i wish i knew how to quit you

Все началось с малого. Настолько малого, что Майк почти не обратил на это внимания. Уилл упомянул его однажды, между прочим, во время ленивого послеполуденного отдыха в подвале Майка, домашка разбросана, фильм поставлен на паузу на телевизоре. — В моем классе по рисованию появился новый парень. Перевелся откуда-то с запада. У него есть классные идеи для портфолио. Майк кивнул. Пожал плечами. Даже не оторвал глаз от блокнота. — Круто. Но внутри что-то кольнуло — мелко, раздражающе, как заноза. Он перевернул страницу слишком резко, бумага хрустнула. Потом упоминания стали чаще. Не супер часто. Просто достаточно. За ужином у Байерсов: — Он помог мне с тенями на этом пейзаже. Сказал, что в следующий раз стоит попробовать уголь. Майк так яростно вонзил вилку в кусок курицы, что зубцы коснулись тарелки со скрипом. — Ух ты. Невероятно, — бормотал он себе под нос, едва слышно. Уилл бросил на него взгляд. Майк не смотрел ему в глаза. Он просто очень внимательно жевал. Вечером по телефону голос Уилла звучал устало, но тепло: — Мы встречаемся завтра после школы. Будем вместе работать над заявлениями в колледж. У него потрясающее эссе о переезде через всю страну. Он подкинул мне несколько идей для моего. Майк крепко сжал трубку. — Да? Хорошо. Повеселись. Планы накапливались. Посещения библиотеки. Кофе для мозгового штурма. Групповые обсуждения, затянувшиеся допоздна. Уилл приходил с краской на рукавах и улыбкой, которую Майк не заслуживал. Каждый раз, когда чужое имя упоминалось, Майк становился все капризнее и резче. Он отодвигался на сантиметр. Скрещивал руки. Отвечал односложно: «Да». «Конечно». «Как угодно». Однажды, когда Уилл наклонился после долгого дня и попытался поцеловать его в висок, Майк наклонил голову ровно настолько, чтобы поцелуй промахнулся. — Сначала прими душ, — сказал он. — От тебя пахнет студией. От Уилла и до этого всегда пахло студией. Ревность не вспыхнула. Она тлела. Медленно. Коварно. От нее у Майка сжималось сердце во время ланча, она заставляла его срываться на Холли из-за пустяков, заставляла его смотреть в потолок в три часа ночи, представляя Уилла, склонившегося над альбомом для эскизов с кем-то другим, смеющегося над шутками, которые не были понятны Майку. Конец мог наступить раньше, чем он ожидал. Приближался выпуск, оставался едва год. Будущее разлучало их. И этот парень — эта безымянная тень — был доказательством того, что Уиллу не нужно было довольствоваться тайными послеполуденными часами и запертыми дверями. Он мог жить обычной жизнью. Это разрушало Майка. Делало его нуждающимся. Прилипчивым. В постели он сильнее тянулся к Уиллу, руки сжимали его так, словно Уилл мог исчезнуть, губы впервые оставили на нем намеренные следы: фиолетовые пятна на ключице, груди, внутренней стороне бедра. Намеренно. Собственнически. Мой. Он кусал сильнее, чем раньше. Засасывал кожу, пока та не расцветала звездами. Прижимал запястья Уилла над головой ровно настолько, чтобы почувствовать, как учащается пульс. Уилл ахал под ним, выгибался, но потом в его глазах появлялись вопросы, на которые Майк отказывался отвечать. Напряжение нарастало, пока не достигло предела. Комната Уилла. Дверь заперта. Шторы задернуты. Майк набросился на Уилла, не успев переступить порог, толкая его назад, жадно целуя, руки грубее обычного, ревность все еще кипела после того дневного непринужденного: — Мы зайдем поесть после художественной критики, он платит. Уилл позволил этому продолжаться, может быть, пять секунд. Затем он оттолкнул Майка — достаточно сильно, чтобы тот споткнулся, но не настолько сильно, чтобы причинить боль. Глаза темные. Сытый по горло. — Прекрати. Майк замер. Дыхание споткнулось. — Что? Уилл пристально смотрел на него. По-настоящему пристально. Видел ревность, страх, отчаянную, мучительную потребность, которую Майк больше не мог скрывать. Видел все это, и что-то внутри него наконец сломалось. Он шагнул вперед, схватил Майка за рубашку и толкнул его к кровати. Не нежно. Не жестоко. Просто сделал. Майк приземлился на нее спиной вниз. — Перевернись. Майк моргнул. Сердце колотилось. — Уилл- — Пере. Вернись, — слово вырвалось отрывисто, язвительно, с оттенком накопившегося за несколько недель раздражения. — Или вали нахрен, если собираешься продолжать так себя вести. Слова ударили его в самое нутро. У Майка сжалось сердце. На мгновение все замерло. Он знал, что произойдет. Они никогда раньше не заходили так далеко. Это была совершенно новая территория, и в тот же миг, как Майк понял, о чем спрашивает Уилл, все его тело вспыхнуло паникой и чем-то более темным. Он представил это: Уилл позади него, руки растягивают его, медленное надавливание пальцев или — блять — чего-то большего. Наполненность. Жжение. То, как ему придется замереть, уткнувшись лицом в подушку, стараясь не издавать жалких звуков, которые, он знал, он все равно издаст. Щеки горели от одной мысли об этом. Желание накрыло его с головой мгновенно. Он ненавидел себя за то, как сильно он этого хотел. Он ненавидел то, как его член сильно дернулся от мысли о том, как Уилл заявит свои права тем способом, которым Майк не сможет вернуть их себе. Он ненавидел то, что это заставляло его истекать, заставляло его бедра дрожать еще до того, как что-либо произошло. Он боялся, что заплачет. Боялся, что будет умолять. Боялся, что Уилл увидит, как сильно он жаждал этого, так и не признав этого. Но больше всего на свете он знал, что не уйдет. Он не мог. Он не хотел. Секунда