Любовь по вызову

Запах кофе, горьковатый и глубокий, просачивался сквозь неплотно прикрытую дверь спальни, смешиваясь с прохладным воздухом. Он достиг кровати, где Хенджин, зарывшись лицом в подушку и натянув одеяло с головой, отчаянно пытался удержать остатки сна. Из кухни доносились тихие звуки: мерный стук чашки о блюдце, приглушенный щелчок выключателя, шипение пара из кофемашины, шорох босых ступней по полу. Звуки, выученные наизусть и которые ассоциировались у него с домом. Хван перевернулся на спину, не открывая глаз, и прислушался к собственному телу. Мышцы плеч все еще хранили легкую усталость после вчерашней тренировки в зале, куда он все еще ходил преподавать последние дни, пока не началась серьезная работа над выступлением. Поясница чуть ныла от слишком интенсивных занятий любовью. На левом бедре, там, где демон прошлой ночью оставил особенно заметный след, кожа была все еще чувствительной, и брюнет, проведя по этому месту пальцами, почувствовал, как губы трогает слабая, сонная улыбка. Прошла неделя с того самого завтрака у Чанбина и Юны, когда он впервые вышел к друзьям, держа демона за руку. Неделя, в течение которой его жизнь перестраивалась, превращаясь из одинокого существования с невысказанными страхами и подавленными желаниями, в совместную жизнь, полную тихих утренних ритуалов, неожиданных прикосновений и близости, которая не требовала постоянных словесных подтверждений, но ощущалась в каждом жесте. Рядом послышались тихие шаги, и Хенджин, все еще не открывая глаз, почувствовал, как матрас рядом с ним прогибается под чужим весом. Прохладные пальцы коснулись лба, убирая прядь волос, упавшую на глаза, и почти невесомо скользнули по коже. — Ты притворяешься, — раздался над ухом голос, заставляя мурашки бежать по шее. — Твое дыхание изменилось. И пульс участился, я прекрасно слышу. Хван открыл глаза и встретился с черным, бездонным взглядом, который находился всего в нескольких сантиметрах от его лица. Демон сидел на краю кровати, уже полностью одетый, и держал в руке чашку кофе, от которой поднимался пар. В этом свете, пробивающемся сквозь шторы и падающем на его лицо косыми, еще розоватыми от рассвета лучами, его черты лица становились почти юношескими. В глазах теперь светилось что-то теплое, почти человеческое, появившееся там после той ночи в гостевой спальне, и что теперь стало постоянной частью. — Доброе утро, — пробормотал Хенджин, все еще не до конца проснувшись и чувствуя, как губы растягиваются в улыбке, появлявшаяся у него каждое утро при виде Минхо, которую он не мог контролировать, даже если бы захотел. — Доброе, — ответил демон, протягивая ему чашку. — Тебе нужно просыпаться. Ты вчера говорил, что хочешь начать поиск музыки с самого утра, и я вижу, что ты серьезно настроен. Твоя спина во сне была напряжена, ты думал о чем-то даже в бессознательном состоянии. Хван приподнялся на локтях, взял чашку обеими руками, чувствуя, как тепло проникает сквозь пальцы и разливается по всему телу, наполняя его энергией. Каждое утро кофе, поданный прямо в постель, ощущался как признание в любви, произнесенное на языке, не требующем слов, который был тем самым языком, на котором демон говорил лучше всего. — Ты меня балуешь, — сказал Хенджин, отрываясь от чашки и глядя на парня поверх ее края. — Я забочусь, — поправил Минхо. — Баловать значит поощрять слабости, делать человека зависимым от удовольствий и неспособным к самостоятельности. Заботиться значит давать силы, чтобы человек мог справляться сам. Разница принципиальная. Хван фыркнул, чуть не поперхнувшись кофе, и поспешно поставил чашку на тумбочку, чтобы освободить руки и не расплескать горячую жидкость на одеяло. Потом он потянулся к Минхо, обхватывая его за шею и притягивая к себе с уверенностью, появившейся у него только в последние дни и все еще удивляющей его самого. Демон ответил на сонный поцелуй, не торопясь, и прохладные пальцы легли на затылок, чуть сжимая волосы у самых корней. Этот жест всегда заставлял Хенджина таять, потому что в нем было столько собственнической нежности и молчаливого «ты мой», что никакие слова не могли передать это лучше. — Мне нужно вставать, — прошептал Хван ему в губы, скользя пальцами по шее. — Да, — согласился Минхо, тоже не отстраняясь. — Серьезно, мне нужно работать. У меня прослушивание через три недели, и я даже не начинал искать музыку. Если я сейчас не встану, то пролежу здесь до обеда, а потом буду ненавидеть себя весь оставшийся день. — Я помню про прослушивание, — ответил демон с улыбкой. — Я помню все, что ты говоришь. У меня идеальная память. — Тогда почему ты меня не отпускаешь? — Я не держу тебя, — возразил Минхо, и его большой палец начал медленно, круговыми движениями массировать затылок. — Я просто не помогаю тебе уйти. Если ты хочешь встать, то вставай. Я не преграждаю тебе путь, просто... делаю его менее привлекательным. Хенджин тихо, счастливо рассмеялся ему в губы, с легкостью, которую он редко позволял себе в прошлой жизни до Минхо, и которую теперь открывал в себе все чаще. Демон только что признался, что цепляется за утренние минуты с ним, как за самую большую драгоценность. И от осознания того, что он, обычный человек с кучей комплексов и страхов, значит для этого древнего, могущественного существа так много, перехватило дыхание. — Ты невозможен, — сказал он, все-таки размыкая объятия и спуская ноги на пол. — Говоришь, что не балуешь меня, а сам каждое утро приносишь кофе в постель и не даешь встать. — Это стратегия, — пояснил демон, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. — Я выяснил, что если ты начинаешь утро в хорошем настроении, то работаешь продуктивнее. Кофе и поцелуи всего лишь инвестиция в твою эффективность. Сугубо практический подход. Хван, натягивающий домашние штаны, замер на мгновение, а потом расхохотался, и этот смех, громкий и искренний, разнесся по спальне, отражаясь от стен и возвращаясь к нему эхом, в котором звучало счастье. Кухня встретила его теплом и запахом омлета с овощами, который появлялся на столе почти каждое утро. Демон уже стоял у плиты с лопаткой в руке, и это зрелище все еще казалось немного сюрреалистичным. Как если бы он увидел волка, вместо охоты на овец решившего открыть вегетарианский ресторан. Природа существа не соответствовала его действиям, и от этого несоответствия Хван каждый раз испытывал прилив нежности. — Ты снова добавил слишком много перца, — заметил Хенджин, садясь за стол и подтягивая одну ногу под себя. — В прошлый раз омлет был оранжевым. — В прошлый раз ты сказал, что тебе нравится перец, — парировал Минхо. — Я запомнил и положил ровно столько же, сколько в прошлый раз. Твои вкусовые рецепторы нестабильны по утрам, это научный факт. — Ты ссылаешься на науку, когда речь идет о перце? — Когда речь идет о тебе, — поправил демон, ставя тарелку на стол. — Ты единственный предмет, который я изучаю в последнее время. И я намерен достичь в этом изучении совершенства. Хенджин взял вилку, отрезал кусочек омлета и отправил его в рот, чувствуя, как теплый, воздушный, чуть сладковатый от перца вкус растекается по языку. Минхо сел напротив со своей неизменной чашкой кофе, и взял в руки телефон, чтобы пролистать новости, как делал каждое утро. — Что сегодня в мире? — спросил Хван с набитым ртом, и демон, не поднимая глаз от экрана, начал зачитывать заголовки. — Политический скандал в парламенте. Депутат от оппозиции обвинил правящую партию в коррупции, правящая партия обвинила его в клевете, обе стороны выглядят одинаково виноватыми и одинаково некомпетентными. Курс валют упал на две десятых процента, аналитики спорят, является ли это началом рецессии или временным колебанием. В зоопарке родился детеныш панды, и это, судя по количеству статей, самое важное событие недели. — Детеныш панды действительно важен, — сказал Хенджин, прожевывая. — Ты говоришь как Чанбин. — Чанбин мудрый человек. — Чанбин вчера прислал мне сообщение с вопросом, можно ли заморозить панкейки впрок и не потеряют ли они вкус. Я ответил, что я не кулинарный эксперт, просто готовлю своему парню. Он ответил, что это не оправдание и научит меня их делать. Хван рассмеялся, представив себе этот диалог: Чанбин, с его энтузиазмом и деликатными попытками узнать как у них дела, и Минхо, с его невозмутимостью и тысячелетним достоинством, пытающиеся найти общий язык на почве заморозки панкейков. Эта картина была настолько абсурдной и теплой одновременно, что он почувствовал, как сердце наполняется благодарностью за то, что у него есть такие друзья. Они всеми силами пытались сделать демона своим в доску. После завтрака они переместились в гостиную, и Хенджин сел на диван, скрестив ноги и чувствуя, как внутри поднимается смесь волнения и решимости. Он собрал все необходимые инструменты: ноутбук, планшет, телефон с наушниками, блокнот для заметок и несколько распечаток с требованиями к прослушиванию. Минхо занял свое привычное место в кресле у окна, с книгой в потрепанном переплете, и солнечный свет, теперь уже яркий и мягкий, падал на его лицо и страницы, которые он перелистывал. — Сегодня правда начинаешь? — спросил демон, не поднимая глаз, но Хенджин знал, что все его внимание сейчас сосредоточено на нем. — Да, — ответил Хван, открывая ноутбук чуть дрожащими от предвкушения пальцами. — У меня есть три недели, но это на самом деле очень мало. Чтобы поставить полноценный номер для такого прослушивания, мне нужно найти музыку, которая будет не просто фоном. Нужно найти правильные движения, собрать все это в единое целое и отрепетировать до состояния, когда