In which Ferrari is not a fan of Brexit, Gibraltar has monkeys and the shortest notice for weddings in Europe

      — Тебе нужно выйти за меня замуж.       Наступает пауза — одна из тех, когда слышно далёкое стрекотание сверчков. Нико стоит в дверях своей квартиры с кружкой в руке. Выражение его лица говорит о том, что он либо крайне нелестно оценивает количество оставшихся у Льюиса клеток мозга, либо всерьёз сомневается в своих знаниях английского языка.       — Прости, что?       — Тебе нужно выйти за меня замуж, — повторяет Льюис.       Нико медленно кивает, делает глоток кофе и захлопывает дверь прямо перед его носом.

***

      Выслушайте Льюиса до конца: он и сам понимает, как это звучит. Но у него есть причина, и чертовски веская. Именно это он и пытается объяснить Нико — ну, или хотя бы его двери, потому что немец так и не открыл её, как бы сильно Льюис ни стучал.       Дело доходит до того, что он поднимает такой шум, что старый сосед этажом выше замирает на лестнице с пакетами продуктов в руках.       — Молодой человек, вам не кажется, что для того, чтобы сделать предложение, есть способы получше? — произносит он с видом человека, на которого ни Льюис, ни весь этот переполох не произвели ни малейшего впечатления.       — И то верно, — признаёт Льюис, напоследок пнув дверь Нико. — Вот только для всех этих способов нужно, чтобы было кому это говорить!       Старик вздыхает и ставит свои пакеты с покупками на пол.       — Всегда обидно, когда любовь остаётся за закрытой дверью, — говорит он с мудрым кивком. — Позвольте мне попробовать.       Нико воспитали человеком, который заботится о стариках и немощных, поэтому он всё же открывает дверь. Только для того, чтобы вежливо улыбнуться Льюису.       — Мистер Хэмилтон, если вы сию же секунду не уйдёте, я вызову охрану.       Сосед смотрит на Нико с полным неодобрением и цокает языком.       — Ну-ну! Где твои манеры?! Незачем быть таким грубым! Этот молодой человек явно просто пытается донести до тебя свои чувства!       — Вы абсолютно правы, сэр, — говорит Нико, резко оборачиваясь к Льюису. — А поскольку он несёт полнейшую дичь, возможно, нам стоит вызвать ещё и службу отлова животных.

***

      Службу отлова в итоге вызывать не стали. Главным образом потому, что это было бы слишком в духе 2016-го, а Нико, похоже, не горел желанием объяснять ни консьержу, ни прессе, почему у его пожилого соседа случился сердечный приступ на почве разбитых романтических грёз. В итоге Льюис внезапно обнаруживает себя сидящим на диване Нико, судорожно пытающимся понять, чего в нём сейчас больше: обиды или благоговейного трепета. Когда дело касается Нико, одно никогда не исключает другого.       Нико возвращается с чашкой чая и осторожно ставит её на стол перед Льюисом, после чего отбрасывает всякое притворство в радушии и усаживается на самый дальний подлокотник дивана, стараясь создать между собой и Льюисом максимально возможное расстояние, на которое только способен.       — Что ж, — говорит он. — Объясняйся.       — С этой новой визовой системой европейские гонки превратились в ту ещё головную боль. А поскольку я перехожу в Ferrari… ну, они бы хотели, чтобы я получил европейский паспорт.       Нико прихлёбывает чай. Это спокойствие слегка пугает, потому что Нико не бывает по-настоящему спокойным. Нико мастер напускного спокойствия, он притворяется зрелым человеком, занимающим высокоморальную позицию, в то время как внутри него всё кипит от ярости. И эту ярость он, скорее всего, выразит тем, что испортит тебе квалификацию, швырнёт кепку тебе в голову или насыпет чили в твоё нижнее бельё.       — Я знаю, что это звучит совсем не как хорошая идея. Но, Нико, пожалуйста…       — Почему я? — спрашивает Нико. По его виду кажется, что он в трёх секундах от того, чтобы либо разрыдаться, либо опрокинуть стол. — Почему, блять, не Себ, например?       — Я не хочу, чтобы Кими меня прикончил?       — Тогда кто-нибудь другой!       — Кто? Кто ещё, Нико?       — Я предпочту проигнорировать то, как много это говорит о твоих навыках общения с людьми. Твой напарник?       — С ума сошёл? Я не могу выйти замуж за Шарля.       — Почему?       — Потому что это Шарль!       — Дэниэль?       — Он был моим первым кандидатом, так что не обольщайся. Но он австралиец.       Нико сжимает переносицу. Сильно. Льюис видит маленькие красные вмятины там, где его пальцы впиваются в кожу.       — Нико, — умоляет Льюис. — Нико, пожалуйста. Это только ради паспорта, ничего больше, я обещаю.       — Ты думаешь, мне от этого станет легче?!       — Ну да? Я думал, ты будешь рад узнать, что я здесь не для того, чтобы играть с тобой или забавляться твоими чувствами.       — Тебе не кажется, что между нами было слишком много всего, чтобы это не задевало мои чувства?       И да, да, Льюис это знает. Льюис это знает, потому что, возможно, он уже не в первый раз делает Нико предложение, но он не может… не может.       — Это правда очень плохая затея, да?       — Ужасная. Мне нужно обдумать это до утра.