растянулась, стала невыносимой. Затем Майк выдохнул, дрожа, снял одежду и перевернулся на живот. Уилл не стал терять времени. Его руки все еще были немного шершавыми, мозоли от карандашей слегка царапали кожу Майка. Когда он смазал пальцы лосьоном с тумбочки, его слабый запах наполнил воздух, смешавшись с запахом уже выступающего пота на спине Майка. Он медленно и целенаправленно провел пальцем по позвоночнику Майка, давление нарастало, словно буря, которую Майк чувствовал в костях, затем по бедрам, раздвигая его без слов, без пощады. — Ты в последнее время ведешь себя как полный придурок, — пробормотал Уилл низким, напряженным голосом, его горячее, прерывистое дыхание обдавало ухо Майка, в нем чувствовался легкий привкус мятной жвачки, которую он жевал раньше. Один палец медленно, но уверенно надавил, давление было достаточно сильным, чтобы пальцы ног Майка впились в простыни. Выдох Майка был прерывистым и влажным, его тело непроизвольно дернулось на матрасе, ткань наволочки прилипла к влажной коже. Майк всхлипнул. Тихий, надломленный, звук эхом отдавался в его ушах, еще одно признание, которое он не мог забрать обратно. Слезы уже подступали к уголкам глаз, горячие и жгучие, размывая тусклый свет, проникающий сквозь занавески. Уилл добавил второй палец. Глубже. Ритмичней. Плавное скольжение пальцев наполняло его, давление нарастало в животе все сильнее, когда Уилл попадал в то место, от которого у Майка белело в глазах, словно фейерверки взрывались за закрытыми веками. Комната казалась слишком маленькой, слишком жаркой, воздух был густым от их общего дыхания, грудь Уилла поднималась и опускалась на спине Майка, словно сердцебиение, которое он чувствовал кожей. — Я не сделал ни хрена, чтобы заслужить такое, — Уилл продолжил, теперь уже тише, раздражение проступало в голосе, но его касания оставались осторожными, нежными, он прижимал свободную руку к пояснице Майка, словно якорь. — И ты все равно меня за это наказываешь. Ведешь себя так, будто я должен догадаться, что именно не так, каждый раз, когда ты замолкаешь и начинаешь сжимать меня сильнее. Майк содрогнулся. Все тело дрожало, мышцы тряслись под руками Уилла, слезы текли ручьем. Горячие ручьи стекали по щекам, впитываясь в подушку, которая слегка пахла шампунем Уилла. Удовольствие и стыд переплетались, словно лианы, в его груди, сжимая до тех пор, пока он больше не мог нормально дышать, легкие горели с каждым вздохом. Он знал, что Уилл это видит, видит насквозь всю эту чушь, притворство, то, как Майк цеплялся за них. И все же Уилл оставался. Позволял ему быть жалким, стервозным, сломленным. Видел его насквозь и все еще позволял Майку притворяться, что это ничего не значит, даже здесь, даже сейчас, когда пальцы Уилла были внутри него, разматывая его нить за нитью. Уилл продолжал — медленно, размеренно, снова и снова надавливая, куда надо, влажные звуки в тихой комнате были непристойными, каждое прикосновение вызывало волны жара, пробегающие по позвоночнику Майка, скапливающиеся в животе и заставляющие его член подергиваться на простынях. Свободная рука скользила вверх по спине Майка, пальцы зарывались в его влажные от пота волосы, слегка потягивая, чтобы Майк ахнул — резкий вдох, на вкус как соль от собственных слез, — а затем снова смягчался, словно не мог сдержаться, словно нежность была заложена в нем, независимо от того, насколько он был раздражен. — Я даю тебе это, — сказал Уилл, голос дрожал на гранях, хриплый и раздраженный. — Все, что ты хочешь, но не можешь, блять, попросить. Все. Ты не просишь, и я все равно даю тебе. И я дам тебе больше. Но я устал от этой хрени. Ты должен, черт возьми, просить. Просто попроси, Майк. Ты не можешь вымещать свою злость на мне, когда я, блять, не умею читать твои мысли. Майк всхлипывал, тихо, сломленно, звук был приглушен подушкой, горло болело и сжималось. Бедра инстинктивно дергались назад, гонясь навстречу пальцам, за ощущением полноты, за тем, как кожа вибрировала и электризовалась под касаниями Уилла. Тело горело изнутри, каждый нерв кричал, каждая мышца была напряжена и дрожала. Он знал, что Уилл чувствует, как он разваливается на части, как притворство трескается под его пальцами. И все же Уилл не обвинял его. Не стал выдавливать слова. Просто остался, давая ему это, позволяя ему еще немного жить во лжи. Уилл наклонился, его губы коснулись мочки уха Майка — мягкие, теплые, контрастирующие с резкостью его голоса. Нежные, даже несмотря на то, что слова резали насквозь. — Я никуда не уйду. Но ты должен перестать относиться ко мне как к проблеме. Просто попроси. В следующий раз, когда я тебе понадоблюсь, просто, блять, попроси. Я дам тебе все. Каждый раз. Грудь Майка тяжело вздымалась, всхлипы перешли в прерывистые вздохи, пальцы впивались в простыни, пока не начали болеть костяшки. Он не мог говорить, не мог сформулировать ничего внятного, но Уилл замедлил движения пальцев, задержал их внутри, позволил натяжению и давлению утихнуть, мучительная пауза, от которой Майк тихонько стонал, чувство наполненности пульсировало, дразнило, но было недостаточно. — Что ты хочешь сейчас? — спросил Уилл, голос мягкий, нежный, его большой палец гладил Майка по затылку. — Скажи мне. Скажи мне, и я дам тебе это. Но тебе придется мне сказать. Вслух. У Майка перехватило дыхание. Он зажмурил глаза крепче, ресницы были влажными и слипшимися, темнота за веками кружилась искрами. Едва слышный шепот, сдавленный и хрупкий: — Тебя. Дыхание Уилла перехватило, тихий, яркий