнату теплом, которого не мог дать ни один солнечный луч. Хенджин замер. Он слышал эти слова ночью в полусне, когда они оба были пьяны друг от друга, и каждое прикосновение казалось откровением. Но сейчас это было другое. Сейчас это было сказано при свете дня, тихо и спокойно. — Скажи это еще раз, — прошептал Хенджин, и его голос дрогнул, потому что он все еще не мог поверить, боялся, что это сон. Что он сейчас проснется один в своей холодной постели, а Минхо снова будет лежать на диване с энциклопедией в руках и делать вид, что между ними ничего нет. Большой палец скользнул по скуле, стирая невидимую слезинку, которая все-таки скатилась. — Я люблю тебя, — повторил он, и его голос прозвучал так, словно он давал клятву. — Еще, — потребовал Хван, и теперь его губы уже растягивались в улыбке, которую Минхо видел в своих снах все эти годы. — Я люблю тебя, Хенджин, — сказал демон. — Еще, — прошептал парень, не сдерживая слез. — Я люблю тебя, — произнес Минхо, и на его губах появилась почти незаметная улыбка. — Я люблю тебя так, как не любил никого за всю свою жизнь. Я люблю тебя так, что это разрушило мой мир и построило новый. Я люблю тебя так, что мое сердце забилось в груди, и оно бьется только для тебя. Я люблю тебя, Хенджин. Я люблю тебя сейчас, и я буду любить тебя всегда, даже когда ты состаришься, твои волосы станут белыми как снег, даже когда... даже когда ты уйдешь туда, куда я не смогу за тобой последовать. Хенджин больше не спрашивал. Слова, которые он услышал, все еще звучали в голове, но теперь они отступали на второй план, уступая место тому, что было сильнее слов. Он наклонился первым, сокращая то крошечное расстояние, которое еще оставалось между их лицами, и поцеловал Минхо сам. Глубоко, жадно, но при этом с той же ошеломляющей, пронзительной нежностью, которую только что чувствовал в его поцелуях. Их губы встретились, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Осталось только тепло его рта, влажный бархат языка, который скользнул по нижней губе Минхо, прося разрешения, и получил без промедления. Хенджин целовал его так, словно пытался вдохнуть в себя саму сущность, запомнить эту манящую прохладу, которая была свойственна только демону и которая теперь казалась ему самой родной вещью во вселенной. Пальцы Хвана сжались в волосах не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать, как Минхо на мгновение замер, как из горла вырвался тихий, почти неслышный звук, и это осознание собственной власти над ним, над существом, которое могло одним движением руки уничтожить целый мир, но сейчас дрожало от его прикосновений, ударило в голову сильнее любого алкоголя. Минхо перевернул его на спину. Это произошло одним движением, настолько быстрым и плавным, что Хенджин даже не успел осознать, как оказался на смятых простынях, все еще хранивших запах их ночной близости. Демон навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы, и его распущенные волосы упали вперед. Хван смотрел на него снизу вверх, и дыхание перехватывало от того, что он видел. Минхо выглядел почти нереально. Бледная, словно фарфоровая, кожа, по которой утренний свет скользил, не задерживаясь, была слишком совершенной, чтобы быть человеческой. Четкие линии скул, как грани драгоценного камня, ограненного мастером, который знал свое ремесло. Темные брови, изогнутые в том выражении, которое Хенджин когда-то принимал за холодность, а теперь узнавал как сосредоточенную, почти благоговейную нежность. И черные глаза смотрели на него с такой неприкрытой, обнаженной любовью, что у Хенджина защипало в глазах. Хван потянулся вверх и коснулся лица кончиками пальцев, едва ощутимо, словно прикасался к святыне. Он провел подушечками по его скуле и осознал, что демон, существо, которое столетиями не имело сердца, теперь чувствует, волнуется и дрожит от его прикосновений так же, как он сам дрожит от прикосновений. — Ты красивый, — хрипло прошептал Хенджин с таким восхищением, что демон на мгновение замер, не зная, как реагировать. За тысячу лет ему говорили многое: боялись, проклинали, ненавидели, пытались льстить, чтобы избежать наказания. Но никто и никогда, даже Феликс с его вечными подколками, даже те, кто пытался соблазнить его в прошлом, не говорил ему этих слов так. — Ты даже не представляешь, — отозвался Минхо низким бархатистым шепотом, проникая в самую сердцевину существа Хенджина, заставляя его выгнуться навстречу, прижимаясь всем телом к прохладной коже демона, — как долго я этого ждал. Он наклонился ниже, и пряди его волос скользнули по плечам Хенджина, чувствительной коже на шее, оставляя за собой дорожку из щекочущих прикосновений, от которых по телу побежали мурашки. Его губы оказались у самого уха парня так близко, что тот чувствовал каждое слово не столько слухом, сколько кожей, вибрацией, проходящей от сердца до того места глубоко внутри, которое уже начинало пульсировать в предвкушении. — Как долго я этого хотел, даже не подозревая, — прошептал демон, касаясь губами мочки, проводя по ней языком, чувствуя, как Хенджин вздрагивает и задерживает дыхание. — Ты сказал «Я всегда забываю, что ты демон». Я не знал, почему эти слова причиняют мне боль. Но теперь знаю. Хенджин не понимал, о чем он говорит, даже если в груди что-то смутно зашевелилось. Где-то глубоко внутри, на том уровне, который был древнее самой человеческой