***

      — Давай на мгновение допустим, что я готов тебе подыграть. Я считаю, нам следует установить правила, — сообщает ему Нико за кофе два дня спустя. — И под правилами я подразумеваю условия, не подлежащие обсуждению.       Льюис кивает, уткнувшись в свой миндальный латте. Чего-то подобного он и ожидал.       — Первое, — начинает Нико. — Мы никому не скажем. Ни моим родителям, ни твоим, ни Тото. Ты просто скажешь Ferrari, что у тебя есть паспорт, и всё.       — Но… как же Себ?       — Себ не в счёт. Если ты думаешь, что я не кинусь звонить Дженсону в ту же секунду, как ты выйдешь за порог, ты просто идиот.       — Справедливо. Что-то ещё?       — Да. Второе, — продолжает Нико. — Как только придёт время, ты подашь на развод. И ты же его оплатишь.       Льюис кивает. Это не составит труда.       — И третье, — отрезает Нико. — Никаких свадеб в Вегасе.       — Ты не… — Льюис осекается. Ну конечно. Само собой, именно это заботило бы Нико в первую очередь.       — Росберг, мест, где проводят быстрые свадьбы, не так уж и много.       Нико пожимает плечами:       — Мне плевать. Я сказал это не обсуждается. Либо соглашайся, либо проваливай.       — Ладно! Я что-нибудь придумаю. Что-то ещё?       К удивлению Льюиса, Нико качает головой.       — Вообще-то, нет. Всё остальное вполне обсуждаемо. Я исхожу из того, что нам придётся сделать вид, будто мы заключили брак по-настоящему… так что, если мы захотим пойти в ресторан, тебе будет проще самому выбрать место, нет? Я подстроюсь. И кольца, и дресс-код… не нужно ничего слишком пафосного. Просто скажи мне когда, где и в чём ты хочешь меня видеть.

***

      «Заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибёт», — с горечью думает Льюис. Он ожидал, что Нико будет более требовательным, что он начнёт реально чего-то просить, ведь тот прекрасно знает: Льюис сейчас не в том положении, чтобы ему отказывать. У него есть только зимний перерыв, чтобы заключить брак, иначе он рискует не попасть на тесты и, возможно, на европейские этапы гонок.       Вместо этого Нико повёл себя… почти по-доброму. Ну, по крайней мере, в том смысле, который вкладывает в понятие «доброта» сам Нико. Или, возможно, это была просто обратная психология, потому что теперь Льюис торчит здесь, пялясь в экран компьютера и пытаясь представить, как должна выглядеть «свадьба в стиле Нико». Он вздыхает. Чёрт бы его побрал.       Он переводит взгляд на экран. Наверняка всё было бы в светлых тонах, с идеально подобранной цветовой гаммой. Нико, эффектно подъезжающий на своём Mercedes 53-го года. Дорогое белое вино. Кухня в средиземноморском стиле — всё свежее, в изобилии, изысканно, но без лишнего пафоса. Возможно, рыба. Льюис не хочет есть (и даже думать о том, чтобы есть) рыбу, но он помнит, как тогда в Греции Нико смеялся, глядя, как Льюис мучается, пытаясь разделать запечённую рыбину. А может, он просто представляет, как Нико хочет обвенчаться у моря. Он знает, что Нико был бы счастлив сделать это здесь, в Монако… Льюису приходится осечься и напомнить самому себе, что всё это не по-настоящему.       «Как насчёт Гибралтара в следующий вторник?» — пишет он вместо этого Нико.