звук, который вибрировал на коже Майка. Затем он нежно и спокойно поцеловал Майка в затылок, губы задержались, словно обещание, которое он не произносил вслух. — Как? Майк сглотнул. Его трясло с головы до ног, дрожь началась в его груди и распространилась по всему телу. Голос дрожал и был таким тихим, что почти растворялся в подушке, едва слышный вздох: — Внутри. Тишина на половину биения сердца, густая, тяжелая, наполненная всем тем, о чем они не говорили. Затем Уилл выдохнул, медленно, дрожа, его грудь расправилась, прижавшись к спине Майка. Он осторожно вытащил пальцы, внезапная пустота заставила Майка тихонько всхлипнуть, внезапное чувство пустоты болело внутри. Уилл потянулся через плечо Майка, открыл ящик тумбочки с мягким скрипом дерева, который слишком громко отозвался в ушах Майка. Вытащил презерватив. Фольгированный пакетик шуршал в его руке, резкий шуршащий звук, который вызвал новую волну жара в венах Майка. Он разорвал его, медленно, обдуманно, металлический треск прорезал тишину. Надел его с отточенной осторожностью, нежно, неторопливо, его пальцы касались кожи Майка, пока он наносил на себя еще немного лосьона, нетерпение заставляло Майка дрожать. Прижал головку к Майку, осторожно, выжидая, ее давление дразнило, обещало. — Скажи мне, если будет слишком, — прошептал Уилл ему на ухо, голос хриплый, но мягкий, губы касались мочки. — Мы остановимся, когда захочешь. Майк кивнул — коротко, взволнованно, волосы прилипли ко лбу от пота. Откинулся назад ровно настолько, чтобы ответить, потребность терзала его, отчаянно. Уилл вошел, сантиметр за сантиметром, осторожно. Плавно. Нежно. Давление было медленным и приятным, наполняя его, пока дыхание Майка не прервалось всхлипом, наполовину облегчением, наполовину болью, наполненность была ошеломляющей, каждый сантиметр вызывал искры, пробегающие по его нервам. Уилл замер, когда полностью вошел, прижался грудью к спине Майка, кожа была горячей и скользкой, руки крепко обнимали его, одна рука лежала на бешено бьющемся сердце Майка. — Я с тобой, — прошептал Уилл, губы коснулись плеча Майка, слова вибрировали на его влажной коже. — Я здесь. Он начал двигаться, медленные покачивания бедрами, глубокие и размеренные, ощущение внутри него было восхитительным, каждый раз попадая в нужное место с такой точностью, что у Майка поджимались пальцы ног, а пальцы рук все глубже впивались в простыни. Одна рука скользнула вниз по животу Майка, обхватила его, поглаживая в такт, твердо, скользко, трение нарастало, как медленно поднимающаяся волна. Другая оставалась в волосах Майка, заземляя его, пальцы массировали кожу головы, даже тогда, когда Майк дрожал все сильнее. Майк начал распадаться на части еще медленнее. Дрожь нарастала волнами, начиная с бедер, распространяясь вверх по позвоночнику, слезы теперь текли неостановимо, пропитывая подушку, пока давление нарастало все сильнее и сильнее в его теле. Он знал, что Уилл все это видит: необузданную потребность, страх под ней, то, как Майк все еще притворялся. И Уилл позволял ему. Оставался. Дал ему это, не требуя правды, не разрушая хрупкую ложь. Позволил Майку быть в беспорядке и оставался. Конец подкрадывался все ближе — мучительно медленно, каждый толчок приближал к нему, каждое движение руки Уилла разрывало его на части, на волокна. Бедра Майка слабо выгибались, стремясь к нему, жар накапливался внизу тяжелым грузом, кожа становилась все горячее, пот стекал по спине. — Уилл… Имя вырвалось прерывистым, умоляющим, и Уилл лишь тихонько заставил его замолчать, поцеловал в шею, сохраняя ровный, неумолимый ритм. Наконец, все оборвалось. Сначала медленно, дрожь, переросшая в почти тряску, тело Майка застыло, он выгнулся над кроватью, излившись на костяшки пальцев Уилла долгим, прерывистым криком, горячими пульсациями, которые, казалось, длились вечно, сотрясая его до тех пор, пока он не обессилел, задыхаясь, а глаза затуманились от свежих слез. Уилл последовал за ним — бедра дрожали, он уткнулся лицом в шею Майка, низкий стон приглушенно вырвался прямо Майку на кожу, его оргазм был теплым и глубоким. Они оставались в таком положении. Соединенные. Липкие. Тяжело дыша, грудь вздымалась синхронно, воздух пах потом, лосьоном и их телами. Уилл не вытащил сразу. Просто прижал Майка к себе, грудь к спине, кожа горячая и скользкая, член опадал внутри. Дыхание Майка стало чуть глубже, теперь медленнее, остаточные толчки все еще ощущались волнами в его бедрах, животе, в тех местах, где руки Уилла одновременно разматывали его и держали крепче. Уилл осторожно, нежно переместился, мягко выдохнув, и выдох едва коснулся шеи Майка. Пустота заставила Майка непроизвольно сжаться, из него вырвался тихий, непроизвольный звук. Уилл, не глядя, завязал презерватив, с тихим шорохом бросил его в мусорное ведро в углу. Затем он медленно перевернул Майка, словно тот мог сломаться. Они оказались лицом к лицу на боку. Глаза Уилла были темными, усталыми, но мягкими в тусклом свете. Глаза Майка были покрасневшими, ресницы слиплись от слез, которые еще не успели высохнуть. Уилл медленно и осторожно поднял руку и подушечкой большого пальца смахнул влажные следы с щек Майка. Нежно. Терпеливо. Прикосновение было настолько осторожным, что у Майка снова перехватило дыхание. — Видишь? — прошептал Уилл, голос едва слышно дрожал от сдерживаемых эмоций. — Попросить было не так уж и сложно. Майк тяжело сглотнул. Кивнул один раз, слабо, дергано. Взгляд опустился на губы Уилла, а затем снова поднялся.

