Запах сирени

      Уютно. В отличие от полов в коридорах и аудиториях университета, устеленных плиткой, в студии лежал старенький паркет. Здесь было принято снимать обувь. Под порогом ютились несколько пар цветных мягких тапочек. Хёнджин сказал, что можно надеть любые, и нырнул носками в самые большие тапочки, что здесь были — жёлтые и пушистые, севшие точно по размеру. Другие он никогда и не надевал по всей видимости, и на эти жёлтые никто не покушался. Это выглядело так по-собственнически.       Следуя примеру, Феликс сбросил кроссовки, выставил их на полку рядом с туфлями Хёнджина и на долгие полминуты завис над выбором сменки. Тапочки не стояли по парам — они валялись небольшой кучкой, и кто знал, может тот тапок, первый севший на ногу Феликса, окажется отшельником без пары. Поэтому он сначала выискал в кучке два одинаковых тапка — бледно-голубых и таких же пушистых, как хвановы, затем быстро наклонился, чтобы вытянуть их и не потерять из виду, а после уже надел. И, наконец, сошёл с порога, осматриваясь.       Хёнджин почти сразу затерялся где-то в глубине студии, за беспорядочно выставленными мольбертами и высокими табуретами, приставленными к ним. Слышны были лишь мягко щаркающие шаги и треск электрического чайника, греющего воду.       А ещё здесь до головокружения приятно пахло сиренью.

***

      — Хёнджин, Джисон у тебя?       Феликсу нравится эта фраза, но не та её часть, которая вновь напоминает о скрывающемся Хане. Ему нравится думать, что это место и вправду могло принадлежать всецело только Хёнджину. Пусть это и была общественная студия их университета, Хвану она невероятно подходила. И он будто уже прирос к этому месту, слился с ним в одно целое. Нельзя представить это место без Хёнджина, а Хёнджина без этого места. И парни тоже это прекрасно понимают, оттого, заглядывая в очередной раз без стука, спешат напомнить об этом. Ликс даже однажды услышал, как Чан предлагал Чанбину устроить засаду в студии Хёнджина, потому что Джисон туда наверняка сунется. Так и сказал «студия Хёнджина». И Феликсу тоже нравится думать об этом так.       — Хёнджин, Джисон не у тебя? — вновь влетает в помещение голос вперемешку со сквозняком, образовавшимся из-за распахнувшейся двери. В воздух взметнулись сотни бездушных листов.       — Нет его у меня! Вы что, устроили за ним охоту по всему университету?       — По-другому нам точно его не выловить. — Чанбин скрылся так же стремительно, как ураган, пронёсшийся по студии. С хлопком двери на пол попадали все беспокойные бездушные листы.       Хван не обратил на переполох ровно никакого внимания. Как сидел, уставившись на мольберт с протянутой к нему кистью, так и сидит. Его даже не беспокоило то, что пара чьих-то, очевидно, чужих работ, упорхнула в раскрытое окно.       А Феликс от безделия опустился на колени, принимаясь устранять беспорядок. Стоило прикрыть окно, потому что с ещё одним таким визитом в следующий раз в форточку вылетят не листы, а визитёр, по неосторожности нарвавшийся на нервный срыв Хёнджина.       — Тебе не скучно? — спрашивает вдруг Хёнджин, высонув голову из-за мольберта.       — Нет, я как раз только что нашёл себе занятие.       — Пфф, это бесполезное занятие. Они всё равно окажутся там же. Будет уроком всем невеждам, что пользуются этой студией и не убирают за собой свои вещи. Оставь. Хочешь, я покажу тебе действительно залипательную штуку, — и не дожидаясь ответа поднялся с табуретки.       Из шкафа-купе, громадного и высоченного, занимающего собой всю площадь стены, были извлечены использованные палитры и небрежно свалены кучей на протоптанном ковролине, в непонятных целях постеленном в дальнем углу студии. Хван подозвал Феликса к себе, махнув рукой, и плюхнулся рядом с кучей, подобрав под себя ноги в позе лотоса. Феликс последовал его примеру.       — Смотри, берёшь что-нибудь с заострённым наконечником, можешь просто воспользоваться наконечником кисточки, берёшь палитру, и наконечником поддеваешь краску. — он медленно демонстрирует каждое своё слово действием. — Видишь, она мягко отходит от палитры одним большим куском, а не сыплется, как подъездная обшарпня. Рукой аккуратно отделяешь краску от палитры — это просто кайф. Каждый вечер страдаю этой фигнёй, мне так нравится. Попробуй тоже, может и тебе понравится.       И Феликс пробует.       И ему нравится.       Он пропадает за этим увлечением на минут сорок, не меньше. Хёнджин даже успевает завершить первый этап работы, когда дверь отворяется вновь.       — Хёнджин…       — Да нет его у меня, — перебивает Хёнджин раздражённым возгласом, швырнув в сторону двери измазанную краской кисть.       Дверь прикрылась на мгновение и, как только опасность миновала, отворилась вновь. В проёме показалась ошарашенная макушка Джисона.       — Как это нет его у тебя? Вот же он сидит! — возмущается он и тычет в сидящего в куче засохших пластин краски Феликса.       Хёнджин в ответ пыхтит. Феликс не шевелится, затаился в своей куче и боится подать голос. Наблюдает. Хан воровато осматривается в коридоре и несмело переступает порог студии. Прикрывает за собой дверь, стараясь не издавать ни звука, на скорость сбрасывает с ног потрепанные кеды и надевает разные тапочки — один розовый, второй мятно-зелёный, — делая это без разбора, предпочитая смотреть опасности в лицо, а не поворачиваться к ней спиной, что к слову, Феликс посчитал разумным. И принимается пробираться в сторону Феликса вдоль стеночки под прицелом внимательного взгляда Хвана. Не успевает Джисон сделать и двух робких шагов, как его вдруг пугает выкрик Хвана:       — Кисть!       Хан в панике оглядывается по сторонам, находит взглядом закатившуюся в угол кисть, измазавшую жёлтой краской дверной косяк и половицы, и бросился её поднимать. Трясущейся рукой, словно протягивая мясистую кость хищнику сквозь решётку, он медленно приблизился, вытянув руку вперёд, протягивая кисть в вытянутую в ожидании руку Хёнджина. Едва она касается измазанной ладони, Хван тут же сжимает её крепко, вырывает из не крепкой хватки Хана и замахивается, но не ударяет. Так, припугивает. Джисон на это вскидывает руки перед собой, прикрывается, и одним восхитительным прыжком оказывается у Феликса за спиной.       Забавные, думает Феликс и откидывается спиной на придвинутое к окну кресло, пока Хан яростным шёпотом объясняет ему о необходимости убедить Чана в том, что Джисон все эти дни ночует у Ликса, а не бродит по улицам. В прочем, надолго в студии он не задерживается: дождавшись одного лишь кивка-согласия, упархивает за дверь, едва не забыв переодеть тапки обратно в кеды. Хёнджин только тяжело вздыхает, но ничего не комментирует.