природы, что-то откликалось на эти слова. — Покажи мне, — прошептал парень. — Я хочу чувствовать тебя. Минхо не заставил просить дважды, не после всего, что он пережил за те часы, что был в другом мире. Его губы снова нашли чужие, и этот поцелуй был глубоким, требовательным, полным всепоглощающей страсти, которая пережила смерть и забвение, и теперь, наконец-то освобожденная, хлынула наружу, как река, прорвавшая плотину. Его язык проник в рот и провел по небу, по краю зубов, чувствуя их гладкость, а потом скользнул глубже, сплетаясь с его языком в медленном движении. Хенджин отвечал с той же отчаянной, почти болезненной жадностью: он прикусывал губы, зализывал место укуса и всхлипывал, когда демон делал что-то особенно невыносимое своим языком. Его руки скользили по спине, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей при каждом движении, и почувствовал, как Минхо вздрагивает от этого прикосновения, прежде чем снова припадает к губам с еще большей страстью. Пальцы Хвана скользнули к пояснице, к ямочкам над ягодицами, к тому месту, где кожа была особенно чувствительной, и демон тихо, низко застонал. Этот звук, сорвавшийся с его губ, отозвался в паху горячей волной. Минхо оторвался от него нехотя, с сдавленным стоном, словно каждое мгновение без поцелуя причиняло ему физическую боль, и начал прокладывать дорожку из них вниз. Мучительно медленно, с неторопливостью, которая была свойственна ему во всем, что он делал этим утром, будто давал себе обещание не упустить ни одного мгновения этой близости. Он поцеловал его под подбородком и задержался там, чувствуя, как лихорадочно бьется пульс Хенджина. Этот стук был живым, и демон, закрыв на мгновение глаза, просто слушал его, впитывал в себя, позволял ритму заполнить ту пустоту, которая была в его груди. Хван замер под ним, и ощущение уязвимости, полного доверия было настолько острым, что на глазах снова выступили слезы. Он не пытался их скрыть, позволяя им течь по вискам и впитываться в подушку, потому что с Минхо не нужно было прятаться. Демон двинулся ниже и остановился надолго, потому что шея Хенджина была его личной слабостью, любимым местом на теле этого человека. Длинная, изящная, она всегда притягивала его взгляд и в этой жизни, и в прошлой, когда он смотрел на своего советника, сидящего за документами и склонившего голову над свитком. Минхо провел языком по жилке, чувствуя, как парень запрокидывает голову назад, подставляя горло, отдавая себя полностью и безоговорочно. Он поцеловал кадык и ощутил, как тот дергается под его губами. Демон прикусил кожу над ключицей и тут же зализал место укуса, успокаивая ноющую боль прохладой своего языка. — Ты пахнешь... — прошептал он, не договаривая, и его голос прозвучал глухо, потому что губы все еще были прижаты к коже. — Чем? — несдержанно выдохнул Хван. — Домом, — ответил Минхо, и в этом слове было столько всего: столетия одиночества, холод ледяного зала, тоска по чему-то, чего он не мог назвать, что Хенджин всхлипнул, прижимая его голову к своей груди, словно хотел, чтобы демон услышал. Сердце, которое он когда-то держал в своих руках, чувствуя, как оно останавливается, билось снова. Для него. Сжав парня в своих объятиях, демон поцеловал ключицы, проводя языком по выступающим косточкам. Хенджин вздрагивал от каждого прикосновения, потому что кожа была чувствительной, а после ночных укусов и поцелуев особенно. Минхо знал это. Он помнил каждую отметину, которую оставил на этом теле, и теперь находил их одну за другой. Демон целовал каждое ребро и считал их губами: одно, второе, третье, четвертое... Парень стонал, извиваясь под ним, потому что это было почти невыносимо, эта медленная ласка, ощущение губ, которые словно знали его тело лучше, чем он сам. — Не останавливайся, — Хенджин прошептал так жалобно, что Минхо почувствовал, как собственный член, уже давно твердый, пульсирует от желания. Он спустился ниже, целуя внутреннюю сторону бедра, где кожа была самой тонкой и чувствительной, где проступали голубые венки и каждое прикосновение отдавалось в паху новой вспышкой жара. Брюнет застонал и беззастенчиво раздвинул ноги, потому что стеснение умерло где-то между их первым поцелуем прошлой ночью и этим моментом. Он приблизился к паху и Хенджин замер, задержав дыхание, ожидая, что сейчас демон сделает то, чего так отчаянно хотелось. Но Минхо отстранился и поцеловал другое бедро, оставляя на нем влажный след, который тут же начал остывать, создавая еще одно ощущение, которое заставляло его скулить и подаваться бедрами навстречу. — Пожалуйста, — прошептал он, начав тихо хныкать. — Минхо, пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — спросил демон, поднимая голову и глядя на него черными глазами, в которых плясали то ли насмешливые, то ли нежные искорки, то ли и то, и другое одновременно. Его губы припухли от поцелуев, волосы рассыпались по плечам, и в утреннем свете он выглядел как прекрасное существо из древнего мифа, принадлежащее только ему. — Пожалуйста... возьми меня в рот, — выдохнул Хенджин, чувствуя, как его щеки заливает румянец. Он не привык просить о таких вещах вслух, но с Минхо хотелось быть открытым до конца. Демон улыбнулся понимающей улыбкой, от которой у Хвана всегда подкашивались колени, и наклонил голову. Хенджин застонал, чувствуя, как бедра начинают дрожать еще до того, как Минхо