тело двигается само, без участия головы. — Ты справишься, — Минхо уже перелистнул страницу. — Ты говоришь это так уверенно, — Хенджин с интересом склонил голову набок. — Почему? — Потому что я знаю, как ты танцуешь. И я видел, как ты горишь по-настоящему. Ты справишься. Но сначала тебе нужно понять, что ты хочешь сказать этим танцем. Танец ведь язык, а не демонстрация возможностей. Ты можешь сделать тридцать два фуэте, но если за ними нет истории, это будет просто тридцать два фуэте. Технично, красиво и пусто. Первые несколько часов прошли в хаотичном режиме, хорошо знакомом по предыдущим проектам, но который каждый раз ощущался как маленькая смерть и возрождение одновременно. Хван перебирал треки один за другим, и гостиная наполнялась звуками, сменявшими друг друга с калейдоскопической быстротой так быстро, что уши не успевали привыкнуть к одной тональности, как ее уже сменяла другая. Он слушал агрессивные, рваные ритмы современной электроники и представлял резкие, угловатые движения, которые могли бы лечь на этот бит, но понимал, что агрессия не его история. Плавные, тягучие мелодии неоклассики звучали красиво и благородно, но в них была какая-то холодная отстраненность, как в музейных экспонатах, на которые смотришь через стекло, не имея возможности прикоснуться. От гулких басов хип-хопа вибрировал пол и дребезжала люстра, и Минхо, сидевший в кресле, один раз поднял глаза к потолку, проверяя, не упадет ли плафон, но Хван уже выключал, понимая, что это слишком прямолинейно. Отброшенные треки ложились в воображаемую стопку отвергнутых идей, и она росла с каждым часом, пока Хенджин не начал чувствовать ее вес, будто кто-то положил ему на плечи мешок с камнями. К полудню он сменил позицию: теперь парень лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, держа телефон над лицом, и листал плейлисты, отправленные друзьями. Чанбин прислал подборку с таким количеством оркестровой музыки, что от нее начинала болеть голова через пять минут прослушивания, потому что оркестр требовал масштаба, который не подразумевался. Юна скинула ссылки на нескольких современных композиторов и это было ближе к тому, что он искал, но все еще не то: минимализм хорош, когда за ним стоит пустота, а у него за спиной стояла целая вселенная. Феликс прислал единственный трек без названия, просто аудиофайл с короткой подписью: «Послушай, когда будешь готов». Хван отложил это сообщение на потом, решив, что вернется к нему позже. К двум часам дня он забыл пообедать. Хенджин как раз дослушивал очередной трек и морщился, понимая, что снова не то, когда перед его лицом возникла тарелка с сэндвичем. Прохладные пальцы чуть коснулись плеча, напряженного от долгого сидения в одной позе, и голос демона, спокойный и невозмутимый, раздался над ухом: — Перерыв. — Я не голоден, — автоматически ответил Хван, не отрывая глаз от экрана, где бежала звуковая дорожка. — Ты съел омлет, но это было в восемь утра, — напомнил демон, ставя ее прямо на клавиатуру. — Ты голоден, просто твой мозг занят другим и не сообщает тебе об этом. Организм сейчас работает на резервных запасах глюкозы, и через час у тебя начнется головная боль. Потом ты станешь раздражительным, начнешь делать ошибки в оценке музыки, а после упадешь на диван и скажешь, что день прошел впустую. Я знаю эту последовательность. Хенджин оторвал взгляд от ноутбука и посмотрел на тарелку. Сэндвич выглядел идеально: свежий цельнозерновой хлеб, купленный Минхо в булочной на углу, слои индейки, нарезанной тонкими ломтиками, хрустящие листья салата, ломтики помидора, с которых еще капал сок, тонкий слой горчицы, ровно столько, чтобы добавить остроты, но не перебить вкус остальных ингредиентов. Рот наполнился слюной, и Хван с удивлением понял, что демон прав, он действительно голоден. Желудок, до этого молчавший, внезапно подал голос громким, почти возмущенным урчанием. — Когда ты успел это сделать? — спросил Хенджин, беря сэндвич обеими руками и вдыхая его запах. — Пока ты слушал третий трек подряд с закрытыми глазами, — ответил Минхо, возвращаясь в свое кресло. — Ты не заметил, что меня не было пятнадцать минут. Ты вообще ничего не замечаешь, когда ты в этом состоянии. Мир мог бы рухнуть, а ты бы сказал: «Подождите, я дослушаю этот припев». Это одновременно впечатляет и пугает. Хенджин действительно не заметил. Он был настолько погружен в поиск, что не заметил, как его демон встал, ушел на кухню, приготовил еду и вернулся. — Спасибо, — сказал Хван, дожевывая последний кусок и вытирая пальцы салфеткой, предусмотрительно положенную демоном рядом с тарелкой. — Это просто сэндвич, — ответил Минхо, пожав плечами. — Нет, не просто, — серьезно возразил Хенджин. — Ты понимаешь, когда я голоден, и готовишь мне перекус. Ты даже знаешь последовательность моей мании и предотвращаешь ее до того, как она началась. Это... Для меня это не «просто сэндвич». Для меня это доказательство того, что ты мой партнер. Минхо поднял глаза от книги и посмотрел на него долгим, спокойным взглядом без какого-либо смущения или самодовольства. — Я знаю, — сказал он. — Я здесь для тебя. А теперь продолжай работать. У тебя осталось три недели, и ты до сих пор не нашел музыку. Хенджин возмущенно фыркнул и взял в руки наушники, чувствуя, как энергия, на короткое время уступившая место усталости, возвращается к нему вместе с сытостью. К вечеру его настроение испортилось. Брюнет, сменивший диван на пол и сидевший посреди разбросанных по всему ковру листов с заметками, чувствовал, как внутри закипает бессильное раздражение. На неподходящую музыку, утекающее сквозь пальцы время, и на самого себя, кажется, разучившегося слышать то, что должен слышать каждый танцор. — Это безнадежно, — сказал он, снимая наушники и бросая их на ковер. — Я прослушал шестьдесят три трека и ни один не подходит. Слишком быстро, слишком медленно, не в том ритме, не в том настроении. Я как будто ищу иголку в стоге сена, но даже не знаю, как эта иголка выглядит. Может быть, я просто не способен это сделать и все это. Мне стоит отказаться, пока не поздно. — Ты ищешь не там, — Минхо закрыл книгу и повернулся к нему всем корпусом. Он отозвался мягче, чем обычно, словно чувствовал, что Хван находится на грани, и специально сменил интонацию, чтобы не столкнуть его за эту грань. — Если знаешь где, то скажи прямо. Говоришь загадками, как древний оракул, которому скучно давать простые ответы и который предпочитает, чтобы люди сами мучительно догадывались, — Хенджин с раздражением поднял на него глаза. — Я демон, — ответил Минхо с едва уловимой иронией. — Древние оракулы учились у нас, а не наоборот. Но я говорю не загадками, а то, что ты уже знаешь. — И что же я знаю? — спросил Хван, откидываясь назад и упираясь ладонями в ковер. Его спина затекла от долгого сидения в одной позе, а в висках пульсировала боль от того, что он слишком долго слушал музыку в наушниках на высокой громкости. Парень потер виски пальцами, пытаясь разогнать кровь, но боль только усилилась, и он поморщился. Демон подошел к дивану и опустился на корточки рядом с Хенджином, так что их лица оказались на одном уровне. Он никогда не смотрел на возлюбленного сверху вниз в такие моменты, всегда оказываясь ровно напротив, будто знал, что Хвану важно чувствовать себя равным, а не ведомым. В закатном свете его глаза казались почти теплыми, человеческими, и только где-то в самой глубине зрачков таился древний огонь, напоминавший о том, кем он был на самом деле. — Ты ищешь в музыке то, чего в ней нет и быть не может, — сказал Минхо. — Ты думаешь, что где-то существует идеальный трек, который уже содержит в себе все, что ты хочешь сказать, и тебе останется только прийти и станцевать под него. Но так не бывает. Музыка отражает только то, что ты в нее приносишь. Если ты стоишь перед зеркалом пустой, оно покажет пустоту. Если ты стоишь перед ним, наполненный собой, своей историей, болью и любовью, оно покажет тебя. И тогда любая музыка зазвучит по-твоему. Понимаешь? Ты должен искать себя внутри, а не в плейлистах. Хенджин молчал. Он сидел на полу, глядя в черные глаза напротив, и чувствовал, как внутри него что-то медленно поворачивается. Слова Минхо были до обидного простыми, но в них была истина. — Когда ты говоришь «найди себя внутри», — сказал Хван медленно, подбирая слова и чувствуя, как голос дрожит от усталости, — ты имеешь в виду... что именно? Как это сделать технически? С чего начать? Сесть в позу лотоса и медитировать? Написать список всего, что я чувствую? Поговорить с психотерапевтом? Минхо чуть наклонил голову, и его прохладная ладонь легла на щеку Хенджина почти невесомо. — Начни с вопроса, — сказал демон. — Не «какая музыка подходит для прослушивания», «что понравится комиссии», «под что я смогу сделать самые сложные движения». Это все не важно. Что бы ты сказал этому миру, если бы у тебя была одна минута тишины и тебя слышала вся вселенная? Каждая душа, которая когда-либо существовала и будет существовать. Что бы ты сказал им? В этом и есть твоя музыка. Он убрал руку, и Хенджин почувствовал, как место на щеке, где только что лежали прохладные пальцы, начинает гореть от тепла. — Ты говоришь так, будто это легко, — вздохнул Хван почти жалобно. — Звучит красиво, но это чертовски сложно. Я не знаю, что хочу сказать вселенной. — Тогда начни с себя, — ответил Минхо, поднимаясь и возвращаясь в кресло. — Вселенная подождет. Она ждала тринадцать миллиардов лет, подождет еще немного. А ты начни с простого: что ты чувствуешь прямо сейчас? Хенджин задумался, глядя в пространство перед собой, где на