***

      По студии, мешаясь с приятным весенним ветром, гуляет запах цветущей сирени. До цветения сирени ещё по меньшей мере полмесяца, но Феликс ловит её фантомные отголоски в воздухе, пока не понимает, что на самом деле так пахнет Хёнджин.       Лино врывается в студию бесцеремонно. Сбрасывает кеды едва не в коридоре, безошибочно выуживает из кучки пару мятно-зелёных тапочек. Переобувается. Валится в пустующее кресло, так, что то скрипит, смещаясь по паркету немного назад, закидывает голень на колено второй ноги. Кидает в Хвана баночку со звонко бренчащими в ней пилюлями и перебивает своим голосом вечернюю идилию за окном.       — На весь корпус навонял, прими уже таблетки!       Он принёс с собой запах сигарет и сырой древесины. Феликсу хочется скривиться от первого, встать и выдать, что это Минхо тут навонял, сбивая никотином весь уют. И если до этого дышать хотелось полной грудью, то теперь вовсе не хотелось дышать. Но промолчал.       Нос Минхо только сейчас услышал в комнате третьего человека. Ещё бы, попробуй услышать что-то сквозь весь этот сиреневый сад. Он переваливается в кресле на правый подлокотник, чтобы обогнуть препятствие в виде Хёнджина за мольбертом, который на его появление никак не отреагировал, и пялит прямо в сторону Феликса, но не видит. Тот засел под самым окном, так, что светящий с улицы фонарь создавал тень под подоконником, в которой он и притаился.       — Ты чё тут забыл?       — Тебя забыл спросить. — Феликс огрызается на автомате и едва не фыркает от возмущения.       Лино прищуривается.       — Плохой это признак, если сдружился и с Сусликом, и с этим, — он качнул головой в сторону тяжело вздыхающего Хёнджина, высыпающего себе на ладонь сразу две пилюли. — Лучше тика́й из этой компашки побыстрее. Ты даже не представляешь, во что они тебя втянут, если останешься.       После того как Минхо ушёл, в студию вернулась вечерняя прохладная свежесть. И спокойствие.       — Вы знакомы? — поинтересовался первым делом после хлопка двери Хёнджин.       — Неважно, — отмахнулся Феликс.       — Вы знакомы, — утвердил Хёнджин, но допытывать не стал.