прикоснулся к нему губами. Демон провел пальцем по следу стекающей капли смазки, собирая влагу на подушечку, глядя Хенджину прямо в глаза. Парень смотрел, не в силах отвести взгляд, как Минхо облизывает ее и это зрелище было настолько эротичным, что он почувствовал, как безбожно потек. — Ты на вкус как... — начал Минхо, но остановился, подбирая слово. — Как? — выдохнул Хенджин. — Как море, — задумчиво ответил демон. — Соленый, свежий. Я помню этот вкус. Первый контакт был прохладным и этот контраст между жаром члена и прохладой языка создал ощущение, которое он не мог описать словами. Хван громко всхлипнул, выгибаясь, а пальцы, которые до этого сжимали простыни, снова запутались в чужих волосах, притягивая ближе, хотя ближе уже было невозможно. Минхо медленно обвел языком головку, собирая влагу, которая продолжала сочиться из уретры. Нежно поцеловал головку, прекрасно видя, как мышцы живота сокращаются в предвкушении чего-то большего. Он обвел чувствительное место под ней, чувствуя, как Хенджин дергается под ним, а потом добрался до уздечки. Это было самое чувствительное место, и Минхо знал это с прошлой ночи, когда впервые исследовал его тело и запомнил каждую реакцию. Знал, может быть, даже из прошлой жизни, где они впервые были вместе в кабинете дворца, и где парень, тогда еще носивший вуаль и скрывавший лицо, точно так же всхлипывал и дрожал под его прикосновениями. Он слегка надавил и Хенджин издал жалобный, животный звук. — О боже... Минхо... — простонал он, и его пальцы сжались в волосах демона сильнее, хотя он старался не сделать ему больно. Минхо постукивал кончиком языка, обводил вокруг нее крошечные круги, проводил по ней всей плоскостью, создавая широкое, влажное давление, которое заставляло подаваться бедрами навстречу. Он мягко, едва касаясь, провел по ней губами, и Хенджин всхлипнул, до крови закусив губу, чтобы не стонать в голос. Но Минхо не позволил ему прятаться. Он поднял голову и сказал тихо, с непоколебимой властностью, которая была ему свойственна даже в самые нежные моменты. — Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что ты чувствуешь. Каждый звук, все твои вздохи и стоны. Они мои. Ты мой. Хенджин разомкнул губы, и из его горла вырвался сдавленный стон, один из многих, которые ему предстояло издать этим утром. Минхо, удовлетворенный, снова опустил голову и взял член в рот почти до самого основания. Хван беззвучно закричал, потому что ощущение было слишком сильным: его член погрузился в прохладную, влажную глубину рта, и демон начал размеренно посасывать, создавая вакуум. Одной рукой он удерживал бедро, не давая любовнику толкаться вверх, и это была сладкая, мучительная пытка. Пальцы другой коснулись сжатого колечка мышц, и Хенджин застонал, чувствуя, как жаждет этого. Первый начал проникать внутрь мучительно медленно. Минхо не торопился, даже сейчас, когда собственный член ныл от желания. Когда он вообще успел смазать их? — Ты такой тугой, — прошептал демон, на мгновение отрываясь от ласки и глядя на него снизу вверх. — Даже после всего, что мы делали. Ты все еще сжимаешься вокруг моего пальца так, словно хочешь удержать меня внутри навсегда. — Я хочу, — всхлипнул Хенджин, не стесняясь своей откровенности и голоса, срывающегося на каждом слове. — Пожалуйста, Минхо... — Терпение, — ответил демон, и его губы снова сомкнулись вокруг головки члена, пока он толкал в него второй палец. Минхо поворачивал их, разводя стенки, чувствуя, как они расслабляются и становятся более податливыми. Он добавил третий, и Хенджин застонал громче, чувствуя, как его растягивают шире, как тело раскрывается навстречу, принимая это вторжение с жадностью, которую он сам в себе не ожидал. Каждое движение отдавалось в низу живота волной, которая подкатывала к горлу и вырывалась из него в виде стонов и бессвязных слов, среди которых чаще всего повторялось имя демона. А потом Минхо согнул пальцы и нашел то, что искал. Подушечки коснулись бугорка глубоко внутри, и Хенджин вскрикнул. Из члена выплеснулась струйка прозрачной смазки прямо на чужой язык, и демон принял ее, не переставая двигать рукой. Его рот продолжал дразнить член, пока пальцы массировали простату, лаская ее круговыми движениями, надавливая, отпуская, снова надавливая, заставляя Хвана метаться по постели и всхлипывать от переизбытка ощущений, которые тело просто не могло вместить. — Минхо... Минхо, я сейчас... я не могу... это слишком... — простонал он, и бедра начали дрожать так сильно, что демону пришлось нажать сильнее, чтобы удержать его на месте. — Можешь, — ответил демон мягко, но непоколебимо. — Посмотри на меня. Черные глаза демона смотрели на него с такой смесью любви, страсти и собственнической гордости, что у Хвана перехватило дыхание. Он видел, как демон медленно, не разрывая зрительного контакта, насаживается ртом на его член, как губы скользят по всей длине, а щеки втягиваются, и в то же время его пальцы внутри продолжали толкаться, надавливая на простату при каждом движении. Двойная стимуляция была настолько интенсивной, что Хенджин почувствовал, как оргазм подступает к самому краю, готовый обрушиться в любой момент. Мышцы начали сокращаться вокруг, член запульсировал, из груди вырвался сдавленный, жалобный всхлип, и он понял, что еще мгновение и он кончит прямо в рот демону, не в силах больше сдерживаться. — Я... я сейчас... — простонал