***

      Себастьян Феттель счастлив на пенсии. Себастьян Феттель ушёл с радостью, чтобы посвящать время своим пчёлам, мужу и экологическим проектам, а не стрессовать из-за результатов и отвечать на звонки в любое время дня и ночи. Так что, понимаете, нет никакой причины — вообще никакой — по которой телефон Себастьяна Феттеля должен разрываться в семь утра в воскресенье. Он зарывается поглубже в тёплые объятия Кими, твёрдо решив игнорировать эту звенящую угрозу. Так продолжается до тех пор, пока это не становится невыносимым, и Себ не чувствует, что Кими уже начинает всерьёз прикидывать расстояние от тумбочки до открытого окна. Со вздохом Себ переворачивается на другой бок.       — Льюис. Клянусь богом, если ты снова звонишь мне по пьяни, потому что забыл, как работает тостер, или не можешь найти, куда твой пафосный интерьер-дизайнер спрятал мусорное ведро — ты обнаружишь все свои шины изрезанными, понял?       Кими ворчит и плюхается обратно на подушку. Льюис ему нравится, но сейчас слишком рано. К тому же это не похоже на что-то экстренное. Себ едва держит телефон, слушая собеседника, а пальцами свободной руки рассеянно перебирает волосы Кими. Только поэтому телефон всё ещё в руках у Себа, а не где-нибудь в саду. Рука Себа в его волосах действует умиротворяюще, Кими, пожалуй, мог бы с этим смириться.       Ровно до того момента, пока Себ резко не подпрыгивает на кровати.       — Свидетелем? Для чего?       На том конце провода слышится какое-то невнятное бормотание. Кими ворчит. Он буквально кожей чувствует, что его покою приходит конец.       — Что значит «ты выходишь замуж»? — кричит Себ. — Когда? Где? За кого? За Нико?! Что, блять, не так с твоими мозгами?       Даже при всей своей невозмутимости, Кими мгновенно и окончательно просыпается.       Себ и Дженсон приземляются в Гибралтаре поздно вечером в понедельник. У Льюиса хватает совести выглядеть хотя бы немного пристыженным. Нико же нацепил свою фирменную улыбку для прессы, а это никогда не предвещает ничего хорошего.       — Рад видеть вас обоих здесь, на краю света, о странные и удивительные создания, — приветствует их Дженсон, таща за собой дорожную сумку. — Надеюсь, вы оба сможете предоставить чистые допинг-тесты, потому что, пока я их не увижу, я ни за что не поверю, что это происходит на самом деле.       Нико просто указывает им в сторону машины.       — О, не волнуйтесь, нас также признали свободными от любых злых духов после визита к местному экзорцисту.       — Мы отвезём вас в отель позже, — объясняет Льюис. — У нас назначена встреча в загсе через 15 минут.       Себ и Дженсон покорно забираются в машину, закинув вещи в багажник.       — Вам не кажется, что вы оба взяли слишком резвый темп? — спрашивает Дженсон.       Льюис пожимает плечами, выхватывая ключи у Нико:       — Когда это для нас хоть что-то было слишком быстрым?       — Возможно, в этом и заключается половина проблемы, — бормочет Себ, и Дженсон не может с ним не согласиться. На четверых у них тринадцать чемпионских титулов, и всё же они до сих пор так и не научились вовремя останавливаться и думать. А может быть… может быть, на этот раз так даже лучше.