***

Это ощущение не покидало его. В течение нескольких дней после этого Майк носил это ощущение с собой, как тайный синяк под кожей, болезненный, пульсирующий, который невозможно было игнорировать. Растяжение, наполненность, то, как Уилл двигался внутри него, медленно и обдуманно, каждый толчок — тихое распутывание. Слезы, которые он пролил на подушку, горячие и беззвучные, и то, как Уилл вытер их, не говоря ни слова, словно именно так все и должно быть. Шуршащая на полу обертка от презерватива — доказательство того, что это произошло, доказательство того, что Майк попросил, а Уилл дал без колебаний. Он цеплялся за это. На уроках, уставившись в доску, но ничего не видя, он слышал в голове низкий хриплый голос Уилла у своего уха: «Просто попроси, Майк». За обедом, поднеся вилку ко рту, он чувствовал едва заметное прикосновение большого пальца Уилла к своей щеке, стирающее следы того, как сильно Уилл на него влиял. Ночью, в одиночестве в своей постели, он утыкался лицом в подушку и вспоминал тяжесть груди Уилла на своей спине, руки, обнимающие его после, державшие так, словно он мог улететь, если Уилл отпустит его. Майк не понимал, почему ему было так трудно попросить того, чего он хочет. Он знал, что получит это. Он так сильно этого хотел, и он ненавидел себя за то, что не мог заставить себя попросить. Уилл дал ему пространство. Они учились в библиотеке, как и до того, как все началось. Помогали Джойс готовить ужин. Читали и делали домашку. И они не касались друг друга. Не целовались. И желание росло день за днем, становилось отчаянным, и Уилл смотрел ему в глаза, видел все, что происходит внутри Майка, и говорил: «Просто попроси». Майк не мог. Он так же не мог просто прийти и взять, что ему нужно. Не мог надавить, не мог подойти и сказать: «Нужна помощь?», потому что это было бы так фальшиво. Ложь за ложью за ложью, и он больше не мог дышать. Уилл ждал. Три дня ожидания превратились в пять. Потом в неделю. В две. В следующий раз, когда дом Уилла был пуст, он закрыл дверь своей комнаты и спросил Майка: — Ты хочешь остановиться? Слова застряли у Майка в горле. Он хотел кричать на себя за то, что стоял как дурак, за то, что не мог сказать: «Я ХОЧУ ПРОДОЛЖАТЬ», «НЕТ, МНЕ ЭТО НУЖНО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВОЗДУХ, ИНАЧЕ Я УМРУ». Он ничего не сказал. Уилл все равно прочитал все по его лицу. Сделал шаг ближе. — Ты хочешь остановиться или нет? Пауза. — Мы можем, ты знаешь. Без вопросов. Майку хотелось рассмеяться ему в лицо. Потому что он точно не мог этого сделать. Он не мог произнести ни слова. Вместо этого он просто покачал головой. Сначала резко, отчаянно. Потом – медленнее, взгляд устремлен на Уилла, словно молил о пощаде, не издав ни звука. Уилл наблюдал за каждой дрожью, каждым движением на лице Майка. Он выдохнул, долгий, прерывистый звук был слишком тяжелым для тишины комнаты. Затем он подошел ближе. Руки медленно поднялись, обхватив лицо Майка с такой нежностью, которая казалась почти жестокой в ​​своей боли. — Эй, – сказал Уилл, едва слышно. – Просто… скажи мне одну правду. Вот и все. Скажи, чего ты хочешь? Разум Майка раскололся. Вопрос вонзился ему в ребра, как лезвие, чисто и точно. Чего он хотел? Всего. Уилла. Целовать его каждый день до конца своей жизни. Просыпаться и видеть его сонную улыбку. Быть единственным человеком в мире, кто слышит стоны Уилла, кто доводит его до оргазма. Перестать задыхаться от слова «любовь» каждый раз, когда оно пытается вырваться из горла. Мысли проносились в нем так быстро и так громко, что он чуть не покачнулся. Грудь горела. Глаза щипало. Он не мог дышать из-за этого. Но он не мог ничего из этого сказать. Поэтому он сглотнул — раз, два — почувствовал, как правда искажается, сжимается и принимает другую форму, становясь чем-то меньшим, чем-то более безопасным, чем-то, что он мог протолкнуть сквозь зубы. — Трахни меня, — прошептал он. Голос дрожал. Хриплый. — Пожалуйста. Это была не вся правда. Это была даже не половина. Но это было честно. Это было то, чего жаждало его тело, то, о чем молила его кожа, то, за что цеплялась пустая ноющая боль между ног две недели подряд. Уилл затаил дыхание, всего на секунду. Глаза потемнели, зрачки расширились. Затем он кивнул. Медленно. Обдуманно. — Хорошо, — сказал он мягко, прижимаясь губами к губам Майка. — Хорошо. Затем он поцеловал его — глубоко и страстно, язык скользнул внутрь, словно пытаясь попробовать на вкус оставшиеся слова, которые Майк не сказал. Майк мгновенно открылся ему. Руки бросились к рубашке Уилла, сильно сжали его, притягивая ближе, пока не осталось места. Они добрались до кровати, спотыкаясь. Уилл толкнул его вниз, твердо, настойчиво, и сразу же последовал за ним. Колено между бедрами Майка. Его вес заземлял. Одежда слетала с них в бешеном темпе: толстовка, рубашка тянулась вместе с ней, джинсы Уилла сползли вниз, шорты Майка исчезли одним резким рывком. Никаких поддразниваний. Никакой медлительности. Уилл потянулся к ящику — лосьон, презерватив, — дрожащими руками смазал пальцы. Майк раздвинул ноги, не дожидаясь просьбы, колени согнуты, грудь тяжело вздымалась, глаза не отрывались от лица Уилла. Сначала один палец — медленно, но уверенно, сразу же сгибая его в том месте, от которого все тело Майка дернулось, и из горла вырвался прерывистый вздох. — Черт… Уилл добавил второй быстро. Глубокий ритм. Неумолимый. Наблюдая, как Майк расплывается под ним, как его рот остается открытым, как трепещут ресницы, как его бедра покачиваются вниз, стремясь к большему. Уилл больше не спрашивал. Просто прижал головку к нему — сначала медленно, осторожно — и ввел. Одно длинное, уверенное движение. У Майка перехватило дыхание, и он всхлипнул, отчасти от облегчения, отчасти от