он. Но вместо этого демон резко убрал пальцы, оставляя Хенджина дрожащим на грани оргазма, и оторвался от его члена. Хван заскулил от потери и неудовлетворенного желания, которое все еще пульсировало внизу живота, требуя выхода. Он хныкнул, не понимая, почему Минхо остановился, и увидел, как демон выпрямляется над ним во весь рост: прекрасный, бледный, с членом, который при свете, полностью возбужденный, выглядел пугающе большим. — Я хочу, чтобы ты кончил на мне, — сказал Минхо, окинув его жадным взглядом. — А потом я войду в тебя, и ты кончишь снова. И снова. Пока не останется сил даже дышать. Хенджин всхлипнул, услышав это обещание, и его член дернулся, выдавая еще одну каплю смазки. Он смотрел, как Минхо берет флакон с остатками масла и щедро выливает на свою ладонь, как он проводит этой ладонью по всей длине члена, покрывая его блестящим, скользким слоем. — Иди сюда, — сказал Минхо, протягивая руку и помогая Хенджину приподняться. — Сядь на меня. Я хочу видеть твое лицо. Хван подчинился. Он перекинул ногу через бедра, устраиваясь сверху, и его колени уперлись в матрас по обе стороны от демона. Их лица оказались на одном уровне, и парень, глядя в черные глаза напротив, чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Я люблю тебя, — прошептал Хенджин, проводя пальцами по его скуле, по линии челюсти, по припухшим губам, которые только что были на его члене. — Я так сильно тебя люблю, что мне страшно. Я никогда никого так не любил. Ты первый, о ком я думаю, просыпаясь. Ты последний, о ком я думаю, засыпая. Ты в каждой моей мысли, в каждом вдохе, в каждом ударе сердца. Минхо смотрел на него, слушая эти слова, и в его глазах происходило что-то невыразимое, словно последние осколки льда, которые еще таились где-то в самой глубине существа, наконец-то растаяли. — Я тоже тебя люблю, — ответил он, касаясь лбом чужого. — И я весь твой. Хенджин приподнялся на коленях, чувствуя, как масло стекает по бедрам, пока анус пульсирует в предвкушении. Одной рукой он уперся в плечо Минхо, а второй направил его в себя, чувствуя, как налитая головка касается растянутого колечка мышц. Оба замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза, осознавая важность этого момента: не просто секс, а кульминация пути длиною в столетия, объединение двух существ, которые искали друг друга сквозь жизни и смерти и наконец-то нашли. Первое проникновение было мучительно медленным для них обоих. Головка раздвинула мышцы, проталкиваясь внутрь, и Хенджин застонал, чувствуя, как тело растягивается, принимая этот размер, который был больше всех игрушек, что он когда-либо ощущал внутри. Минхо замер под ним, давая ему время привыкнуть, но его пальцы, вцепившиеся в бедра Хвана, побелели от напряжения. — Ты в порядке? — прошептал он. — Да, — выдохнул Хенджин, опускаясь еще на сантиметр. — Просто... ты большой. Очень большой. Я чувствую тебя... везде. — Мне остановиться? — Нет. Ни за что. Хенджин опускался дальше и каждая новая точка соприкосновения отдавалась в нем новой вспышкой ощущений. Член Минхо заполнял его изнутри, растягивая стенки, прижимаясь к простате, достигая таких глубин, о существовании которых Хван даже не подозревал. Он чувствовал каждую вену, каждый нарост этой демонической, совершенной плоти. И в то же время он чувствовал, как его собственное тело подстраивается, пульсируя и создавая давление, которое заставляло демона запрокидывать голову и стонать. Когда Хенджин опустился до конца, и его ягодицы коснулись бедер Минхо, они оба замерли. Ощущение наполненности было настолько абсолютным, что на мгновение ему показалось, что они стали одним существом. — Посмотри на меня, — прошептал демон, и Хван открыл глаза, встречаясь с ним взглядом. Минхо положил его ладонь к себе на грудь и прижал. — Ты чувствуешь, как мое сердце бьется? — спросил демон. — Оно бьется для тебя. Ты вернул меня к жизни. Хенджин поджал задрожавшие губы и кивнул, начав двигаться. Сначала медленно, привыкая к ощущению и находя свой ритм. Хван поднимался и опускался на нем чувственно, задерживаясь в нижней точке, чтобы прочувствовать каждую вену. Он наклонялся, чтобы поцеловать Минхо, и продолжал, чувствуя, как давление внутри нарастает, а головка члена трется о простату с каждым движением. — Ты такой красивый, — прошептал Минхо, глядя на него снизу вверх. — Ты даже не представляешь, насколько ты красивый. Хенджин всхлипнул, чувствуя, как сердце сжимается от этих слов, и ускорил темп. Теперь он двигался быстрее, глубже, чувствуя, как член входит в него под другим углом почти болезненно. Его собственный терся о живот демона и каждое такое прикосновение посылало разряды удовольствия через все тело. — Я близко, — простонал он, чувствуя, как оргазм снова подступает к краю. Это не было похоже ни на его предыдущие оргазмы, что были прошлой ночью, ни на те, что он испытывал до встречи с Минхо. Это было что-то совершенно иное, более глубокое, интенсивное, более... полное. Его тело содрогнулось и он сорвано закричал, выплескивая струю за струей горячего семени на чужую грудь. Белые капли растеклись по бледной коже демона, и Хенджин, глядя на это сквозь пелену слез и наслаждения, чувствовал невероятное, животное удовлетворение: он пометил его, оставил на нем свой след, как Минхо оставлял свои метки на его шее и плечах. Демон дал ему пережить оргазм до конца, чувствуя, как