привет со дна

Удивительно, что с их уровнем подготовки и количеством репетиций им это вообще удалось. Юле сложно было сохранять позиции вокалистки, когда её рот постоянно был занят Славиным языком, Диме с Гоги — терпеть свой непрошенный вуайеризм и просить попугайчиков-неразлучников отлипнуть друг от друга хотя бы на одну репетицию. Нет, всё понятно — конфетно-букетный, плавно перетекающий в ебально-сосальный, но это всё и за закрытыми дверьми можно делать, без музыкального сопровождения и нетерпеливого цоканья за спинами. Но всё-таки выгорело. Первый концерт в тесном московском барчике, известном в основном среди таких же говнарей, как они сами. Место до пожелтевших стен прокуренное, заламинированные прямоугольники меню без труда не отковырнешь от засыпанных крошками липких столов. Гирлянда бюстгальтеров самых разных размеров над барной стойкой, судя по слою пыли на них собранная и повешенная сюда ещё в начале десятых годов. Зато цены за кислый крафт, блять, как в приличном месте. Дима чувствует, как нервно посасывает под ложечкой, стоит переступить порог и затянуться в этот удушливый полумрак. Волнительно перед выступлением, хоть публика и явно нетребовательная. Разговоры громкие, рожи красные, глазки захмелевшие. Юлю облизывают сальными взглядами, и Слава берет её за руку. Парни втроем обступают вокалистку плотным кружком, пока протискиваются между гремящих высоких стульев и вплотную друг к другу понатыканных столов в официантскую подсобку — их первая "гримерка". Волнительно, душно. А ещё глупо, прямо до злости на самого себя глупо. Дима проверяет телефон и отправляет реакцию-сердечко на лаконичное "Удачи.", которое прочитал ещё полчаса назад. Новых сообщений нет. Антон вчерашним вечером искренне извинялся за свое отсутствие, толкал подбадривающие речи, коротко и виновато целовал в висок. Дима знает — его отца с семьей пригласили на какой-то неебический званый ужин, пропустить никак нельзя. Престиж, лицо семьи, потенциально полезные связи, хули. Антон заканчивает магистратуру, нехотя, но понемногу втягиваясь в отцовские дела — не политические, но бизнесовые. На такой гулянке можно и партнерскую сеть расширить, и перспективную невесту сыночке присмотреть. Три миллилитра в губах, Hermès с Cartier на лощеном запястье, у ног конца и края не видно, прямо как у банковского счета её отца. Только глаза не зелёные. Дима растирает лицо руками — собраться надо, с аппаратурой помочь, устроить прилюдный позорный саундчек, который наверняка разорвет пару перепонок. Перестать выискивать знакомое лицо в разномастной подпившей толпе. Его нет — и хорошо. Антон в таком месте был бы настолько же чужеродным, как эрмитажный шедевр в сельском туалете. Филе миньон на полке с чебупелями. Дима долго продолжать может, у него этих сравнений вагон и маленькая тележка накопилась. Потому что он сам в этот бар вписывается прекрасно, а значит — равнозначен ему. — Взорвать не взорвем, но нам и не надо. Запомнимся — уже победа. Главное, чтоб запомниться не совсем плохо, — назидательно произносит Гоги, и остальные кивают. Не их уровень — поражать воображение и задевать души, не уровень их сегодняшней публики — вслушиваться. Прошло бы без закидывания картошкой-фри низкой сцены, и уже хорошо. От саундчека людей кривит, многие сбегают подышать никотином в компании побитых таксистских Kia Rio в обшарпанном дворике. Дима невнимательным взглядом сканирует оставшуюся вялую, как осенние мухи, публику, предпочевшую лениво тыкать окурками в пепельницы в помещении. У настенного Горшка желтеют редкие зубы, нарисованные белым акрилом. Знакомых лиц нет. Медиатор надрывает воющие струны. Дима выкладывается явно несоответственно получаемому отклику — жиденькие аплодисменты и парочка одобрительных свистов, явно обращенных к Юле и её сетчатым колготкам. Они промакивают горло теплым и кисловатым пивом после первых пяти треков, еще столько же — и свободны. Где-то в элитном коттеджном поселке на Новорижском Антон наверняка благодарно забирает с подноса неизвестно какой по счету бокал бургундского стекла, мочит губы в крови виноградников Vega Sicilia. Дима щурится, глядя на моргающую безвкусным зеленым неоном вывеску над баром, подстраивает сердечный ритм под интервалы этих подмигиваний. Курить хочется страшно, и он цедит никотиновые выхлопы из повисшего над помещением сизого облака. Хорошо, что тут нет кальянщиков с их приторностью двойного яблочка. На последних пяти безнадега начинает душить, и струны терзаются до визга и стона. Дима хочет испариться с этой сцены и заново пересобрать свои атомы на точно такой же, низкой и линолеумной, но десятилетие назад — в детском лагере «Звёздочка». Тогда он чувствовал себя на коне, героем и покорителем летних сердец пятиклассниц, бренча Кукушку на желтобокой акустике. Тогда это не было детской забавой и маминым "Дим, уже несерьёзно, надо работу искать". Тогда вот такой бар был пределом его наивных рокзвёздных мечтаний. Реальность умеет макать головой в унитаз и напоминать, что "социальная стратификация" — не просто термин из учебника по общаге. Между ним и Антоном — Марианская впадина, и Дима утонет в зависти быстрее, чем переплывет её хотя бы наполовину. Электруха надрывается последними аккордами, Дима прихлопывает дрожащие в рыданиях струны ладонью, полосует отпечатками уставшие пальцы. Сигарету бы. Лучше две. Пока ребята утрамбовываются в подсобку, он решает слинять. Вместе с громкоголосой женской компанией выплёвывается по узкой лестнице с цоколя наверх, в необычно свежий после прокуренный сырости московский воздух. Редкие и блеклые от городской засветки звезды насмешливо подмигивают, плавая в синеве между огрызков облаков. — Нихуя, это чья тачка? С кем там знакомиться? — Дима отвлекается на возглас случайной девушки с зажатой между пальцев тонкой палочкой яблочного Kiss. Обшаривает взглядом узкий двор, смяв губами фильтр неподожженной сигареты. Глаза спотыкаются о красное. Фары зеркалят звезды, подмигивая. — Ты… ты как здесь? Я думал, у тебя там это на всю ночь, — голос дребезжит хрипотцой после отчаянного подвывания на бэк-вокале. Антон — усталость в глазах и помятом пиджаке — через опущенное стекло берет его за руку. Целует подушечки пальцев, которые Дима не успел вовремя одернуть. — Тебя тут за такие выкрутасы отпиздят, — шипит, высвободив обожженную нежностью ладонь, — И колеса порежут. — Не успеют, — улыбка измученная — Антон истратился за вечер дежурным сверканием во все тридцать два на каждую сторону света, отдает в ней Диме измятые кусочки себя, — Я же только тебя забрать. Поехали домой, Мить. Сердце выжимает всю кровь в лицо, освобождая место для чего-то более полновесного. Дима обходит машину, привычно падая на кожаное сидение. Императорский трон для самозванца, но на какие-то пять минут он позволяет себе почувствовать себя к месту. Незнакомая девушка бычкует Kiss о грязную стену, отщелкивает в заплеванную урну. — Так и знала, что все мажоры не за ту команду играют. Больно для нас хороши.