невыносимой нужды, когда Уилл наполнил его полностью. Глубоко. Целиком. Растягивая его, пока все нервы не начали гореть, пока пустота внутри него наконец не обрела что-то твердое, за что можно было бы ухватиться. Уилл вставил до конца. Остался так. Лоб прижат к лбу Майка. Дыхание прерывистое. Руки, обхватившие его голову с обеих сторон, словно запирали его внутри. Уилл прохрипел, голос сломлен. — Так? Майк отчаянно закивал, глаза крепко зажмурены. Ноги крепко обхватили талию Уилла, пятки впились в поясницу, прижимая его как можно глубже. — Еще, — выдохнул он. Голос дрогнул. — Пожалуйста… еще… Уилл дал ему это. Начал двигаться. Сначала медленные движения, глубокие толчки, затем снова наружу, позволяя Майку почувствовать каждый сантиметр, позволяя ему почувствовать себя полностью поглощенным. Потом сильнее. Быстрее. Резко, неумолимо двигая бедрами вперед. Кровать скрипела под ними, слышались шлепки кожи о кожу, влажные звуки наполняли тихую комнату. Руки Майка блуждали, впиваясь когтями в спину Уилла, ногти оставляли красные следы. Голова запрокинута назад. Горло обнажено. Прерывистые стоны вырывались каждый раз, когда Уилл попадал точно в цель. Уилл наклонился, рот к уху Майка, дыхание горячее и прерывистое. Из Майка вырвался сдавленный всхлип. Ритм Уилла сбился, всего на секунду, затем он трахал его сильнее. Глубже. Одна рука скользнула между ними, обхватывая истекающий член Майка, поглаживая в такт, твердо, скользко, идеально. Майк достиг конца первым. Тело застыло в напряжении. Спина выгнулась. Из него вырвался хриплый, надломленный крик, когда он кончил, горячо и липко, изливаясь на кулак Уилла, пульсируя между их телами густыми, отчаянными волнами. Его стенки сжались вокруг Уилла, жадно, и Уилл застонал низким стоном в горле, бедра задрожали, он входил так глубоко, как только мог, и он кончил с таким же разбитым звуком, приглушенным у шеи Майка. Их тела оставались переплетенными. Бездыханные. Дрожащие. Липкие. В конце концов Уилл осторожно вышел. Разобрался с презервативом. Вытер их обоих салфетками. Затем он притянул Майка к себе. Грудь к груди. Ноги переплелись. Одна рука обнимала Майка за затылок, чтобы он мог спрятать лицо в изгиб шеи Уилла, если понадобится. Майк спрятался. Уилл нежно поцеловал его в макушку. Один раз. Тихо, прижимая руку к волосам: — Это была хорошая правда. Майк тяжело сглотнул.

***

Было ужасной пыткой видеть Уилла каждый день и иметь возможность прикоснуться к нему лишь иногда. Майк задыхался от слов, когда они были необходимы. Они застревали у него в горле, как осколки стекла, острые, их невозможно было проглотить, невозможно было выплюнуть. Ему приходилось вырывать их изо рта, до крови, чтобы произнести хотя бы самые незначительные вещи: тихое «я хочу твою руку», когда они были одни в подвале, надломленное «пожалуйста», когда желание становилось слишком сильным, чтобы его игнорировать, иногда ничего, кроме имени Уилла — «Уилл» — прошептанного, как молитва, которую, как ему казалось, он не имел права произносить. Его разум был поглощен демонами, гораздо более уродливыми, чем Векна или Пожиратель Разума, демонами, которые носили его собственное лицо, которые шептали, что он неправильный, сломанный, отвратительный, что это тайное отделение, которое они с Уиллом построили, рухнет в тот же миг, как кто-нибудь увидит свет, проникающий сквозь трещины. И в отличие от дерьма с Изнанки, на этот раз ему приходится бороться с ними в одиночку. Ему так сильно нужен был Уилл, что это ощущалось как физическая рана. Эль и Макс валялись на полу в гостиной с наполовину собранным пазлом с изображением горного пейзажа, который Джойс нашла на гаражной распродаже. День был хороший. Они смеялись, громко, непринужденно, таким смехом, от которого у Майка болела грудь, потому что он казался таким обычным, таким безопасным. Макс дразнила Эль за то, что она все время пыталась силой соединить кусочки, которые не подходили друг к другу («Ты не можешь управлять пазлом силой мысли, Эль, это жульничество»), и Эль смеялась так сильно, что постоянно хрюкала, отчего Макс смеялась еще громче. Майк сидел, скрестив ноги, на диване, зажав между большим и указательным пальцами кусочек пазла. Он не клал его на место уже двадцать минут. Его нога подпрыгивала под журнальным столиком, маленькие, беспокойные рывки, которые он не мог остановить. Каждые несколько секунд его взгляд скользил в сторону входной двери, затем обратно к пазлу, затем к часам на стене, затем снова к двери. Он продолжал крутить кусочек в пальцах, пока края картона не стали мягкими и влажными от пота. Когда он понял, что делает, он заставил руку остановиться, но вместо этого его другое колено начало подпрыгивать, отбивая беспорядочный ритм по полу. Он был здесь. Физически. Но большая часть его самого — нет. Большая его часть находилась на ступеньках крыльца, или где-то посередине квартала, или прижимаясь к стене дома, ожидая знакомого шороха кроссовок Уилла по асфальту. Большая часть его уже тянулась к Уиллу: пальцы поджимались в предвкушении рук Уилла, сгиба его локтя, теплой кожи под его подбородком. Желание тяжело давило на него, словно постоянная лихорадка. Каждый смех Эль и Макс слышался ему как из-под толщи воды. Он улыбался, когда они смотрели на него — напряженно, на автомате, — но улыбка никогда не доходила до его глаз. Затем открылась входная дверь. Вошел Уилл. Он не плакал громко. Он не рыдал. Но его глаза были покрасневшие, стеклянные, а губы сжаты в тонкую белую линию. Краска все еще оставалась на костяшках пальцев. Рюкзак перекинут через плечо, словно весил тысячу килограммов. — Уилл? — Эль села первой. Уилл выдавил улыбку — маленькую, хрупкую, неправильную. — Привет. Я в порядке. Просто… устал. Долгая сессия. — Ты