***

      Здание загса — старая постройка прямо у главной площади. Льюис паркуется практически перед самым входом, стараясь не злить двух обезьян, примостившихся прямо на паркомате. Внутри почти пусто. Пожилой клерк с сильным испанским акцентом подозрительно косится на их паспорта, после чего суёт Льюису в руки пачку бумаг и выпроваживает всех в боковой кабинет.       — Просто заполните и принесите обратно, — бросает он напоследок.       — Кстати, о договорённостях, — говорит Нико, перебирая стопку бумаг. Они работают на удивление слаженно, просматривая каждую страницу с той же скоростью, с какой подписывают спонсорские кепки. — Мне не нравится кольцо, которое ты прислал вчера вечером. Что ты имеешь против обычного золота?       — Оно скучное!       — Ну, а я имею кое-что против этого уродства, похожего на поделку из детского сада.       — Ты вообще не носишь украшений!       — Вот именно! Поэтому, если уж мне придётся это носить, будет лучше, если оно мне хотя бы понравится.       Они переглядываются. Нико дует губы и выхватывает страницу у Льюиса. Льюис толкает его локтем, и в одно мгновение всё их «налаженное производство» летит к чертям.       Себ вздыхает из своего угла.       — Боже мой, вам двоим нужен семейный психолог ещё до того, как вы успели произнести клятвы.       Льюис и Нико отрываются от своего бумажного шторма и смотрят искренним недоумением.       — С чего бы… — начинает Нико.       — …мы же только что договорились? — заканчивает за него Льюис.       Себ и Дженсон переводят взгляд на них, а затем друг на друга.       — Вы это называете «договорились»?       Льюис и Нико кивают.       — Каким… образом?       — Мы купим себе кольца по отдельности, — объясняет Льюис, пока Нико ставит подпись на последней странице своей стопки бумаг и направляется к клерку, чтобы сдать документы вместе с бумагами Льюиса.       — Из серебра, — уточняет он, когда замечает, что остальные двое пилотов всё ещё сверлят их взглядами.       Звук, который издаёт Дженсон — акустическое воплощение отчаяния. Себ сочувственно похлопывает его по плечу.       — Да что мы вообще смыслим? Два сапога — пара.

***

      Они не ужинают вместе. Нико ссылается на традицию, хотя Дженсон и играет бровями, посмеиваясь, что Нико меньше всего похож на застенчивую невесту. Они уходят вдвоём, и Льюис думает, что так даже лучше, хотя ему и страшно от осознания того, что Нико так близко. И при этом он снова чувствует, что не в силах преодолеть разделяющую их дистанцию.       По дороге он твердил себе не увлекаться. Да, он выбрал Гибралтар, потому что здесь самые короткие сроки подачи заявок на свадьбу в Европе, но ещё и потому, что это место больше всего напоминает Монако и средиземноморскую свадьбу. Да, возможно, он слишком много думал обо всём этом: о том, как Нико будет выглядеть завтра, идя к алтарю, как он будет смотреться рядом с Льюисом, какие клятвы он на самом деле произнесёт. Но он знает, что поступает правильно. Он точно знает, что поступает правильно. Он знает, что лучше не играть в интеллектуальные игры, не строить козни и не возводить замок из лжи, который неизбежно рухнет ему на голову.       Кого Льюис пытается обмануть? Нет. Нет, не поступает он правильно. Но какие ещё у него были варианты?

***

      — Льюис, — бормочет Себ, открывая дверь. Он выглядит так, будто только что скатился с кровати: волосы торчат во все стороны, а на щеке отпечатался след от угла подушки. Что, в общем-то, объяснимо, учитывая, что сейчас четверть первого ночи, время, когда нормальные люди спят.       — Я солгал, — выпаливает Льюис прежде, чем успевает об этом пожалеть. — То есть, мне и правда нужен паспорт, и брак — самое простое решение, но… Эту идею подкинули в Ferrari, и когда они мне это сказали, я просто… я подумал, что не смогу. Не смогу через это пройти. Ты можешь считать это ребячеством, но в ту секунду, когда я увидел Нико, я понял: либо я выхожу замуж за него, либо ни за кого вообще.       Себ моргает, глядя на него. Затем переводит взгляд на пустой гостиничный коридор. Со вздохом он затаскивает Льюиса внутрь.       — Значит, ты струсил в ночь перед свадьбой с заклятым врагом, которую сам же и организовал? Льюис, ради всего святого.       Льюис валится на кровать.       — Я знаю, как это звучит, Себ. Знаю, что это неверный шаг, но… он уезжает. Опять. Уматывает в этот грёбаный Сингапур. И я знаю, что это и моя вина тоже, но, если мы заключим брак, пусть всего на год… может, тогда у меня появится ещё один шанс?       Себ снова моргает, а затем открывает рот.       — Слава богу! Ну наконец-то, мать твою!       — Чего?!       Себ смеётся.       — Льюис, я люблю тебя, но ты идиот. Заставишь его ещё и брачный договор подписать?       — Кого, Нико? Нет. Зачем?       — Потому что, когда ты подашь на развод, он чисто технически будет иметь право на половину твоего состояния?       — Да, но это же Нико. Он скорее себя подожжёт, чем возьмёт мои деньги.       Себ качает головой.       — Вот именно. И, кстати, именно поэтому ты полный идиот.       Льюис не понимает.       — При чём тут…       — Если ты знаешь, что ему не нужны деньги и не нужна слава, то как ты думаешь, почему Нико вообще согласился на этот абсурд?       Это… хорошее замечание. И всё же Льюис опускает взгляд на свои ботинки.       — Всё не может быть так просто.       — Чушь собачья. В смысле, да, вам обоим придётся разгребать годы ошибок и недопониманий, но это же Нико. В этом больше смысла, чем ты думаешь.       — Но…       — Никаких «но», — мягко говорит ему Себ. — Ты и сам знаешь, что я прав. А теперь иди и скажи это Нико.       Он прав. Себ всегда прав. Но сказать проще, чем сделать.       — Не думаю, что он мне поверит.       — Напомни-ка, чья это вина? — Себ качает головой. — Льюис, я серьёзно. Скажи ему. Или покажи, на любом языке, который он точно не поймёт неправильно.