ковре лежали разбросанные листы с заметками, мигал экран ноутбука, а наушники все еще валялись там, куда он их бросил. — Я чувствую... — начал он и осекся, потому что слова, которые пришли ему в голову, были слишком простыми и банальными, чтобы произносить вслух. Но Минхо ждал и Хенджин решился. — Я чувствую страх, что у меня не получится, я подведу себя, тебя, всех, кто в меня верит. Благодарность за то, что ты здесь и не уходишь, даже когда я невыносим. Такую огромную любовь, что она иногда пугает. Одиночество, не сейчас, а там, в прошлом, но оно все еще живет где-то внутри, как заноза. Надежду, что, может быть, у меня все-таки получится. Все одновременно, и от этого мне хочется то ли смеяться, то ли плакать, то ли танцевать, то ли просто лечь и не вставать. Минхо внимательно слушал, склонив голову набок. — Вот твоя история, — сказал он, когда Хенджин замолчал. — Это то, что чувствуют люди, но не каждый может выразить. Ты танцор, твое тело умеет говорить на языке, который понимают все, независимо от культуры и возраста. Возьми все, что ты только что перечислил, и расскажи об этом так, как умеешь только ты. И музыка придет, потому что теперь ты знаешь, что ищешь. Парень медленно кивнул, слегка сжав пальцы на коленях. — Я хочу попробовать завтра, — Хван прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Я слишком вымотан и уже ничего не соображаю. — Хорошо, — ответил Минхо. — А сейчас ты пойдешь в душ, поешь нормальный ужин, а потом ляжешь спать. И никаких наушников в постели. Я проверю. — Ты проверишь? — переспросил парень с искоркой веселья. — Ты мой надзиратель? — Я твой партнер, — поправил демон с невозмутимой серьезностью, делающей его слова еще более значимыми. — Это включает в себя заботу о твоем здоровье, даже когда ты сопротивляешься. Особенно когда ты сопротивляешься. Утро следующего дня началось иначе. Хенджин проснулся раньше обычного, когда за окном еще только начинало светать, и небо имело цвет разбавленного молока, который он видел каждое утро, но обычно из-под одеяла, а не на ногах. Рядом, на соседней подушке, лежал Минхо, смотря на него с спокойным, изучающим выражением. — Ты рано, — заметил демон. — Я хочу начать, — ответил Хван, садясь на кровати и потягиваясь. — Я знаю, что хочу сказать вселенной. Минхо приподнялся на локте, и его глаза блеснули в утреннем полумраке заинтересованным огнем. — И что же ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что я здесь, — Хенджин повернулся к нему. — Что я прошел через одиночество и вышел с другой стороны. Я встретил тебя и все изменилось. Не потому что ты меня спас, как в сказках, где принц спасает принцессу. Я спас себя сам, но ты дал мне ощущение, что я нужен и меня ждут. И это самое важное. Не техника, не успех, не признание. И я хочу рассказать об этом, чтобы каждый, кто увидит этот танец, почувствовал то же, что чувствую я, когда ты смотришь на меня. Минхо смотрел на Хенджина, и в его взгляде промелькнула гордость за человека, которого он любил. — Вот оно, — негромко сказал демон. — Теперь у тебя есть история. Хенджин встал с кровати, подошел к своему телефону, лежащему на тумбочке, и вдруг вспомнил про сообщение от Феликса, которое так и не прослушал. — Черт, я совсем забыл о нем, — Хенджин открыл диалог и включил трек. Первые несколько нот заставили его замереть. Минималистичное вступление было похоже на сердцебиение, шаги по пустому коридору, дыхание человека, который стоит на пороге и боится сделать первый шаг. Потом вступили басы, глубокие и вибрирующие, и мелодия начала расти, набирать силу, как чувство, начинающееся с крошечной искры и постепенно заполняющее все существо. В середине трека ритм разразился грозой и Хенджин почувствовал, как тело начинает откликаться. А в конце все затихло, растворилось в последних нотах, как последний выдох перед тем, как начать новую главу. Когда трек закончился, Хенджин посмотрел на Минхо. Его глаза блестели от особенного творческого возбуждения, появлявшееся только в моменты, когда он находил то самое. — Это оно, — прошептал парень. — Это моя история. Я слышу в этом вступлении свое одиночество, борьбу, а после… встреча с тобой. И в этом финале покой, который я чувствую каждую ночь, когда ты рядом. Минхо поднялся с кровати, подошел к нему и взял его лицо в свои прохладные ладони, прижимаясь лбом к его лбу. Этот жест стал их личным ритуалом, маленьким проявлением нежности и поддержки. — Теперь тебе нужен зал, — сказал он. — Здесь ты не сможешь поставить то, что задумал. Слишком мало места, низкие потолки, и соседи снизу уже жалуются на басы. — Я знаю, — ответил Хенджин, закрывая глаза и чувствуя, как прохлада успокаивает разгоряченное лицо. — Сегодня же начну искать. Обзвоню все студии в районе, узнаю цены, посмотрю расписание. — Я уже нашел, — сказал демон. — Что? — Хван открыл глаза и уставился на него. — Старая студия в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Я присмотрел ее еще неделю назад. Высокие потолки, зеркала во всю стену, пол немного скрипучий, но ровный. Хорошая звукоизоляция, можно танцевать хоть в три часа ночи, никто не услышит. И там холодно, потому что здание старое и отопление работает через раз, но я принесу обогреватель, плед и воду. Все, что тебе нужно. Хенджин смотрел на него, чувствуя, как сердце переполняется такой огромной благодарностью, что она грозила выплеснуться наружу слезами, смехом или и тем, и другим одновременно. Демон, который тысячу лет не интересовался человеческим миром, отыскал для него подходящее место. Просто потому что знал, что ему это понадобится. — Ты невероятен, — сказал Хван дрогнувшим голосом. — Ты понимаешь это? Я только что выбрал музыку, я еще даже не знаю, как ставить номер, а ты уже нашел мне студию. Ты всегда на шаг впереди. — Я демон, — ответил Минхо с улыбкой. — Я всегда на шаг впереди. Это часть моей природы и стратегии. — Стратегии? — переспросил Хенджин. — Сделать так, чтобы у тебя не было причин сдаваться, — объяснил демон, убирая руки с его лица и направляясь к двери, чтобы начать утренний кофейный ритуал. — Я убираю все препятствия, которые могут помешать тебе делать то, что ты любишь. Я устраняю их, чтобы ты мог сосредоточиться на главном. Хенджин стоял посреди спальни, глядя на удаляющуюся спину Минхо, и чувствовал, как к горлу подступает ком, появлявшийся каждый раз, когда он осознавал насколько глубоко демон вошел в его жизнь. Он фыркнул, качая головой, и пошел на кухню. — Тогда чего мы ждем? — спросил брюнет, беря кофе и ощущая, как внутри разгорается огонь. — Показывай свою студию. Я хочу начать работать немедленно. — Сначала завтрак, — ответил Минхо, ставя перед ним тарелку с рисом. — Тебе нужно хорошее регулярное питание. Без исключений. После этого они собрались быстро, хотя каждый прожитый день был полон медлительности, потому что можно было позволить себе растягивать кофе на полчаса, а поцелуи еще дольше. Время ощущалось как бесконечный, щедрый дар, который они наконец-то могли тратить друг на друга без оглядки на контракты, законы и ледяные залы. Сегодня все складывалось иначе. Хенджин натянул тренировочные штаны, толстовку с капюшоном, взял рюкзак, в который бросил все необходимое, и уже стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Подошвы кроссовок пружинили на полу, пока Минхо неторопливо застегивал легкое пальто, поправлял воротник, проверял, выключена ли плита, и совершал десяток мелких, методичных действий, выученных Хваном наизусть, и которые теперь ассоциировались у него с чем-то постоянным. — Ты всегда проверяешь плиту по три раза, — сказал брюнет со снисходительной усмешкой. — Ты никогда не забываешь выключить ее, но все равно возвращаешься. Сначала я думал, что это просто осторожность, выработанная за столетия. Потом решил, что это ритуал, что-то вроде медитации, способ начать день правильно. А теперь мне кажется, что ты делаешь это просто потому, что тебе нравится сам процесс: зайти на кухню, окинуть ее взглядом, убедиться, что все в порядке и мир под контролем. Минхо вышел в прихожую, беря с вешалки тонкий шарф, подаренный Хенджином после того, как он заметил, что демон иногда ежится от весеннего ветра, несмотря на свою природу. — Пожар это не та проблема, которую я хочу решать в обозримом будущем. За тысячу двести сорок три года у меня было достаточно проблем, и некоторые из них оказались настолько серьезными, что я до сих пор вспоминаю о них с содроганием, — сказал он, глядя в зеркало, чтобы убедиться, что ткань легла ровно и красиво. — Наводнения, войны, в которых я иногда принимал участие, а иногда просто наблюдал со стороны. Несколько случаев одержимости, когда люди призывали демонов, не понимая, с чем имеют дело, и потом мне приходилось разбираться с последствиями их глупости. Плита относится к категории вещей, которые я могу контролировать. И я контролирую. С тщательностью, которая тебя так забавляет. — Меня это не забавляет, — возразил Хенджин, открывая входную дверь и пропуская демона вперед, хотя знал, что Минхо все равно пойдет на полшага позади. — Это даже успокаивает. Когда я вижу, как ты делаешь такие обыденные вещи, то осознаю, что это не сон и не галлюцинация. Что ты действительно живешь со мной, в моей квартире, и проверяешь плиту по три раза, как самый обычный человек, который беспокоится о безопасности своего дома. Для меня это важно. Наверное, это глупо звучит, но я ничего не могу с собой поделать. Они вышли на лестничную клетку, и Хван, начав спускаться по ступеням и слыша за спиной шаги, на мгновение задержался, чтобы бросить взгляд через плечо. — Это