выглядишь ужасно, — Макс прищурилась. — Я в порядке, — слишком быстро сказал Уилл. Он не смел встретить взгляда, глаза не отрывались от его рук. — Я пойду… в комнату. Он прошел мимо них, не сказав больше ни слова. Мягкие шаги в коридоре. Дверь щелкнула. Тишина. Эль посмотрела на Майка. Макс посмотрела на Майка. Майк встал. — Пойдите куда-нибудь, — тихо сказал он. Затем добавил: — Пожалуйста, просто уйдите. Я разберусь. Макс открыла рот, потом закрыла его. Один раз кивнула. — Мы пойдем ко мне, — сказала она. Эль слегка и быстро сжала его запястье, прежде чем они собрали свои вещи и ушли. Майк подождал, пока не услышал, как закрылась входная дверь. Затем он пошел по коридору. Тихо постучал. — Уилл? Ответа не было. Он все равно толкнул дверь. Уилл сидел на краю кровати, локти на коленях, лицо утыкалось в руки. Плечи напряжены. Дыхание неровное. Майк закрыл за собой дверь. Запер ее. — Уилл, — повторил он. Более мягко. Уилл не поднял глаз. — Я не хочу об этом говорить. Майк подошел к нему. Медленно. Осторожно. Сел рядом, пока не касаясь. Достаточно близко, чтобы их колени почти соприкоснулись. — Чего ты хочешь? — спросил Майк. Уилл рассмеялся один раз — коротко, едко. — Я не в настроении трахаться, Майк. В животе у Майка завязался болезненный узел. Но он не вздрогнул. — Это не то, что я спросил. Уилл наконец поднял голову. Глаза красные. Щеки в разводах. — Я не знаю, чего хочу. Майк не стал настаивать. Не сказал ни слова. Просто медленно приблизился — пока их бедра не соприкоснулись. Затем он осторожно, словно Уилл мог разбиться вдребезги, протянул руку и обнял его за плечи. Уилл на мгновение замер. А потом сломался. Уилл прижался к груди Майка, издавая сдавленные звуки. Плечи дрожали. Лицо было плотно прижато к рубашке Майка. Майк притянул его к себе крепче — теперь обеими руками, — подбородок покоился на макушке Уилла. Одна рука скользнула вверх, чтобы обхватить его затылок. Другая медленно поглаживала круговыми движениями между лопатками. Уилл плакал тихо. Не рыдания, а ровное, прерывистое дыхание. Горячие слезы пропитывали толстовку Майка. Майк не сказал ничего глупого вроде «все хорошо» или «ты в порядке». Он просто обнял его. Откинул влажные волосы со лба. Один раз мягко, едва заметно прижал губы к виску Уилла. Продолжал медленно поглаживать его спину, пока дрожь не утихла, пока дыхание Уилла не замедлилось. Когда худшее миновало, Майк отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Глаза Уилла были опухшими. Ресницы слиплись. Щеки покрылись пятнами. Майк поднял руку. Большой палец нежно коснулся под одним глазом, затем под другим, собирая слезы. Затем он наклонился и поцеловал веки Уилла. Сначала одно. Потом другое. Мягко. С дрожащей любовью внутри. Словно поцелуями он мог заглушить боль, если бы очень постарался. Уилл выдохнул, дрожа. Затем, тихим и надломленным голосом: — Какие-то козлы в художественном здании. Сказали хрень. Мы с тем парнем из моего класса просто… сидели вместе. Работали. Бок о бок. И эти придурки прошли мимо и… — он тяжело сглотнул. — Назвали нас парочкой педиков. Достаточно громко, чтобы все услышали. Рука Майка замерла на щеке Уилла. Большой палец застыл в середине движения. Уилл продолжал. Голос стал тоньше, почти осторожный, словно он проверял, сколько сможет сказать, не сорвавшись: — Сначала я даже не вздрогнул. Привык. Но потом… позже, когда мы собирались уходить, он повернулся ко мне. Парень из моего класса. И он сказал… — Уилл затаил дыхание. — Он сказал: «Как будто я когда-нибудь сяду за один стол с пидором. Я бы даже плевать в их сторону не стал». Сердце в груди Майка болезненно сжалось. Уилл посмотрел на свои руки. В пятнах от краски. Дрожащие. — Но я… — прошептал он. — Я гей. И педик. И пидор. И гомик, — он поднял глаза — суровые, всматривающиеся в лицо Майка. — Я такой. Тишина. Затем Уилл поднял руку. Пальцы впились в переднюю часть рубашки Майка, словно он искал разрешения просто продолжать существовать. — Пожалуйста, — сказал он. Голос дрожал. — Я хочу, чтобы ты был везде. Я хочу, чтобы ты коснулся каждой части меня, что они ненавидят. У Майка перехватило дыхание. Везде. Майк вгляделся в лицо Уилла, увидел там страх, усталость, отчаянную потребность, скрывающуюся за всем этим. Он ничего не сказал. Он просто кивнул один раз. Затем он поцеловал его. Медленно. Глубоко. Не судорожно. Не требуя. Просто изливая все, что не мог сказать, в движении губ, нежном прикосновении языка. Уилл растворился в этом. Руки скользнули вверх по спине Майка. Притянули его ближе. Они медленно раздевались. Без спешки. Майк снял с Уилла рубашку. Поцеловал впадину на шее. Острую линию ключицы. Вдоль центра груди. Уилл стянул с него толстовку. Прижался губами к его челюсти, шее, к заживающему синяку, оставленному несколько дней назад. Когда они разделись, Уилл откинулся на кровать: колени согнуты, ноги раздвинуты. Глаза не отрывались от Майка. Майк потянулся к ящику. Лосьон. Презерватив. Он смазал пальцы. Сначала медленными круговыми движениями, нежно, терпеливо, все это время наблюдая за лицом Уилла. Наблюдал, как его рот открывается, когда палец входит внутрь. Наблюдал, как его ресницы трепещут, когда Майк правильно его согнул. Один палец. Потом два. Рука Уилла обхватила его собственный член — медленные движения, прерывистое дыхание. Когда Уилл начал дрожать, был растянут, был готов, Майк надел презерватив. Смазал себя. Он устроился между бедрами Уилла. Оперся на одно предплечье. Другой рукой направлял себя. Он вошел. Медленно. Безумно медленно. Уилл ахнул резко, тихо. Спина слегка выгнулась. Руки полетели к плечам Майка, ногти впились. Майк продолжал, миллиметр за миллиметром, пока не вошел до конца. Полностью внутрь. Глаза Уилла приоткрылись. Влажные. Широко раскрытые. Майк