стенки сокращаются, сжимаясь и разжимаясь в ритме, который постепенно замедлялся. Он гладил его по спине, по бедрам, шептал что-то успокаивающее, слова, которые Хенджин не разбирал, но которые чувствовал сердцем. Когда последняя капля семени упала на его живот, демон опрокинул Хвана на спину, не выходя из него. — Я еще не закончил, — прошептал он, нависая над ним и глядя в затуманенные, полные слез глаза. — Я обещал тебе, что ты кончишь снова. И снова. Помнишь? Хван, все еще дрожащий, чувствительный до предела, всхлипнул и кивнул. Парень не был уверен, что сможет пережить еще один оргазм, но хотел этого. Хотел, чтобы он брал его столько, сколько захочет. — Да, — прошептал Хенджин. Минхо улыбнулся и начал двигаться. Теперь он задавал медленный, глубокий темп, входя до самого основания и выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, а затем снова погружался в разгоряченную, сжимающуюся глубину. Его бедра двигались ритмично, и каждый толчок был направленным на то, чтобы доставить Хенджину максимум удовольствия. Он наклонялся, чтобы поцеловать его, и продолжал вбиваться с той же тягучей настойчивостью, которая сводила с ума. Хенджин обхватил его ногами за талию, скрещивая лодыжки на пояснице, и это позволило Минхо войти еще глубже. Хван громко, сдавленно стонал, не переставая, и его пальцы скользили по чужой спине, оставляя новые красные полосы от ногтей на бледной коже. Демон чувствовал эти царапины, и они только разжигали его страсть: каждая из них была знаком принадлежности, знаком того, что Хенджин хочет его, принимает и любит. Минхо ускорил темп, толкаясь глубже и настойчивее. Он вбивался в Хенджина с той страстью, которую так долго сдерживал, и Хван чувствовал, как его желание кончить снова начинает нарастать, несмотря на то, что он только что излился. Ощущения были почти невыносимыми, слишком сильными и интенсивными, но парень не хотел, чтобы это прекращалось. — Я снова... я снова близко... — простонал он, чувствуя, как мышцы начинают сокращаться. — Давай, — выдохнул Минхо, и его голос сорвался, выдавая, насколько близок он сам. — Кончи со мной. Я хочу наполнить тебя. Эти слова стали последней каплей. Тело Хенджина содрогалось, мышцы сокращались вокруг члена демона, сжимая его с такой силой, что Минхо, не в силах больше сдерживаться, последовал за ним. Он изливал свое семя глубоко внутрь возлюбленного и это ощущение было настолько острым, что демон застонал, уткнувшись лицом в изгиб нежной шеи, и замер так, чувствуя, как последние импульсы проходят через его тело. Хван лежал на спине, раскинув руки и подставив разгоряченное лицо утреннему свету, и его грудь все еще вздымалась и опускалась в ритме, который лишь постепенно возвращался к спокойствию. Дрожь, пробегавшая по телу волнами, еще не утихла до конца, и он чувствовал ее как тихое напоминание о прикосновениях, которые все еще жили на коже, где-то глубоко внутри, куда Минхо добрался своими длинными, прохладными пальцами и не только ими. Демон устроился на боку, опираясь на локоть и глядя на него. Он просто смотрел, впитывая каждую деталь: как ресницы Хенджина, все еще мокрые от слез, слипаются в темные треугольники, как на его щеках расцветает румянец как губы, припухшие и искусанные, чуть приоткрыты, и сквозь них вырывается все еще неровное дыхание. Его прохладные пальцы коснулись лба, где прилипла влажная от пота прядь черных волос. Демон убрал ее, заправил за ухо, и прикосновение было таким осторожным, таким благоговейным, словно он прикасался не к человеку, а к реликвии, которую поклялся оберегать. Хенджин чуть повернул голову навстречу этому прикосновению, и его прикрытые веки дрогнули. Пальцы Минхо продолжили свой медленный, изучающий путь, словно он хотел запомнить каждую черточку этого лица, выжечь его образ в своей памяти с такой силой, чтобы никакая Лилит, никакое забвение, никакая метель не смогли стереть его снова. Он провел подушечками пальцев по виску, чувствуя, как бьется жилка под тонкой кожей. Спустился к скуле, обвел эту выступающую косточку, которая всегда так притягивала его взгляд, в прошлой жизни, когда Хенджин сидел над свитками в кабинете дворца, и помимо глаз он мог видеть только ее. Демон провел по линии челюсти и задержался на подбородке, касаясь ямочки под нижней губой, той самой, которую целовал совсем недавно. Хенджин повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Его глаза, все еще затуманенные пережитым наслаждением, влажные от слез, которые текли не переставая, когда он кончал во второй раз и уже не мог контролировать ничего, смотрели на Минхо с уязвимостью. Губы медленно растянулись в ленивой, счастливой улыбке, от которой у Минхо когда-то, сто пятьдесят лет назад, остановилось бы сердце, и которая теперь заставляла его новое, только что забившееся, пропускать удары. — Ты в порядке? — мягко спросил демон. Хван моргнул, переваривая вопрос, и его улыбка стала чуть увереннее, хотя в ней все еще сквозила расслабленная, посторгазменная истома, делавшая движения медленными, а мысли вязкими. — Я... даже не знаю, — честно ответил парень, хрипло и надтреснуто, но с удовлетворенностью, которую невозможно подделать. — Кажется, я забыл, как дышать. И как говорить. И как вообще существовать. Минхо фыркнул с нежным весельем, которое он тоже учился проявлять только сейчас, в это утро, только с этим