не глупо, — ответил Минхо. — Для меня все это тоже способ убедить себя, что я действительно здесь. Ты не один такой, Хенджин. Мы оба привыкаем к тому, что это реальность, а не сон. Учимся верить в то, что заслужили счастье. Улица встретила их весенним теплом, когда воздух уже прогрелся достаточно, чтобы расстегнуть куртку и подставить лицо солнечным лучам. Небо над городом было чистым, глубокого голубого цвета, какой бывает только весной, когда зимняя серость окончательно отступает и мир снова обретает краски. Вдоль тротуара цвели вишни, высаженные здесь много лет назад чьей-то заботливой рукой, и их розовые лепестки, сорванные теплым ветром, усыпали асфальт сплошным ковром. Хенджин вдохнул полной грудью, ощущая обновление, всегда появлявшееся в это время года, когда мир просыпался после зимней спячки и все вокруг напоминало о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. — Ты говорил, что нашел эту студию неделю назад, — сказал Хван, сворачивая на более тихую улицу. — Я все думаю об этом и не могу понять, как тебе это удалось. Ты вообще, по-моему, не интересуешься ничем, кроме своих книг и меня, наверное, хотя я до сих пор не до конца понимаю, что ты во мне нашел. А найти хорошую танцевальную студию с высокими потолками, зеркалами во всю стену и нормальной звукоизоляцией очень тяжело. — Я спросил в интернете, — Минхо перешагнул через лужу и подождал, пока Хенджин сделает то же самое. — Описал им, что нужно и один человек дал мне этот адрес. Студия старая, не очень популярная, потому что находится в тихом районе и не делает рекламы, но для серьезной работы подходит идеально. Я съездил туда на следующий день, осмотрел все лично, поговорил с владельцем и договорился об аренде на месяц вперед. Хенджин остановился посреди тротуара, заставляя какого-то прохожего обойти его и пробормотать что-то неразборчивое, и с удивлением уставился на Минхо. — Ты съездил туда заранее? — переспросил он. — Я думал, ты просто читаешь и ждешь, пока я закончу работу. А ты все это время искал для меня студию. — Я хотел убедиться, что место достойно тебя, — ответил демон, глядя вперед. — Если бы студия оказалась плохой, ты бы расстроился. Я хотел избавить тебя от этих проблем, поэтому сначала проверил все сам, а потом уже сказал тебе. Это было логично. — Ты невероятен, — Хван покачал головой. — Ты понимаешь это? Ты мог бы просто дать мне адрес и сказать: «Я нашел студию, сходи посмотри, может быть, подойдет». Это уже было бы больше, чем я ожидал. Но ты все организовал и я узнаю обо всем этом только сейчас, когда мы уже идем туда. Мне иногда кажется, что я не заслуживаю такого отношения. Что я беру и беру, а отдаю слишком мало. — Ты ошибаешься, — Минхо повернул голову и протянул руку, поправляя ему воротник. — Ты заслуживаешь гораздо большего, чем студия, найденная заранее, или завтрак, приготовленный утром. И если я могу сделать твою жизнь хоть немного легче, то я буду делать это. Забота о тебе делает меня счастливым, понимаешь? Хенджин не ответил. Слова застряли в горле, как и каждый раз, когда демон говорил что-то настолько искреннее. Он просто взял Минхо за руку и сжал ее, чувствуя, как их пальцы переплетаются. Они прошли еще несколько кварталов, свернули на узкую улочку, мощеную старым, потрескавшимся асфальтом, и оказались в районе, которого Хван никогда раньше не видел, хотя прожил в этом городе несколько лет. Улица была тихой, почти безлюдной, и только ветер шелестел молодыми листьями деревьев. Хенджин замедлил шаг, оглядываясь по сторонам и впитывая атмосферу этого места, разительно отличающуюся от привычной суеты центральных улиц. — Здесь очень тихо, — сказал он. — Как будто мы попали в другое время. Здесь, наверное, снимают исторические дорамы. — Просто старый район, — ответил Минхо, останавливаясь перед трехэтажным зданием. — В начале двадцатого века тут селились все творческие люди, кто нуждался в тишине и высоких потолках, но не мог позволить себе центральные квартиры. Многие мастерские до сих пор сдаются как студии, и владельцы не делают ремонта специально, чтобы сохранить атмосферу. Нам сюда. Хенджин поднял глаза на фасад, замечая облупившуюся штукатурку, сквозь которую проступали более старые слои краски, большие окна с деревянными рамами, выкрашенными в бледно-зеленый цвет, и массивную дверь с потускневшей ручкой, на которой играли солнечные блики. Над ней была небольшая табличка с выцветшими буквами, которые складывались в название, почти нечитаемое с расстояния. Он подошел ближе, прищурился, проведя пальцем по буквам, стирая тонкий слой пыли, и разобрал только первое слово: «Отражение». Остальные буквы стерлись настолько, что их невозможно было прочитать даже вблизи, но первое слово говорило само за себя. — Красивое название, — заметил Хван, отступая на шаг и продолжая разглядывать фасад. — Интересно, кто его придумал и когда. Такое ощущение, что этой табличке лет пятьдесят, не меньше. — Владелец, — отозвался Минхо, доставая из кармана ключ. — Он балетмейстер на пенсии, держит студию как хобби. Сказал, что название пришло в голову много лет назад, когда он смотрел на своих учеников в зеркало и думал о том, что танец это всегда отражение души, а не просто набор движений. Немного пафосно, но, кажется, он в это искренне верит. И он спросил меня, кто ты. Хенджин оторвал взгляд от таблички и посмотрел на Минхо с интересом. — И что ты ответил? — Я сказал правду. Что ты танцор, который готовится к важному прослушиванию, и лучший из всех, кого я видел. Демон вставил ключ в замок, и механизм поддался с глухим щелчком, отозвавшийся эхом в пустом холле, отражаясь от стен и создавая ощущение, что они открывают дверь в какое-то особенное пространство. Дверь открылась, пропуская их внутрь, и Хенджин, сделав первый шаг, почувствовал, как его окутывает запах свежести, понимая, что владелец явно подготовился к их приходу. Они поднялись по лестнице на второй этаж и Хван, шагнув через порог, замер. Свет лился из огромных окон, занимавших почти всю стену, и наполнял зал таким количеством весеннего солнца, что казалось, будто само пространство светится изнутри. Потолки уходили вверх так высоко, что это создавало ощущение свободы, чего так не хватало даже в студии на его работе. Огромные зеркала, от пола до потолка занимали всю противоположную стену, и в их безупречно чистой глубине отражался весь зал, включая фигуру парня, замершего с благоговейным трепетом, и темный силуэт Минхо, наблюдающего за его реакцией с удовлетворенным выражением. Хенджин прошел в центр зала, где свет падал на пол золотистым прямоугольником, и медленно повернулся вокруг своей оси, оглядывая каждый угол. У стены стоял старый, но добротный станок с гладко отполированной перекладиной, на которой темнели следы от сотен ладоней, впитанные в древесину за десятилетия. У другой стены были колонки, а рядом с ними стояла простая деревянная скамья с высокой спинкой, достаточно длинная, чтобы на ней мог улечься уставший танцор. Хван стянул толстовку через голову, оставшись в легкой футболке с короткими рукавами, и бросил ее на скамью. Потом снял кроссовки и ступил босыми ногами на деревянный пол, чтобы почувствовать его дышащую поверхность. Он надавил на доску носком, и та издала низкий скрип, резонировавший под высокими потолками и создававший особую, ни с чем не сравнимую акустику. — Здесь холодно, — сказал парень и его голос разнесся по залу, отражаясь от стен. — Я принесу обогреватель, — напомнил Минхо. — Ты будешь репетировать в тепле и комфорте. — Ты становишься моим личным ассистентом, — улыбнулся Хенджин. — Что дальше? Будешь подавать мне полотенце после душа и выбирать мне музыку для выступлений? — Если ты попросишь, — невозмутимо ответил демон. Хван рассмеялся, и подошел к зеркалу вплотную. В отражении он видел себя и Минхо, сидящего на скамье и наблюдающего за ним. — Ты останешься? — спросил Хенджин, глядя в глаза отражению. — Если ты хочешь. Ты ведь теперь знаешь, что я не обязан ходить за тобой по пятам. — И все еще злюсь на тебя за это. Но хочу, чтобы ты видел и хорошее, и плохое. Чтобы ты был здесь, когда у меня будет получаться и когда ничего не будет выходить. Потому что иначе это будет нечестно. Я не хочу показывать тебе только готовый номер, отполированный до блеска. Первый день репетиций начался с эйфории, которая приходит в начале большого пути, когда каждое движение ощущается как открытие, а собственное тело кажется идеально настроенным инструментом, способным на все. Хенджин включил трек и несколько тактов просто слушал, закрыв глаза и позволяя музыке стать частью его самого. Разворот плеча плавно перетек в глубокий прогиб назад, пальцы раскрылись, словно выпуская на волю невидимую птицу, стопы мягко проскользили по деревянному полу, находя идеальный баланс между сцеплением и скольжением, и следующие несколько часов пролетели как одно мгновение. Хенджин двигался, почти не останавливаясь, пробуя связки одну за другой, комбинируя переходы, падая на пол и снова поднимаясь, и с каждым новым движением его уверенность росла. Тело отзывалось с готовностью, которую он редко испытывал в начале работы, мышцы помнили все, чему он учился годами, и музыка ложилась на них идеально, как вторая кожа. Парень видел свое отражение в огромном зеркале и ему впервые за долгое время нравилось все без исключения: и резкость движений, и плавность переходов, и то, как свет падал на его плечи, очерчивая каждый изгиб тела. Он пробовал одну и ту же связку снова и снова, потому что каждое повторение приносило новое понимание. На третьем повторе добавил