наклонился. Лоб ко лбу. — Все хорошо? — прошептал он. Уилл кивнул. Коротко. Взволнованно. — Двигайся, — выдохнул он. — Пожалуйста. Майк начал. Сначала тягучие движения, позволяя Уиллу чувствовать, как каждый дюйм выскальзывает и снова входит. Потом сильнее. Глубже. Точно в ритм. Ноги Уилла обвились вокруг его талии. Пятки впивались в поясницу Майка. Притягивая его ближе. Глубже. Майк трахал его так, словно пытался забраться внутрь и остаться там. Руки Уилла блуждали, впиваясь в спину Майка, сжимая его ягодицы, подталкивая его быстрее. — Майк… — выдохнул Уилл. Голос дрожал. — Блять, да. Да! Майк вышел. Вошел. Снова попал четко в цель. Снова. Уилл кончил первым, рот открылся в беззвучном крике, затем раздался низкий, прерывистый стон, горячая густая жидкость излилась между ними, он сжался вокруг Майка. Майк последовал за ним несколько секунд спустя, его бедра дрожали, он вошел как можно глубже, кончая со стоном в шее Уилла. Они оставались в таком положении некоторое время. Майк осторожно вытащил член. Выкинул презерватив. Вытер их обоих. Затем он притянул Уилла к себе, грудь к груди, ноги переплелись. Уилл уткнулся лицом в изгиб шеи Майка. Все еще немного дрожа. Майк поцеловал его в висок. В щеку. В уголок рта. Крепче обнял его. Достаточно долго, чтобы их дыхание замедлилось, пот остыл на коже, а безумие сменилось тишиной. Лицо Уилла оставалось прижатым к шее Майка, губы касались кожи при каждом выдохе, маленькие, дрожащие вдохи, которые ощущались как доверие. Рука Майка медленно двигалась круговыми движениями по спине Уилла. Вверх по позвоночнику, вниз. Плавно. Словно он мог стереть боль, если бы просто продолжал. — Ты в порядке, — наконец прошептал Майк. Не вопрос. Просто мягкий факт. — Ты в порядке. Уилл тихонько, дрожащим голосом рассмеялся, прижавшись к ключице Майка. — Ты говоришь как мотивационный оратор. — Замолчи. Я пытаюсь быть милым, — уголки губ Майка дернулись вверх. — Ты и так милый, — сказал Уилл мягче. — Ты всегда мил, когда это важно. Наступила тишина. Уютная. Такая, которую не нужно было наполнять. Затем у Уилла заурчал живот. Громко. Непристойно в этой тишине. Уилл замер. Зрачки расширились. Майк моргнул. Потом фыркнул от смеха. — Ты реально- — О боже, — застонал Уилл, снова уткнувшись лицом в шею Майка. — Убей меня сейчас же. Майк рассмеялся, тихо и тепло, звук окутал их обоих. — Ты такой драматичный, — поддразнил он, крепче обнимая Уилла. — Тебя только что трахнули до потери пульса, а теперь ты стесняешься из-за живота? Уилл поднял глаза, щеки покраснели. — День был длинный, ладно? И я пропустил обед из-за… всего. Улыбка Майка смягчилась. — Да. Понимаю.

***

Майк больше не видел этого парня. Вернее, он видел его проблески, через двор школы, он задерживался возле художественного корпуса, его глаза загорались, когда подходил Уилл, но Уилл тут же останавливал его вежливыми уклонениями. Фальшивые отговорки вроде «семейные дела» или «дедлайн по другим предметам», извинения, которые звучали лживо даже издалека. Майк наблюдал за этим дважды у велосипедных стоек, и каждый раз сердце сжималось, когда Уилл уходил, даже не кидая взгляд на парня, направляясь прямо к нему. А потом? Он видел больше Уилла. Все те его версии, которых он жаждал, словно воздуха. Обнаженный Уилл, кожа раскрасневшаяся и разгоряченная в свете солнца, тело выгибалось навстречу прикосновениям Майка, словно созданное для него. Улыбающийся Уилл, голова запрокинута назад, он смеялся над какой-то глупой шуткой во время фильма, глаза прищурены так, что внутренности Майка в животе совершали кульбиты. Сосредоточенный-на-домашнем-задании Уилл, брови нахмурены над тетрадкой в библиотеке, карандаш рассеянно стучал, он поднимал взгляд, чтобы поймать взгляд Майка, и дарил ему маленькую, тайную улыбку, которая говорила все, что они не могли сказать вслух. Этого должно было быть достаточно. Но не было. Потому что мир продолжал давить. Обед в ту пятницу был худшим. Их компания толпилась за своим обычным столом в столовой, подносы были завалены недоеденным мясом и размокшей картошкой фри. Дастин как раз рассказывал что-то про D&D, когда Макс вмешалась, озорно сверкнув глазами. — Хэй, Уилл, — сказала она небрежно, слишком небрежно. — В моем классе истории есть один парень. Райан? Он симпатичный. Слышала, что он гей. Дастин тут же оживился. — Подожди, тот, с кудрявыми волосами? Да, он со мной на биологии. Довольно тихий, но умный. Тебе стоит с ним поговорить, чувак. Лукас фыркнул, запивая картошкой фри. — Серьезно. Нельзя умереть девственником, Байерс. Это будет трагично. Вилка Майка застыла на полпути ко рту. Картофельное пюре превратилось в пепел на языке. Он смотрел на поднос, пульс бешено колотился в ушах, пока он пытался сохранить невозмутимое выражение лица. Не реагировать. Ничего не говорить. Но внутри? Внутри все кричало. Райан? Симпатичный? Гей? Слова сыпались как удары. Он представлял себе это: Уилл разговаривает с этим парнем, смеется с ним, может быть, прикасается к нему. Может быть, позволяет ему делать то, что Майк делал в запертых комнатах и ​​пустых домах. Ревность горела сильно и отвратительно, скручивая его живот, пока ему не показалось, что его тошнит. Лицо Уилла оставалось спокойным. Сдержанным. Легкая, непринужденная улыбка, которая не доходила до глаз. — Не заинтересован, — просто сказал он, пожав плечами, как ни в чем не бывало. Эль наклонила голову, отправляя картошку фри в рот. — Он действительно симпатичный. Типа… глаза щенка. Макс наклонилась вперед. — Хотя бы поговори с ним. Что в этом плохого? Один разговор. Возможно, он тебе понравится. Костяшки пальцев Майка побелели вокруг вилки. Он рискнул кинуть взгляд на Уилла — увидел проблеск, крошечную трещинку в маске. Скажи «нет». Скажи им, чтобы