человеком. — Значит, я все сделал правильно, — произнес он с искорками в глазах, которые Хенджин когда-то принимал за опасный блеск, а теперь узнавал как проявление его истинной сущности. Хван хотел ответить что-то остроумное, что-то, что вернуло бы ему хоть какую-то видимость контроля над ситуацией, но его голосовые связки, охрипшие от криков и стонов, отказались сотрудничать. Он просто опустил веки, продолжая улыбаться. Раздался стук. Хенджин вздрогнул всем телом и распахнул глаза. Минхо не шелохнулся, его лицо сохранило все то же спокойное выражение, словно он ожидал этого стука, а его демонический слух уловил шаги в коридоре задолго до того, как костяшки пальцев коснулись деревянной двери. — Ребята... Завтрак готов. Чанбин напек панкейков. Целую гору. Если вы... э-э... проснулись, — сказала Юна. Наступила пауза, в течение которой Хенджин, кажется, точно забыл, как дышать, а Минхо сохранял все ту же невозмутимость, хотя в уголках его губ притаилась тень улыбки. А потом из глубины коридора, явно перекрывая расстояние и все мыслимые нормы громкости, раздался голос Чанбина, полный энтузиазма и немного неуклюжей заботы, которая была свойственна ему в любых обстоятельствах. — Не торопитесь! Панкейки подождут! Правда, они уже остывают, но я могу новые сделать! У меня тесто осталось! Не проблема! Вообще не проблема! Не торопитесь! Я не хочу видеть ваши голые задницы! Каждое слово звучало громче предыдущего, и в этом громогласном, почти отчаянном заверении слышалось столько невысказанной поддержки, искреннего желания сделать все правильно и никого не смутить, что Хенджин почувствовал, как его губы начинают дергаться. Он поджал их, пытаясь удержать рвущийся наружу смех, но это было так же бесполезно, как пытаться остановить лавину голыми руками. За дверью послышался тяжелый, полный страдальческого терпения вздох Юны, который был свойственен ей всегда, когда Чанбин в своем стремлении помочь начинал создавать еще больше хаоса. — Чагия, иди уже на кухню, — пробормотала она. — Ты их пугаешь. Голос Со, удаляясь по коридору и приобретая интонацию оскорбленной невинности, которую Хенджин слышал сотни раз за время их дружбы, ответил с явной ноткой обиды: — Я не пугаю! Я просто сказал, что панкейки остывают! Это информация, а не давление! Я вообще за свободу выбора и... Голос затих, поглощенный поворотом коридора и закрывающейся дверью. Шаги стихли, и в спальне снова повисла тишина. Хенджин лежал, уткнувшись лбом в плечо Минхо, и его плечи дрожали. Наконец вся его грудная клетка начала сотрясаться от беззвучного, сдавленного смеха, который он пытался подавить, зарываясь лицом в демона. — Ты смеешься? — спросил тот, приподняв бровь. Хенджин не поднимал головы. Его голос прозвучал глухо и сдавленно, и в нем слышалась та самая дрожь, которую он безуспешно пытался скрыть: — Нет. Сказав это, он тут же понял, насколько неубедительно прозвучало его отрицание. — Твои плечи дрожат, — констатировал Минхо с непоколебимой логикой, которая была ему свойственна и которая в данной ситуации только усиливала комичность происходящего. Хенджин сдался. Он поднял голову и теперь демон мог видеть его лицо во всей красе: глаза все еще блестели от недавних слез, но теперь в них плясали искорки смеха; губы, растянутые в широкой улыбке, которая так редко появлялась на его лице и которую Минхо ценил больше, чем все сокровища мира; щеки, раскрасневшиеся от смеха и смущения одновременно. Хенджин выглядел как человек, который только что пережил одно из самых интенсивных удовольствий в своей жизни, а потом был застигнут врасплох самым нелепым и человеческим образом. — Мы в гостевой спальне, — произнес он, и каждое слово давалось ему с трудом, потому что смех все еще клокотал в горле, грозя вырваться наружу. — У моих друзей. В их доме. И они знают, что мы здесь. И они слышали. Наверное. Минхо, сохраняя спокойное достоинствао, снова слегка приподнял бровь. Движение, которое Хенджин научился читать как эквивалент «разумеется» или «это было очевидно с самого начала». — Да, — ответил демон без тени смущения. Хван моргнул, переваривая эту невозмутимость, и продолжил, чувствуя, как губы снова начинают предательски подрагивать. — И они приглашают нас на завтрак. Как ни в чем не бывало. Как будто мы просто... просто проспали. Как будто они не слышали, как я... — он осекся, чувствуя, как румянец на щеках становится еще ярче, — ...как мы... — Да, — снова произнес Минхо, и было очевидно, что он наслаждается этой ситуацией. Хенджин набрал побольше воздуха, собираясь с мыслями, и выпалил: — Чанбин предлагает сделать свежие панкейки, если эти остыли. Он готов печь новую партию. Ради нас. Ради того, чтобы мы... не торопились. — Я слышал, — ответил демон, и теперь даже его губы начали заметно изгибаться в улыбке. И тогда Хенджин сломался окончательно. Он закрыл лицо ладонями, прижимая прохладные пальцы к горячим щекам, и его плечи снова начали дрожать. Смех вырывался из горла толчками, заставляя его всхлипывать и хватать ртом воздух, и этот смех был настолько заразителен, полон облегчения и счастья, что Минхо, глядя на него, почувствовал, как что-то в собственной груди отзывается теплом. — Боже, — выдавил Хван сквозь смех. — Я не смогу выйти к ним. Я не смогу сидеть за столом, есть панкейки и делать вид, что все нормально. Что я не... что мы не... что они не слышали, как я