***

      — Принцесса, у тебя запись на одиннадцать. Если не поторопишься, мы опоздаем!       Нико кивает, заставляя себя пошевелиться. Он так и не уснул. Он убеждал себя, что сможет просто… притвориться. Войти в то же состояние, в котором обычно бывал перед гонкой: когда мир вокруг исчезает и не остаётся ничего, кроме текущего момента. Он думал, что если продержится достаточно долго, то в конце концов всё станет по-настоящему, и он справится, не разбив при этом себе сердце. Вот только, возможно… возможно, он ошибался.       — Принцесса. Нико, — Дженсон снова подходит к нему. Сейчас полдесятого утра, он уже при полном параде: в шикарном смокинге, выходных брюках и дорогих туфлях. Нико не может на это смотреть. Всё решено. Всё готово. Только Нико всё ещё нужно…       — Тебе не обязательно доводить это до конца.       — Что?       — Я серьёзно, — говорит Дженсон, опускаясь перед ним на колени. Его тёплые ладони обрамляют лицо Нико, чтобы поймать слёзы, которые, как чувствует Нико, уже вовсю катятся по щекам. — Тебе не обязательно это делать. Только скажи, и я пойду к Льюису и передам, что всё отменяется.       Нико всхлипывает. Это жалко. Он ведь сам на это согласился. Неважно, что кажется, будто его грудную клетку разрывает на части.       — Я уже сказал «да». Я не могу струсить сейчас.       — Это не трусость. Это попытка остановить чёртово безумие, в которое всё это превратилось.       Бесполезно. Дженсон качает головой.       — Вот чего я не понимаю, Нико. Почему ты вообще на это согласился?       — Потому что когда он сказал мне, что собирается заключить брак, я подумал… что это убьёт меня — видеть его в браке за кем-то другим. Даже если это ради такой глупости, как паспорт, — он пытается вытереть глаза руками, но это бесполезно. Теперь, когда он начал, он не думает, что сможет остановиться. — Ты можешь считать это ребячеством, но в ту секунду, когда я увидел Льюиса, я понял, что либо выйду за муж за него, либо ни за кого вообще. И когда он снова спросил…       — Снова?!       Нико смеётся.       — Он спросил меня об этом после 2014-го, и я сказал «да», но потом всё пошло так, как пошло, и я… ну, перед Абу-Даби 2016-го я снял обручальное кольцо и оставил у его двери. Тогда это было единственным верным решением, но я никогда… я и подумать не мог, что мне когда-нибудь представится ещё один шанс.       — Ты говорил ему? — спрашивает Дженсон.       — Говорил о чём?       — О том, что ты до сих пор безумно в него влюблён?       Нико качает головой. Какой в этом смысл? Льюис ему больше не верит, и, возможно, он в этом совершенно прав.       — Ну, может, тебе всё-таки стоит. А вообще, мы прямо сейчас пойдём и скажем ему.       Это встряхивает Нико похлеще удара током.       — Нет, не пойдём! Дженс, только посмей!       Но уже поздно: Дженсон вскакивает и распахивает дверь прежде, чем Нико успевает закончить свой протест. В конце концов, Нико вообще в одном нижнем белье, чёрт побери! Вот только Дженсон никуда не идёт. Он застывает в дверном проёме, неподвижный как статуя, и вглядывается в коридор. Нико наблюдает, как тот наклоняется, подбирает что-то с пола и возвращается в комнату, пока дверь за ним закрывается.       — Что это?       Это футляр для кольца. Простой, из синего бархата. Дженсон держит его так, словно он вот-вот взорвётся, что вполне могло бы произойти, но Нико уже всё равно. Он тянется к нему и резко открывает, слишком измотанный, чтобы осторожничать, ждать или на что-то надеяться. Он ожидает увидеть кольцо или, может быть, пустоту, но вместо этого видит на бархатной подушечке сложенный лист бумаги. Нико знает, что это. Он сразу понимает, что это, даже не читая. Он знает, потому что сам когда-то вырвал этот лист из блокнота и сложил его пополам. Он знает, потому что они писали одной и той же ручкой, сидя бок о бок на скалах у греческого моря. Он знает, ведь его собственная записка сейчас спрятана между страниц его паспорта и всегда путешествует вместе с ним. Три мечты, Льюис. Если бы у тебя было всего три, о чём бы ты мечтал?       Дрожащими руками Нико разглаживает старые складки, ведя пальцами по трём пунктам, выведенным чёрными чернилами.       • Я стану чемпионом мира.       • Я заставлю свою семью гордиться мной.       • Я выучу немецкий, чтобы попросить Нико выйти за меня.       — Нико?       Он плачет. Снова. Он снова плачет, и на этот раз ему кажется, что он уже не сможет остановиться.