***

      — В студии палитры накопились, — будто невзначай бросил Хёнджин. У Феликса глаза заблестели от этой новости.       Джисон заметил это и в шутку выдал:       — Ну и фетиши у тебя, чувак. Палитры, тьфу! Я уж думал ты в Хёнджина втрескался, а тут палитры какие-то, — и под предлогом успеть уделить внимание одному небезызвестному альфе перед началом лекции ретировался из столовой, так и оставив двух товарищей сидеть в повисшей тишине.       Феликсу вдруг показалось, что в тишине этой он не выживет.       — Джисон как ляпнет что-нибудь, не подумав, и сбежит, а тебе сидеть потом красному от стыда за его слова, — спустя казавшиеся бесконечными десять секунд выдал Ликс, уставившись в остатки своего обеда, обиженно терзая вилкой недоеденный брокколи. Покраснел весь. На Хёнджина посмотреть боится.       А тот просто взял и рассмеялся в голос. Заливисто так, заразительно. От любопытных взглядов сокурсников спрятался в сгибе локтя, давя неконтролируемые хрипы рукавом рубашки. Феликс пуще прежнего покраснел и от чего-то обиделся сильнее. Сам не понял от чего. Просто в груди в этот момент очень неприятно кольнуло. Думать, что это он над ним так хочет, оказалось неожиданно больно.       Отсмеявшись, Хёнджин голову поднял, тоже весь красный и с влагой на ресницах — до того ему смешно было. Отдышался, тяжело охая и хватаясь за сердце, и только после этого заметил совсем невесёлого Феликса.       — Прости, — от чего-то первое, что из него вырвалось, — я тут просто вспомнил, как Хан когда-то нечто подобное сказанул Сынмину и Чану. Так они тогда назло ему встречаться начали. Видел бы ты его лицо в тот день, никогда не забуду это выражение.       Но Феликс не реагировал. Продолжал расчленять несчастный брокколи на тарелке.       — Эй, ну ты чего, правда обиделся, что ли? Я не должен был знать, что ты…       — Я не влюбился в тебя! — перебил Феликс, бросив вилку на поднос и откинувшись на спинку стула. Вышло довольно громко. Под напором взглядов со стороны снова стушевался, поумерив пыл.       — Тогда в чём причина? Может, фраза про фетиши тебя задела?       — Да нет, я просто… — замялся, не зная, что и ответить. Вздохнул. — Просто так. Этот брокколи весь обед испортил.       Брокколи виновен не был. Они оба это понимали.       — Феликс, — позвал Хван, призывая поднять взгляд на него. Но Феликсу было слишком стыдно сделать это. Он знал, насколько очевидным казался в глазах напротив. И Хван видел это. — Так… что насчёт палитр? Не хочешь сегодня посидеть в студии?       — Признайся, что ты просто боишься сидеть там один допоздна, и тебе нужно, чтобы рядом кто-то был.       — Признаюсь, ты меня подловил. Но, возможно, просто кто-то не совсем подойдёт. А вот конкретно ты — очень даже.       И Феликс робко поднял голову, смотря из-под ресниц на мягкую улыбку Хёнджина. Невольно и собственные губы расползлись в ответной улыбке, пришлось снова опустить голову, чтобы скрыть это.       И он никогда не признается, что это маленькое откровение Хёнджина отныне будет аккуратно выведено на обратной стороне листочка с номером его телефона и, как оберег, надёжно спрятано во внутреннем кармане ветровки.       А Хёнджин никогда не признается, что извёл несколько наборов гуаши впустую, старательно покрывая ею палитры в несколько слоёв.