кричал... Последние слова утонули в новом приступе сдавленного хохота, и Хенджин повалился обратно на подушку, все еще прижимая ладони к лицу. Улыбнувшись, Минхо сел на кровати. Он потянулся за своей одеждой, разбросанной по полу, и начал одеваться. — Сможешь, — сказал он, надевая свитер и расправляя складки на ткани с тщательностью, которая была свойственна ему даже в мелочах. — Они твои друзья. Они рады за тебя. Хенджин убрал руки от лица и посмотрел на него. В этом зрелище было что-то настолько естественное и обыденное, что у Хвана на мгновение перехватило дыхание. Минхо вел себя так, словно ничего экстраординарного не произошло. Словно они не провели последние полтора часа (или сколько там времени прошло?) занимаясь любовью с такой интенсивностью, что парень до сих пор чувствовал дрожь в коленях. — Ты говоришь так, будто это нормально, — сказал Хенджин удивленно, почти недоверчиво. — Что мы... что мы спали вместе. Что они приглашают нас на завтрак, и Чанбин волнуется из-за оладий, и Юна делает вид, что ничего не произошло, и вообще... это нормально? Минхо, уже полностью одетый и собранный, повернулся к нему. — А разве это ненормально? — спросил демон так спокойно, словно спрашивал о погоде или о том, который час. Хенджин открыл рот. Закрыл. Его мозг, все еще затуманенный эндорфинами и пережитым наслаждением, пытался обработать этот вопрос, такой простой и одновременно такой ошеломляющий. Было ли то, что произошло между ними, ненормальным? Было ли ненормальным то, что он лежал сейчас в гостевой спальне его друзей, обессиленный после близости, которая была великолепнее всего, что он когда-либо испытывал? Было ли ненормальным то, что Минхо признался ему в любви? — Я... — начал Хенджин, но слова застряли у него в горле. Он сглотнул и попробовал снова. — Наверное, нормально. Просто я не привык. Это было самое честное, что он мог сказать в этот момент. Он не привык к тому, что его отношения, если их можно было так назвать, становятся чем-то публичным. Не привык к тому, что личная жизнь выходит за пределы его собственной головы и становится частью большого мира. К тому, что кто-то, особенно тот, кого он любил так сильно, что это причиняло почти физическую боль, отвечал ему взаимностью. Минхо подошел к кровати и остановился у изголовья, глядя на Хенджина. Он наклонился и коснулся губами его макушки. Поцелуй был быстрым, почти невесомым, но в нем было столько тепла, сколько Хван не чувствовал ни в одном другом прикосновении за всю свою жизнь. — Привыкай, — сказал демон, выпрямляясь. Хван остался лежать на кровати еще на несколько мгновений, глядя в потолок и чувствуя, как губы медленно, помимо его воли, растягиваются в улыбке. Потом он заставил себя сесть и начал оглядываться в поисках одежды. Джинсы валялись у окна, и Хенджин, встав с кровати на все еще нетвердых ногах, почувствовал, как что-то теплое и влажное стекает по внутренней стороне бедра, и замер, густо покраснев. Минхо, заметивший это, ничего не сказал. Он просто взял с тумбочки пачку влажных салфеток и молча протянул их. В этом жесте не было ни насмешки, ни неловкости, только практичная забота, которая была свойственна демону во всем, что касалось Хвана. Парень взял их, пробормотал что-то неразборчивое, что должно было означать благодарность, и быстро привел себя в порядок, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Парень натянул джинсы и застегнул молнию, когда его взгляд упал на красную рубашку, все еще висящую на спинке стула. — Она испорчена, — пробормотал Хенджин с едва заметной ноткой грусти. Минхо провел подушечками пальцев по неровному краю, где зияли дыры от вырванных с мясом пуговиц, и его лицо сохраняло все то же сосредоточенное выражение. — Я зашью, — внезапно сказал демон. Хенджин уставился на него. Мозг, все еще работавший с перебоями, отказывался обрабатывать эту информацию. Существо, чьи руки были способны крушить лед и камень, говорил, что зашьет ее, как какой-нибудь... портной. — Ты умеешь шить? — спросил Хван с недоверием, которое даже не пытался скрыть. Минхо поднял на него глаза, в которых промелькнуло что-то, что Хенджин мог бы назвать самодовольством, если бы речь шла о ком-то другом. Но Минхо не был самодовольным, он просто констатировал факт, как констатировал все в своей жизни. — Я прожил тысячу двести сорок три года, — произнес демон ровным, спокойным голосом, возвращая рубашку обратно. — Я умею все. Хенджин смотрел на него. Моргнул. Потом выдохнул звук, который начался где-то глубоко в груди и вырвался наружу прежде, чем он успел его подавить. — Конечно, умеешь, — сказал он со смешком, качая головой и чувствуя, как улыбка снова расползается по губам. — Что я вообще спрашиваю. Демон ненадолго вышел и вернулся к нему с футболкой, которая явно принадлежала Чанбину. Хенджин, уже полностью одетый и кое-как причесанный, взялся за дверную ручку. Он уже собирался повернуть ее, когда остановился, замерев на пороге. Минхо взял его за руку. Хенджин смотрел на их переплетенные пальцы, на то, как кожа демона, бледная до полупрозрачности, контрастировала с его собственной. Ладонь лежала в его собственной так доверчиво и спокойно, словно она всегда там была, словно они держались за руки всю эту жизнь и все прошлые жизни тоже. Из кухни доносились голоса, сначала приглушенные расстоянием и стенами, потом все громче и отчетливее, по