наклон головы, на пятом изменил угол разворота стопы, на седьмом понял, что именно здесь должен быть акцент, та самая точка, в которой движение достигает своей кульминации и зритель задерживает дыхание. Он остановился, только когда музыка выключилась чужой заботливой рукой, и в наступившей тишине услышал только звук собственного дыхания и стук сердца, гулко отдающийся в висках. Хенджин вытер пот со лба тыльной стороной ладони, чувствуя, как соль пощипывает глаза, и направился к скамье, стараясь ступать осторожно, потому что стопы уже начинали гореть от бесчисленных разворотов и прыжков. Он взял бутылку воды и сделал несколько жадных глотков, ощущая, как прохладная жидкость течет по пересохшему горлу. Только после этого, переведя дыхание и чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм, парень заговорил. — Ты все это время сидел здесь и молчал, — сказал Хван с ухмылкой. — Я посматривал на тебя в зеркало и ты ни разу не пошевелился. Ты вообще живой? Может, ты превратился в статую, пока я тут прыгал? Хенджин опустился на скамью рядом с демоном, чувствуя, как разгоряченное, пылающее после многочасовой работы тело встречается с прохладой, всегда исходящей от Минхо. Этот контраст создавал почти электрическое ощущение на коже, заставляя мурашки бежать по предплечьям. — Я думал, ты будешь комментировать, — признался парень, отставляя бутылку на пол и вытягивая ноги, чтобы дать отдых гудящим икрам. — Указывать на ошибки. Говорить, где я недорабатываю, сбиваюсь с ритма, где переходы недостаточно плавные. Ты же всегда все замечаешь. Помнишь, ты сказал мне однажды, что я напрягаю плечи перед прыжками? — Я все замечаю, — согласился демон. — Но ты сам видишь свои ошибки. Ты смотришь в зеркало так, словно судишь себя строже, чем любая комиссия. Зачем мне добавлять к этому свой голос? Чтобы ты слышал двойную критику от себя и от меня? Это только усугубит твою самокритичность, а она у тебя и так чрезмерна. Когда тебе понадобится моя помощь, ты попросишь. Хван задумался над этими словами, глядя на свое отражение в зеркале. Он видел каждую неточность в своих движениях: тот поворот, который можно было сделать резче, прыжок, в котором он чуть не дотянул высоту, и переход, вышедший смазанным, потому что он слишком рано перенес вес. Но парень также видел и то, что получалось. — Сегодня было хорошо, — сказал он осторожно, боясь спугнуть удачу. — Я давно не чувствовал такого драйва и легкости. Тело слушалось с первого раза, музыка вела, а не сопротивлялась, и я просто... двигался. Если так пойдет дальше, я поставлю номер за несколько дней, и у меня останется две недели на шлифовку. Второй день перечеркнул эту эйфорию. Хенджин пришел в студию ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над крышами соседних домов и заливать зал косыми, еще розоватыми от рассвета лучами, полный решимости закрепить вчерашний успех и продвинуться дальше. Он встал в центр зала, включил музыку, сделал первый шаг и уже на третьем такте понял, что что-то идет не так. Связка, вчера давшаяся ему легко, сегодня рассыпалась на части, как карточный домик под порывом ветра. Переход от второй части к третьей, который он вчера сделал на одном дыхании, не задумываясь, теперь требовал мучительных усилий, и все равно выходил смазанным. Он включал музыку с одного и того же места, вставал в исходную позицию, делал первые шаги и спотыкался там, где вчера летал, будто тело за ночь все забыло. Его отражение в зеркале, еще вчера казавшееся воплощением грации и уверенности, теперь выглядело дерганым, неуклюжим и потерянным. Таким, каким он видел себя в самые худшие дни, когда ничего не получалось и хотелось все бросить. Пот заливал глаза, мутной пеленой застилал зрение, и ему приходилось вытирать лицо каждые несколько минут, чтобы разглядеть свои ошибки и попытаться их исправить. Футболка прилипла к спине, а в висках пульсировала боль, появлявшаяся всегда, когда он слишком долго работал без перерыва и забывал пить воду. — Почему не получается? — выдохнул он, обращаясь не столько к Минхо, сколько к самому себе. — Вчера все было идеально, я запомнил каждое движение. Что изменилось за ночь? Почему мое тело не слушается? Ответом ему была тишина. Хенджин знал, что демон не заговорит, пока он сам не попросит, и от этого знания ему становилось одновременно и легче, и тяжелее. Легче, потому что никто не говорил ему, что он делает неправильно. Тяжелее, потому что он должен был понять это сам. Хван попробовал еще раз и переход снова сорвался, развалился на середине, оставив его стоять посреди зала с поднятыми руками и ощущением полной беспомощности. Парень опустил руки, чувствуя, как в груди закипает раздражение. — Это бессмысленно, — сказал Хван, глядя в зеркало и разговаривая со своим отражением так, словно оно могло ему ответить. — Я хожу по кругу, как заведенный. Я топчусь на месте. Может быть, вчерашний успех был случайностью? Минхо пошевелился на скамье и Хенджин повернулся к нему, ожидая ответа. — Ты не топчешься на месте, — демон пожал плечами. — Ты путаешь два разных процесса и злишься на себя за то, что они не совпадают. Вчера ты создавал, это приносило радость, ощущение всемогущества. Сегодня ты закрепляешь, пытаешься превратить озарения в мышечную память. Это совсем другая работа и она никогда не приносит той радости, которую приносит творчество. Но без нее все, что ты создал вчера, исчезнет через неделю. Ты должен пройти через ощущение, что деградируешь. Ты слишком давно не ставил ничего для себя и просто отвык. Хенджин стоял посреди зала, все еще тяжело дыша после бесчисленных попыток, и переваривал эти слова. Он никогда не думал о своей работе в таких категориях, понимая, что демон снова прав. Хван преподавал танцы реже, чем хотелось бы, и у него не было необходимости заниматься этим серьезнее. Но если ему удасться стать полноценным хореографом в крупной компании, он должен быть готов к таким поворотам. Парень покачал головой, вытер пот, и снова встал в исходную позицию, чувствуя, как мышцы ноют, а поясница протестует против очередного прогиба. Он посмотрел в зеркало, где в углу отражалась темная фигура, и встретился с черными глазами, смотревшими на него с молчаливым вниманием. Сегодня это внимание ощущалось как якорь, удерживающий его в реальности, когда хотелось провалиться в отчаяние. И он продолжил. Третий день стал днем боли, зарождающейся постепенно, почти незаметно, и теперь расцвела в полную силу, заполнив каждую клеточку тела. Это была острая, въедливая боль, поселившаяся в каждом суставе. Икры горели так, словно он пробежал марафон по пересеченной местности, хотя он всего лишь отрабатывал прыжки. Поясница ныла постоянной, изматывающей болью, которая не проходила ни в движении, ни в покое, ни когда он лежал на полу, пытаясь дать ей отдых. Пальцы ног, которые Хенджин постоянно сбивал об пол при резких разворотах, натерлись, и каждый шаг отдавался в них новой вспышкой. Он заклеил их пластырями, которые Минхо достал из кармана, но те сбивались через полчаса непрерывного движения, и приходилось клеить заново, тратя на это драгоценные минуты. Хван танцевал, стиснув зубы, и каждое движение требовало усилий, которые еще позавчера казались немыслимыми. Руки поднимались медленнее, словно к запястьям подвесили невидимые гири, а ноги отрывались от пола с трудом. Перед глазами иногда все плыло, и ему приходилось моргать, трясти головой, чтобы вернуть четкость зрению, чтобы снова видеть свое отражение в зеркале. Когда парень в очередной раз остановился, чтобы перевести дыхание и сделать глоток воды, Минхо поднялся со скамьи и подошел к нему. Хенджин осознал его приближение только по тому, как прохлада коснулась пылающей после нескольких часов работы кожи. — Дай мне руку, — сказал Минхо, останавливаясь перед ним. Хван протянул ему правую ладонь, не совсем понимая, что тот собирается делать, однако доверяя ему полностью. Демон взял ее в свои прохладные пальцы и начал мягко, но уверенно массировать предплечье, где мышцы были напряжены до каменной твердости. Подушечки надавливали на какие-то точки на предплечье и от этих прикосновений боль начала постепенно отступать. — Ты слишком напрягаешься, — сказал демон, продолжая массировать. — Это приводит к микротравмам, которые накапливаются день за днем и через неделю превращаются в хроническую боль. Я видел такие травмы сотни раз, у воинов перед битвой, они слишком сильно сжимали меч и потом не могли сделать точный удар. Относись к себе аккуратнее. Хенджин смотрел на него, чувствуя, как пальцы разминают его предплечье, находя все новые и новые узлы напряжения, о существовании которых он даже не подозревал. Минхо действительно следил за каждым его движением все эти дни. Он работал по-своему, молча, так же усердно, как и сам Хенджин, только его работа была невидимой. — Я видел, как ломаются тела тех, кто не умеет слушать себя, кто путает упорство с насилием над собой, — сказал демон, переходя выше. — Я научился понимать движение задолго до того, как встретил тебя. Просто раньше мне не для кого было применять эти знания. Раньше я использовал их только для того, чтобы оценить противника перед боем. Теперь я использую их для того, чтобы помочь тебе. Хенджин ничего не ответил, но когда снова встал в исходную позицию и включил музыку, он попробовал сделать так, как сказал Минхо. И прыжок получился чище, чем все, что он делал до этого. Парень приземлился мягко, почти беззвучно, и, посмотрев в зеркало, встретился с черными глазами в темном углу отражения. Слабая, едва заметная улыбка тронула его губы. Четвертый