***

      Они идут к загсу вместе. Льюис выглядит просто потрясающе в своей тёмной водолазке и серебристом костюме. Нико почти начинает комплексовать, пока не перехватывает взгляд, которым Льюис его одаривает. Белый всегда был цветом Нико. Впрочем, это неважно. Льюису идёт всё, а Нико… Нико начинает верить, что он мог бы войти сюда хоть в мешке для мусора, и Льюис смотрел бы на него точно так же.       — Ну что, пойдём? — спрашивает Льюис и переплетает их локти.       Сотрудница загса, кажется, совершенно не замечает происходящего. Она действует на автомате: просматривает бумаги, просит Себа и Дженсона поставить подписи в документах. Никто не возражает. Всё это длится недолго, но Льюису кажется, что проходит вечность. Нико дрожит, Льюис чувствует это через их сцепленные руки. Он так ничего и не сказал Льюису. Ни единого слова, кроме короткого приглашения идти. Ничего о списке, ничего о своих мыслях, ничего о том, верит ли он Льюису, понимает ли он его или открывал ли он вообще ту коробочку.       — Ваши клятвы, если позволите, — произносит женщина, аккуратно складывая бумаги в стопку. — У вас свои собственные или хотите повторить за мной?       — Зависит от обстоятельств, — произносит Нико. — Ты собираешься произносить их на немецком?       В груди у Льюиса что-то перехватывает. Придушенная, знакомая надежда, которая не имеет права быть такой сладкой на вкус. Она сияет так ярко, что грозит вот-вот выплеснуться слезами.       — Ты бы этого хотел? — шепчет Льюис, глядя на то, как Нико улыбается. Великолепный Нико в своём белом костюме, с этими светлыми волосами и тонкими морщинками смеха в уголках глаз. От него невозможно отвести взгляд. В то же время Нико выглядит до ужаса напуганным — он так извёлся, выжидая ответа Льюиса, что его, кажется, вот-вот стошнит от волнения. Сплетя их пальцы в замок, Льюис притягивает его к себе — так близко, что они дышат одним воздухом, и слова оживают в узком пространстве между ними, разделяемые на двоих, словно поцелуй.       Ich gelobe, dich zu unterstützen, dich anzutreiben, dich zu inspirieren und vor allem dich zu lieben, im Guten wie im Schlechten, in Krankheit und Gesundheit, ob reicher oder ärmer, solange wir beide leben.       Я клянусь поддерживать тебя, вдохновлять, подбадривать и, прежде всего, любить — и в радости, и в горе, и в здравии, и в бедности, и в богатстве, пока мы оба будем живы.