мере того как они шли по коридору. Голос Чанбина был полон энтузиазма и какой-то истории, которую он рассказывал явно с большим воодушевлением, размахивая при этом лопаткой. Голос Юны, перебивающий его с нежной, снисходительной интонацией, которая была свойственна ей только в общении с мужем. И голос Феликса, легкий, переливчатый, вставляющий колкие, но беззлобные комментарии, от которых Юна смеялась, а Чанбин делал вид, что обижается, но на самом деле был доволен. Хенджин шел первым. Его шаги были все еще немного нетвердыми: мышцы ныли, бедра дрожали, а внутри все еще ощущалась тянущая, приятная боль, которая была следствием близости и которая теперь будет напоминать ему о Минхо при каждом движении в течение всего дня. Но спина была прямой, плечи расправленными, а подбородок чуть приподнятым. Минхо шел за ним на полшага позади, как всегда. Эта позиция была для него привычной: он всегда держался чуть позади Хенджина, словно следуя за ним, куда бы тот ни пошел. Так было на улицах Сеула, когда он играл роль свахи. Так было на вечеринке, когда он следил за каждым, кто приближался к Хвану. Но теперь, когда они шли по этому коридору, держась за руки, он был не телохранителем и не тенью. Он был спутником, тем, кто выбрал быть рядом. Когда они вошли в кухню, свет ударил им в глаза и на мгновение Хенджин замер на пороге, моргая и привыкая к освещению после полумрака коридора. Чанбин стоял у плиты, и в его руке, застывшей в воздухе на полпути к сковороде, действительно была лопатка с полу перевернутым панкейком. Его рот, только что открытый для очередной фразы, застыл открытым, а глаза смотрели на их соединенные руки с выражением, которое Хенджин не сразу смог расшифровать. Удивление? Радость? Облегчение? Все вместе, смешанное в один коктейль, который заставлял его молчать целых две секунды, а для Чанбина две секунды молчания были почти вечностью. Юна стояла у стола, где нарезала фрукты и ее нож, занесенный над очередным яблоком, замер в воздухе. Феликс, сидевший на подоконнике с чашкой кофе в руке и скрещенными ногами, чуть приподнял бровь. Это движение, едва заметное, выражало все, что он хотел сказать: «я же говорил», «наконец-то ты перестал быть идиотом», «я ждал этого сто пятьдесят лет года», и еще много всего, что суккуб мог выразить одной только бровью. Тишина длилась недолго. Ровно до тех пор, пока Чанбин, вышедший из ступора первым, не издал что-то среднее между восторженным возгласом и нервным смешком, который мгновенно разрядил обстановку. — О! — воскликнул он так громко, что Юна вздрогнула, а Феликс поморщился, делая вид, что его тонкий слух страдает. — Вы вышли! И вы... — его взгляд снова метнулся к их соединенным рукам, и на лице расцвела такая сияющая и искренняя улыбка, что Хенджину стало стыдно. — Вы, э-э... вы держитесь за руки! Это... это замечательно! Это просто замечательно! — Чанбин, — пробормотала Юна. — Дай им пройти и сядь уже на место. — Нет, я серьезно! — продолжил Со, полностью игнорируя предупреждение и размахивая лопаткой, с которой на пол упало несколько капель теста. — Я очень, очень рад за вас! Мы все рады! Мы с Юной вчера обсуждали, что, наверное, что-то такое происходит, но мы не хотели вмешиваться, потому что личное пространство это святое, но мы надеялись, что вы разберетесь, и Юна сказала, что нужно просто подождать, потому что если давить, то станет только хуже, а я сказал, что, может, стоит намекнуть, но Юна сказала нет, и она была права, как всегда, и... — Чанбин, — снова произнесла Юна на этот раз с большим нажимом. — Панкейки горят. — А! — Чанбин резко развернулся к плите, где панкейк действительно начал приобретать подозрительно темный оттенок. — Черт! Нет, нет, нет, не гори! Ты еще хороший! Хенджин, стоя в дверях кухни и держа Минхо за руку, смотрел на эту сцену и чувствовал, как сердце наполняется теплом, которое он так редко испытывал в своей жизни. Теплом места, где тебя принимают таким, какой ты есть. — Ты был прав, — сказал Хенджин тихо, обращаясь только к нему. — Я смог. — Я знал, — ответил демон с уверенностью, которая когда-то раздражала Хенджина, а теперь успокаивала и заземляла. Они прошли к столу, все еще держась за руки. Юна, уже закончившая нарезать фрукты, подвинула к ним тарелки. Чанбин, отложивший в сторону испорченный панкейк и начавший новую партию, обернулся через плечо и улыбнулся им. — Панкейки через пять минут! — объявил он. — И, Хенджин, Минхо... я просто хочу сказать: я рад за вас. И если вам нужно... ну, что-то нужно... или вы хотите поговорить... или не говорить... в общем, я здесь. Мы здесь. Всегда. Хенджин, садясь за стол, почувствовал, как к горлу подступает ком, и сглотнул его, не позволяя себе снова расплакаться. Он уже выплакал все этим утром сначала от наслаждения, потом от смеха. Феликс, наблюдавший за всем этим со своего поста на подоконнике, поставил чашку и спрыгнул на пол. Он подошел к столу и, проходя мимо Минхо, чуть коснулся его плеча незаметно для остальных. — Ну что, — сказал парень, усаживаясь за стол, — расскажете нам, как прошла ночь? Или мне придется домысливать самому? — Феликс! — воскликнула Юна. — Что? — невинно спросил парень, беря с тарелки дольку яблока. — Я просто спросил. Чисто из научного интереса. Хенджин, который в этот момент как раз поднес к губам чашку кофе, поперхнулся. Нет, он определенно не был готов к такому.