стал днем отчаяния: Хенджин пришел в студию еще до того, как солнце поднялось над крышами соседних домов, потому что не мог спать. Всю ночь он ворочался в постели, прокручивая в голове связки и переходы, чувствуя, как паника, всегда приходившая перед важными выступлениями, нарастает внутри. Он лежал в темноте, прислушиваясь к ровному дыханию Минхо рядом с собой, и завидовал его способности отключаться от тревог, его демонической природе, позволяющей ему существовать без этих изматывающих человеческих сомнений. Он начал репетицию с самого трудного, с того проклятого перехода, не дававшемуся уже три дня, но ключевого для всего номера. Брюнет встал перед зеркалом, включил музыку, сделал первые шаги, идеально попадая в ритм, и сорвался. Снова, в том же самом месте. Тело словно отказывалось выполнять команду, которую он ему посылал, и от этого бессилия Хенджин почувствовал, как в горле поднимается крик полный злости, рожденный из бессилия. Он попробовал еще раз. Десять попыток, двадцать, тридцать — он сбился со счета на четвертом десятке, — и каждый раз одна и та же неспособность сделать то, что он видел в своем воображении с такой ясностью, но что его тело отказывалось воплощать. Парень смахивал пот раздраженно, почти агрессивно, и в какой-то момент, промахнувшись, попал пальцем в глаз, который тут же защипало. Мир расплывался, собственное отражение в зеркале выглядело как кривое зеркало в комнате ужасов, показывающее не его самого, а худшую, самую жалкую версию. Хенджин остановился посреди зала, тяжело дыша. Пульс стучал в висках, заглушая даже музыку, продолжающую играть из колонок, тот самый трек, который еще три дня назад казался ему идеальным, а теперь вызывал только тошноту и желание никогда больше его не слышать. Он смотрел на свое отражение и чувствовал, как отчаяние захлестывает с головой. — Почему? — спросил он слишком громко для этого пустого пространства. — Я делаю все правильно! Я работаю каждый день, с утра до ночи, до темноты в глазах! Я не ленюсь, не пропускаю тренировки, не жалею себя! Посмотри на мои ноги, мои пальцы стерты в кровь! Я выкладываюсь полностью, до последней капли, до последнего вздоха! Так почему этого недостаточно? Хенджин резко развернулся к Минхо, и в его глазах, красных от пота, усталости и подступающих слез, горела ярость, которая искала выход и наконец-то нашла его. — Почему ты молчишь? — выкрикнул он. — Ты сидишь здесь каждый день и смотришь на меня, как на экспонат в музее! Ты видишь, что я не справляюсь, так скажи что-нибудь! Дай совет! Покритикуй! Сделай хоть что-нибудь, что поможет мне сдвинуться с этой проклятой мертвой точки! Демон поднялся со скамьи и подошел к нему, остановившись в нескольких шагах. — Ты злишься не на меня, — спокойно сказал Минхо. — А на свой талант, который, как тебе сейчас кажется, иссяк, хотя на самом деле он просто ушел вглубь и ждет, пока ты до него докопаешься. На время, уходящее с каждой секундой, пока ты стоишь здесь и кричишь на меня. Ты злишься на все это, а я просто оказался рядом. Я удобная мишень, потому что ты знаешь, что я не обижусь, не уйду и не перестану любить тебя. Кричи на меня, если это помогает. Но когда ты закончишь кричать, посмотри на себя в зеркало и спроси не почему не получается, а что именно не получается. Найди, в каком именно месте ты ошибаешься. На каком счете, на каком шаге, при каком развороте. Найди эту точку и исправь ее. А остальное оставь на потом. Хван стоял перед ним, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы, и его плечи вздымались от частого, рваного дыхания. Он чувствовал стыд за свою вспышку, и благодарность за то, что Минхо не ответил ему тем же. — Я не могу, — произнес Хенджин тихо, почти шепотом, и его голос сорвался на последнем слоге. — Я пробовал замедляться, чтобы поймать момент сбоя. Но я не вижу ошибки. Я просто знаю, что она где-то там, во второй половине перехода, но где именно не могу понять. — Тогда отдохни, — сказал Минхо, и его голос смягчился почти незаметно. — Ты работаешь четвертый день подряд без перерывов, кроме тех, что я тебе навязываю. Твое тело истощено до предела, мозг перегружен до состояния, когда он уже не способен анализировать. Ты не увидишь ошибку, пока не дашь себе передышку. Посиди со мной хотя бы десять минут. Хенджин хотел возразить,сказать, что у него нет времени на отдых, каждая минута простоя приближает его к провалу, и он должен работать, работать, работать, пока не упадет. Но его ноги уже подкашивались, а в глазах темнело, и он позволил демону увести себя к скамье, усадить на жесткое дерево и вложить в руки холодную бутылку с водой. Он сделал глоток, откинулся спиной к стене, чувствуя, как прохлада проникает сквозь тонкую ткань футболки, и закрыл глаза. Тишина в зале была абсолютной и в ней Хенджин вдруг услышал то, чего не слышал все эти дни за музыкой и звуком собственного дыхания: свое сердце. Оно билось гулко и часто, но постепенно ритм начал замедляться, возвращаясь к норме, и вместе с ним начало замедляться и что-то внутри. Паника, душившая последние несколько часов, ярость, только что выплеснутая на Минхо. — Я не должен был на тебя кричать, — тихо сказал Хенджин, не открывая глаз. — Ты не заслужил этого. Ты просто сидел здесь и поддерживал меня, а я сорвался на тебя, как будто ты виноват в том, что у меня не получается. — Ты сорвался не на меня, а на ситуацию, — ответил Минхо так же тихо. — Я выдержу и большее, если понадобится. Что такое крик по сравнению с тысячей лет одиночества? Не думай об этом. Хван открыл глаза, посмотрел на демона, и почувствовал, как к горлу подступает ком. Он потянулся, взял Минхо за руку и их пальцы переплелись, как переплетались уже много раз до этого и как будут переплетаться еще много раз в будущем. Через десять минут он поднялся, встал перед зеркалом и попробовал снова. Переход все еще не получался, но теперь он смотрел на свою ошибку не с яростью, а с холодным, аналитическим вниманием. Хван замедлился, разбил движение на составные части, прошел его почти по кадрам, как в замедленной съемке, и где-то на четвертом развороте, на втором шаге после смены направления, вдруг увидел. Крошечную задержку, почти незаметную, когда его левая стопа на долю секунды опаздывала за музыкой, сбивая весь последующий ритм. И хотя переход все еще не получался до конца, теперь у него была конкретная цель, и от этого осознания на душе стало легче, словно гора свалилась с плеч. Вечером после тренировки они шли домой через парк, и солнце, клонившееся к закату, окрашивало небо в золотые тона, отражающиеся в лужах, оставшихся после дневного дождя. В воздухе пахло цветущей сиренью и свежескошенной травой. Птицы, уставшие за день, пели уже тише, словно готовились ко сну, и их трели вплетались в звуки города. Хенджин опирался на плечо Минхо, потому что ноги после семи часов непрерывной работы дрожали и отказывались держать его самостоятельно. Каждый шаг отдавался в стопах болью, но все это казалось ему неважным по сравнению с тем, что он чувствовал внутри: тихую, глубокую радость от того, что он наконец-то увидел свою ошибку и теперь знал, как ее исправить. — Сразу после прослушивания, — сказал Хван, глядя на закатное небо. — Мы пойдем на нормальное свидание, обещаю. Ужин в хорошем ресторане с видом на реку и прогулка по набережной. Я знаю, что последние дни был ужасным партнером и думал только о танце. Я почти не разговаривал с тобой, и у меня не было сил даже на то, чтобы просто обнять тебя перед сном. Но после прослушивания все изменится. Я исправлюсь. Мы пойдем туда, куда ты захочешь, и будем говорить о том, куда мы поедем летом. Минхо помолчал, поддерживая его за талию и помогая перешагнуть через лужу, в которой отражалась крона цветущей вишни. Его рука лежала на пояснице парня и от этого прикосновения усталость, казалось, отступала. — Я не считаю тебя ужасным партнером, — демон покачал головой. — Ты не должен исправляться или заглаживать вину. Ты занимаешься тем, что любишь, и делаешь это со всей страстью, на которую способно человеческое существо. Ты горишь и я вижу это пламя каждый раз, когда ты смотришь в зеркало. Это не недостаток. Это одна из причин, по которой я полюбил тебя. Свидание после прослушивания хорошая идея, я жду его, но не потому что ты должен мне его в качестве компенсации. Хенджин повернул голову и посмотрел на демона, и в его глазах, все еще красных от усталости, снова блеснула влага. — Ты правда так думаешь? — спросил он тихо. — Я всегда говорю правду, — ответил Минхо. — Ты знаешь это. Ты лучший партнер, который мог бы быть у такого существа, как я. И когда ты выйдешь со сцены после прослушивания, я буду ждать тебя. Но сначала тебе придется отдохнуть, чтобы набраться сил и двигаться дальше. Решение дать себе выходной пришло только после долгих уговоров демона. Наблюдая за тем, как на следующий день Хенджин в очередной раз рухнул на пол, Минхо произнес всего одну фразу. — Твое тело завтра скажет тебе спасибо, если сегодня ты дашь ему отдохнуть, а послезавтра отплатит тебе за это силой, которой у тебя сейчас попросту нет. Хван, лежавший на спине и чувствовавший, как широкие доски пола приятно холодили ноющие мышцы, хотел возразить, но сил на спор уже не осталось, и он просто закрыл глаза. Минхо, прекрасно видевший, что парень больше не сопротивляется, а лишь лежит, раскинув руки и тяжело дыша, поднялся со скамьи и пересек зал, опускаясь на рядом с ним. Их лица оказались на одном уровне, и Хенджин, приоткрыв глаза, встретился с черным, бездонным взглядом. Прохладные пальцы коснулись его лба, убирая прилипшую прядь волос, мокрых от пота, и прошлись по виску. — Ты загнал себя до предела, — сказал демон. — Если продолжишь в том же темпе, ты просто сломаешься еще до прослушивания, и тогда все эти дни работы пойдут прахом. Я не допущу этого. Мы идем гулять. Хенджин, все еще не в силах подняться и чувствуя, как каждое слово демона отдается в сознании отрезвляющей, холодной волной, повернул голову и посмотрел на него снизу вверх. — У меня нет времени гулять, Минхо, — сказал он хрипло. — До прослушивания осталось меньше трех недель, а этот переход до сих пор не получается так, как я хочу. Он снится мне по ночам, я просыпаюсь и прокручиваю его в голове, я уже вижу его с закрытыми глазами, но тело не слушается. — Именно поэтому тебе нужно отвлечься, — ответил демон, поднимаясь и протягивая ему руку. — Ты слишком сильно на нем зациклился. Твой мозг устал до такой степени, что уже не способен анализировать. Тело истощено и начинает сопротивляться даже простым движениям. Дай им передышку, и завтра ты проснешься и посмотришь на проблему свежим взглядом. Хван взглянул на ладонь и, поколебавшись еще мгновение, вложил свою. Демон помог ему подняться, и парень, оказавшись на ногах, покачнулся, потому что перенапряженные колени отказывались держать его ровно. Минхо, заметив это мгновенно, обхватил его, притягивая к себе и давая опереться на свое плечо. — Я в порядке, — пробормотал Хенджин скорее по привычке, и оба знали, что это неправда. — Ты будешь в порядке, — поправил его демон, не ослабляя хватки. — А пока просто позволь мне помочь тебе. После молчаливых сборов, в течение которых Минхо подал Хвану его толстовку, помог надеть кроссовки, проверил, не забыл ли тот кошелек и телефон, и запер дверь студии на ключ, они заказали такси и оказались в огромном торговом центре на другом конце города. Высокие стеклянные своды пропускали потоки солнца, заливающего ослепительным светом полированные мраморные полы, сверкающие витрины бутиков и бесконечные ряды эскалаторов, бесшумно уносивших посетителей все выше и выше. — Мы точно правильно поступаем? — спросил Хенджин, оглядывая бесконечные ряды магазинов и бесчисленные толпы людей, снующих туда-сюда с пакетами. — Может быть, стоило просто поехать домой, заказать еду и лечь спать? — Дома ты бы продолжал прокручивать в голове свои связки, лежа на диване и глядя в потолок, — ответил Минхо. — Ты бы не дал себе отдохнуть по-настоящему. А здесь столько всего происходит, что у твоего мозга просто не останется ресурсов на самокопание. Это лучший отдых для перегруженного сознания. Идем, просто погуляем. Сначала они действительно гуляли без какой-либо определенной цели, двигаясь в расслабленном ритме. Хенджин держал Минхо под руку, чувствуя сквозь тонкую ткань его пальто приятную прохладу предплечья, и постепенно, шаг за шагом, напряжение, копившееся в нем все эти дни, начинало отпускать. Плечи медленно опускались в нормальное положение, а дыхание становилось глубже и ровнее. Мышцы, сведенные постоянным напряжением, понемногу расслаблялись, и он впервые за эти дни почувствовал что-то похожее на покой. Хенджин вдруг замер перед витриной, уставившись на манекен в черном костюме с асимметричным кроем. Пиджак застегивался на одну пуговицу, и эта асимметрия, смещение привычного центра вдруг отозвалось в нем. Чем-то, что резонировало с его собственным ощущением себя в последние недели, словно он тоже был разделен на две части, которые еще только учились существовать вместе. Минхо, проследив за его взглядом, остановился рядом. — Я только сейчас понял, — сказал Хван, — что до сих пор даже не думал о том, в чем буду танцевать. Представляешь? Весь мой фокус был на музыке и хореографии, а образ я просто отложил. До прослушивания меньше трех недель. Мне нужна рубашка, которая будет работать на танец. Что-то, что расскажет историю еще до того, как я начну двигаться. Минхо внимательно выслушал, но его взгляд скользнул не по манекену, а куда-то выше, в сторону верхнего этажа. — Тогда нам нужно в ателье, где шьют на заказ, — сказал он. — Я заметил одно на верхнем этаже, когда мы проходили мимо эскалаторов. — Ты заметил ателье, пока мы просто гуляли и разговаривали? — Хван приподнял брови. — Ты вообще когда-нибудь расслабляешься? Твоя внимательность иногда пугает. Пройдя по галерее и свернув в небольшой коридор, который вел в дальнее крыло здания, они остановились перед дверью, выкрашенной в темно-синий цвет. Внутри оно оказалось именно таким, каким Хенджин его себе представлял, и одновременно гораздо более атмосферным. Вдоль стен высились стеллажи, забитые рулонами тканей всевозможных цветов и фактур, на длинном столе лежали раскроенные детали будущих изделий, булавки и катушки ниток всевозможных цветов. За ним стояла немолодая женщина с седыми волосами и лицом, которое можно было бы назвать суровым, если бы не цепкие теплые глаза. Она подняла голову при звуке открывшейся двери, окинула вошедших быстрым, оценивающим взглядом и в этом взгляде Хенджин почувствовал себя измеренным за какую-то долю секунды. — Добрый день, — сказал Хван, делая шаг вперед. — Я хочу заказать сценическую рубашку для танцевального выступления. Женщина отложила работу и выпрямилась, опираясь ладонями о стол. — И что за танец? — спросила швея, не размениваясь на приветствия. — Балет? Современный? Бальные? От этого зависит выбор ткани, крой и степень свободы движений. Хенджин подошел ближе, непроизвольно касаясь края фиолетового шелка. — Современный, — ответил он. — С элементами, которые требуют полной свободы. Прыжки, вращения, много работы на полу: я падаю на колени, перекатываюсь, снова поднимаюсь. Рубашка должна двигаться вместе со мной, как продолжение тела. Как история, рассказанная тканью. Швея слушала, чуть склонив голову набок, и в ее глазах читался профессиональный интерес. Она медленно обошла стол и направилась к стеллажам, жестом приглашая Хенджина следовать за собой. — Для такого танца ткань должна быть легкой, — начала женщина свою лекцию. — Никакого бархата, он слишком тяжелый и теплый, через пять минут Вы будете в нем задыхаться. Шерсть колется при намокании, а Вы наверняка будете потеть. Атлас блестит, это эффектно, но плохо пропускает воздух. Хенджин слушал ее вполуха, потому что его взгляд уже был прикован к верхней полке, к самому дальнему углу стеллажа, где лежали два рулона. Черная ткань искрилась в свете ламп, мерцала, как поверхность ночного озера под полной луной, как глаза Минхо в драгоценные моменты, когда тот забывал о контроле и позволял себе быть собой. Белая ткань была спокойной, матовой, почти светящейся изнутри каким-то мягким, рассеянным светом, как первый снег на рассвете. — Вот эти, — сказал Хенджин, указывая на них. — Черная и белая. Я хочу их. Швея проследила за его взглядом, и ее брови чуть приподнялись. Она молча пододвинула стремянку, поднялась на две ступеньки и достала оба рулона, положив их на стол. — Хороший выбор, — сказала женщина, разматывая край ткани и поднося его к свету. — Черная это натуральный шелк с добавлением металлической нити. Видите, как искрится? При каждом движении будет вспыхивать, как звездное небо, но работать с ним тяжело. Под софитами это будет выглядеть завораживающе. Белая хлопок с вискозой, очень мягкий и послушный. Две совершенно разные ткани. Что вы хотите из них сделать? — Я хочу, чтобы это была одна рубашка, — вдруг сказал Хван. — Но разделенная по диагонали. Как будто тьма и свет встретились на одном теле и не уничтожили друг друга, а просто... стали жить вместе. Как будто они всегда были двумя половинками одного целого и наконец-то нашли друг друга. Швея, внимательно выслушав, потрогала оба рулона. — В теории это можно сделать, — задумчиво сказала женщина. — Диагональный шов на таких разных тканях, конечно, вызов. Но я работаю портнихой сорок семь лет, и за эти годы я поняла одну вещь: лучшие вещи получаются именно тогда, когда задача кажется почти невозможной. Расскажите мне подробнее, какую Вы хотите рубашку. Как она должна сидеть? Какой длины должны быть рукава? Какой ворот? Хенджин, все еще держа в руках край черной ткани и чувствуя, что Минхо стоит рядом, почти касаясь его плечом, начал объяснять. Швея слушала, иногда кивая и делая пометки в своем потрепанном блокноте, и ее пальцы, унизанные серебряными кольцами, быстро бегали по странице, сверяясь. Когда Хенджин закончил, она обошла вокруг него, разглядывая его фигуру с профессиональной цепкостью. — Я сделаю двойной шов, — сказала женщина. — Контрастной нитью, серебряной по черному и черной по белому. Это подчеркнет линию разделения и сделает ее заметной. Рукава расширю от плеча, вставка по внутреннему шву даст им объем, и при вращении они будут ловить воздух. Примерка через четыре дня, в это же время. Она уже взяла сантиметр и собиралась начать, когда Минхо вдруг заговорил: — Снимите мерки и с меня. Такую же рубашку, но зеркально. Хенджин резко обернулся к нему, и в его глазах промелькнуло удивление. — Что? — переспросил он. — Ты хочешь заказать себе такую же рубашку? — Ты будешь на сцене рассказывать историю о тьме и свете, которые встретились и стали одним целым, — ответил демон, уже расстегивая пальто и вешая его на спинку стула. — Это наша история, но она будет неполной, если рассказывать ее одному. Я буду в ней в зале, среди зрителей. И я хочу, чтобы ты знал, что я там. Если во время танца ты посмотришь в зал, то увидишь рубашку, которая зеркальна твоей. Хенджин подошел к нему, взял его лицо в свои теплые ладони и прижался лбом к его лбу. Они стояли так несколько долгих мгновений, не двигаясь, а швея молча ждала с сантиметром в руках. Хван отстранился первым, хотя каждая клеточка тела протестовала против того, чтобы разрывать этот контакт. Все еще держа прохладные пальцы Минхо в своих теплых ладонях, он повернулся к женщине. — Две рубашки, — сказал Хван чуть хрипло от сдерживаемых эмоций. — Для меня и для него. Как две половинки одного целого. Кивнув, швея начала снимать мерки с демона, по привычке комментируя свою работу. Хенджин полез было за кошельком, чтобы спросить о предоплате, но Минхо его опередил, вынимая из внутреннего кармана пальто несколько купюр и кладя их на стол. Швея, мельком взглянув на деньги, кивнула и убрала их в ящик стола, не пересчитывая. Они вернулись из ателье в шумный торговый центр. Хенджин, держа демона под руку, остановился у витрины книжного магазина. Он даже не смотрел на книги, просто чувствовал, что ему нужно остановиться, осознать то, что только что произошло. — Ты заказал себе такую же рубашку, — произнес он тихо, глядя на отражение в стекле и видя за своим плечом темный силуэт демона. — Потому что это было самым естественным решением в мире, — ответил Минхо. — Ты стоишь на сцене, рассказывая историю о нас. Я сижу в зале, и ты знаешь, что я там. Это… соавторство. Хенджин повернулся к нему, и в его глазах блестела влага, которую он отказывался признавать слезами. Плакать из-за того, что твой парень такой замечательный, а не мудак? Это было так странно. — Иногда я смотрю на тебя и не понимаю, — сказал он. — Ты прожил тысячу лет, видел, как рушатся империи и рождаются новые миры. А теперь заказываешь себе рубашку, чтобы поддержать меня на прослушивании. Как это совмещается в одном человеке? — Я не человек, — напомнил Минхо. — И именно поэтому я могу совмещать в себе все это. Хван смущенно прикусил губу, воровато огляделся по сторонам и быстро поцеловал его в щеку. — Пойдем, — он потянул его в сторону. — Я хочу кофе и есть кое-что, о чем я хочу с тобой поговорить. Они спустились на эскалаторе и заняли в кофейне столик у окна, заказав два больших кофе и один сытный круассан. — Сегодня утром мне написал Сокмин, — аккуратно начал Хенджин, сделав глоток. — Мы не общались с ним с того разговора и я думал, он больше не захочет иметь со мной ничего общего. Я бы понял это. То, что я сделал, наверное, было болезненно для него. Но он написал сам. Минхо, сидевший напротив и обхвативший свою чашку обеими ладонями, чуть наклонил голову. — И что он написал? — спросил демон. — Он рассказал, что встретил мужчину, — продолжил Хван, улыбнувшись. — Не стал вдаваться в подробности, но то, что он написал, было... светлым. Сказал, что этот человек ухаживает за ним так, как никто раньше. Цветы каждое утро, долгие прогулки по вечерам, разговоры до самого рассвета. И знаешь, что еще написал? Он поблагодарил меня. Представляешь? За то, что я не стал притворяться, что у нас могут быть отношения, когда мое сердце уже было занято тобой. Сказал, что если бы не это, он бы никогда не встретил того человека. Что все случилось именно так, как должно было случиться. Демон отпил кофе и медленно кивнул. — Я рад за него, — сказал он. — То, что он отпустил тебя без сцен, просто потому что понял, что твое счастье не с ним… это поступок, достойный большого уважения. Такие люди, как Сокмин, встречаются редко. И то, что теперь он нашел кого-то, кто дарит ему цветы и разговаривает с ним до рассвета, справедливо. Вселенная возвращает ему долг. — Он еще кое-что написал, — сказал Хенджин чуть тише. — Спросил, не хотим ли мы забрать Суни. После прослушивания, когда у меня будет больше времени, мы могли бы съездить в приют вместе. Мы могли бы взять его к нам домой. — Ты сказал «к нам», — сказал Минхо, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило Хенджина замереть. — Ты хочешь, чтобы у нас был кто-то еще, кроме нас самих. Чтобы наш дом стал больше, чем просто место, где мы спим и едим. — Да, — кивнул Хван. — Именно этого я хочу. С тобой, со мной, с котенком, который будет будить нас по утрам, требуя еды, точить когти о диван, и засыпать у тебя на коленях, пока ты читаешь. Я хочу, чтобы у нас была семья. Пусть маленькая и состоящая всего лишь из нас троих. Но семья. Демон опустил взгляд, и его длинные ресницы бросили тени на бледные щеки. Когда он снова поднял глаза, в них было что-то, что Хенджин редко видел даже сейчас, после всего, что они пережили вместе. — Ты даже не представляешь, что ты мне даешь, — произнес он тихо. — Я прожил тысячу лет в одиночестве. Я не просто не мечтал о семье, я забыл, что это слово может иметь ко мне какое-то отношение. И это... Это как если бы кто-то открыл дверь в комнату, о существовании которой я не подозревал, и сказал: «Заходи. Теперь это твое». Хенджин протянул руку через стол и накрыл его прохладные пальцы своей теплой ладонью. — Это наше, — поправил он. — Все, что у нас будет. И дом, и котенок, и будущее. Минхо перевернул ладонь, переплел их пальцы, и они сидели так несколько долгих мгновений, не говоря ни слова. — Есть еще кое-что, — сказал Хенджин, делая глубокий вдох. — Я думал об этом последние несколько дней, особенно по ночам, когда не мог уснуть. Наша квартира слишком маленькая. Для нас двоих она была нормальной, просто уютной, но теперь, когда мы говорим о котенке, о будущем… она становится тесной. Я хочу, чтобы мы нашли другую квартиру, побольше. С высокими потолками и большими окнами, через которые будет литься свет, как в студии. С отдельной комнатой, которую можно сделать твоей библиотекой. С кухней, где ты будешь готовить свои омлеты и где хватит места для нас обоих. И обязательно с подоконником, на котором Суни сможет лежать и смотреть на улицу. Минхо смотрел на него, и в его черных глазах медленно разгорался внутренний свет, который в ту ночь заставил Хенджина понять, что лед растаял окончательно. — Ты уже искал, — сказал демон, и это был не вопрос. — Я вижу это по твоему лицу. Ты уже открывал сайты с объявлениями и листал их по ночам, когда думал, что я сплю. — Я знаю, что ты не спишь, — ответил Хван с легкой улыбкой. — Я нашел несколько вариантов в нашем же районе, недалеко отсюда, чтобы было удобно добираться до студии и до всего остального. И есть кладовка, которую можно переделать под твою библиотеку. Я представил, как ты сидишь там в кресле, читаешь книгу, а Суни свернулся клубком у тебя на коленях. И эта картина показалась мне... правильной. — Ты репетируешь по шесть часов в день, доводишь себя до изнеможения, падаешь на пол и не можешь подняться, а по ночам планируешь нашу будущую квартиру и представляешь, где будет стоять кресло для чтения, — Минхо покачал головой. — Я иногда смотрю на тебя и не понимаю, как в одном человеке может помещаться столько любви. — Это ты научил меня, — тихо признался Хенджин. — До тебя я вообще не знал, что способен на такое. Я думал, что любовь это что-то, что нужно заслужить, выстрадать, а потом еще и удержать любой ценой. А ты показал мне, что любовь это не награда за страдания. И когда я понял это, все остальное встало на свои места. Минхо несколько мгновений молчал, глядя на их переплетенные пальцы, а потом поднял глаза. — Тогда я тоже хочу тебе кое-что сказать. Я думал об этом уже несколько недель, но все откладывал, потому что не был уверен, что ты воспримешь это правильно. Но после всего, что ты сказал сейчас, я понимаю, что откладывать больше нельзя. Я хочу найти работу. Хенджин уставился на него с недоверием, подумав, что ослышался. — Какую работу? — переспросил он. — Ты же... ты демон. У тебя наверняка есть сбережения, которые копились все это время. — У меня действительно есть сбережения, — ответил Минхо. — Тысяча лет это долгий срок, и за это время можно накопить достаточно, чтобы не думать о деньгах. Но дело не в них. Ты работаешь, а я просто... существую рядом. Готовлю тебе завтраки, сижу на скамье в студии, читаю книги. Это прекрасная жизнь, и я благодарен тебе за нее, но я хочу приносить пользу. Я хочу делать что-то, что поможет хотя бы одному человеку, кроме тебя. Я могу работать из дома, в своем ритме, и это не будет мешать ни твоим репетициям, ни нашим планам. Хенджин смотрел на него, и в груди разрасталось чувство, которое он испытывал каждый раз, когда Минхо показывал ему новую грань своей личности. — Ты хочешь помогать людям, — пробормотал он ошеломленно. — Это иронично, я знаю, — согласился демон. — Но именно поэтому я хочу это делать. Я провел тысячу лет, отгораживаясь от мира. Теперь я хочу быть его частью. И я хочу, чтобы ты знал: я делаю это не потому, что чувствую себя виноватым за то, что ты работаешь или что ты устаешь на репетициях. Я делаю это потому, что хочу. Хенджин поднялся со своего стула, обошел стол и сел рядом с Минхо, прижимаясь к нему плечом и беря его руку в свою. — Я горжусь тобой, — сказал он. — И помогу, если тебе нужна помощь с резюме. Я, правда, не уверен, что писать для демона с тысячелетним стажем, но мы что-нибудь придумаем. Минхо фыркнул и мягко сжал ладонь Хвана. — Я люблю тебя, — демон поцеловал парня в висок. — Ты знаешь это, но я хочу говорить это чаще. Раньше я думал, что слова ничего не значат и важны только поступки. Но теперь я понимаю, что слова тоже важны. Потому что когда я говорю тебе это, я вижу, как твои глаза загораются, и это стоит больше, чем все, что я делал за последнюю тысячу лет. Хенджин, чувствуя, как глаза действительно начинает пощипывать, прижался губами к его скуле и прошептал в ответ те же слова, которые они говорили друг другу каждое утро и каждый вечер, но которые никогда не становились привычными или будничными.