отвалили. Уилл встретился с ним взглядом на полсекунды — быстро, незаметно — затем снова посмотрел на остальных. Снова пожал плечами. — Может быть, — легкомысленно сказал он. — Кто знает. Может быть. Эти два слова упали словно кирпич на голову Майка. Может быть? Что, черт возьми, это значит? Он серьезно? Или просто хотел заставить их замолчать? Мысли кружились у Майка в голове: образы Уилла с этим Райаном, улыбающегося ему так же, как он улыбался Майку, позволяющего ему приблизиться так, как это было позволено только Майку. Это убило его. Разорвало что-то внутри, о чем он даже не подозревал. Он хотел схватить Уилла за руку под столом, хотел кричать на всю столовую, что Уилл занят, что ему не нужен какой-то симпатичный гей из класса истории Макс, потому что у него есть Майк. Но он не мог. Он просто сидел там, сгорая заживо изнутри, заставляя себя кивать, когда Дастин сменил тему, делая вид, что его мир не трещал по краям. После школы стало еще хуже. Они оказались в доме Майка — подвал, дверь закрыта, домашнее задание забыто где-то на полу. Уилл сидел, скрестив ноги, на диване, рассеянно что-то набрасывая в блокноте. Майк ходил взад-вперед. Не мог усидеть на месте. «Может быть» эхом отдавалось в его голове, словно насмешка. Он так сильно хотел прикоснуться к Уиллу, что у него болели руки, хотел притянуть его к себе, оставить на нем след, напомнить ему, почему ему больше никто не нужен. Но он не мог. Не мог вывалить это на Уилла. Не хотел снова быть ревнивым придурком. Поэтому он вместо этого горел, прилипчивый в мелочах: ​​сидел слишком близко, колено прижималось к бедру Уилла, поглядывал каждые десять секунд, словно Уилл мог исчезнуть, если он отвернется. Уилл заметил. Конечно, он все заметил. Он отложил блокнот. Полностью повернулся к Майку. Его глаза были мягкими, знающими. Он улыбнулся маленькой, нежной улыбкой. Протянул руку и взял руку Майка, притягивая его ближе, пока Майк наполовину не оказался у него на коленях. Пульс Майка подскочил. — Уилл- Уилл не остановился. Ловкие пальцы расстегнули пуговицу на его штанах, молнию. Проскользнул внутрь, тепло, уверенно, обволакивая Майка медленными, размеренными движениями, от которых бедра Майка инстинктивно дергались вперед. — Я никуда не пойду с этим глупым мальчиком, — прошептал Уилл ему на ухо, большим пальцем точно обводя головку, размазывая уже собирающуюся там влагу. Майк застонал, низко и надломлено, голова откинулась на спинку дивана. Его руки вцепились в рубашку Уилла, сжимаясь все сильнее по мере того, как движения ускорялись, становясь сильнее и совершеннее. — Я сказал «может быть», чтобы они отстали, — продолжил Уилл, голос его оставался ровным, даже когда Майк начал постоянно двигаться навстречу его кулаку. — Он мне не нужен. Меня вполне устраивает тот глупый мальчишка, что есть у меня сейчас. Майк всхлипнул и кончил в руку Уилла с хриплым звуком, который, возможно, был именем Уилла. Уилл медленно провел его сквозь весь оргазм нежными движениями, пока Майк не начал жалостно постанывать от излишней чувствительности. Тогда он вытер руку о брошенную салфетку и крепко обнял Майка. Майк уткнулся лицом в шею Уилла. Тяжело дышал. Облегчение нахлынуло на него, как прохладная вода на огонь. — Глупый мальчишка, да? — наконец пробормотал он дрожащим, но дразнящим голосом. Уилл тихо рассмеялся. — Да. Очень глупый. Майк улыбнулся, прижимаясь к его коже.

***

Майк начал ловить себя на мысли — глупой, опасной, — что, возможно, это могло продлиться. Не вечно, не какая-то сказочная чушь, но просто… чуть дальше. Дальше следующей недели. Дальше конца лета. Дальше точки, где страх перестал бы быть фоновым шумом и стал бы чем-то, от чего он действительно мог убежать. Случались новые вещи. Мелкие, глупые мелочи, на уровне романтических комедий, от которых у него мурашки по коже бежали, так сильно они ему нравились. Уилл набросал его во вторник днем ​​— ничего особенного, просто квадратный листок из блокнота, вырванный из его тетради по математике, карандаш двигался быстро и уверенно, пока Майк делал вид, что читал свой потрепанный экземпляр «Хоббита» в сотый раз. Уилл высунул язык из уголка рта, нахмурился, словно судьба чертовой вселенной зависела от того, насколько точно он повторит наклон дурацких бровей Майка. От этого вида Майк вдруг ощутил, как бабочки порхают под ребрами, настоящее физическое трепетание, словно его внутренности обрели крылья и пытались вырваться наружу. Уилл закончил с небольшим, довольным вздохом. На секунду наклонил листок к себе, затем быстро что-то набросал в нижнем углу — завитки букв, быстро и уверенно. Он не показал Майку. Просто сложил лист один раз, два, аккуратно и обдуманно, и запихнул его обратно в тетрадь. Майк сказал себе, что это пустяк. Наверное, просто набросок демогоргона, поедающего его лицо. Он не спрашивал. Забыл об этом до ланча несколько дней спустя. За их столом царил обычный беспорядок: подносы повсюду, голоса перекрывали друг друга, Дастин скандалил, утверждая, что новая кампания «буквально преступление, потому что у клериков не должно быть штрафа к харизме в чертовом Подтемье, Уилл, скажи Майку, что он не прав». Лукас вовсю воровал картошку фри с подноса Макс, пока она била его по руке и бормотала угрозы. Эль строила крошечный замок из желе, улыбаясь каждый раз, когда голос Дастина переходил на визг. Уилл сидел рядом с Майком, их колени, как всегда, касались под столом, и глупое сердце Майка совершало от этого предательский кульбит. Уилл открыл тетрадь, чтобы дорешать пример из домашки. Сложенный лист бумаги выскользнул и упал на пол между их стульями. Майк увидел, как он упал. Прежде чем он успел пошевелиться, рука Макс молниеносно опустилась вниз и схватила его. Она развернула его, не спросив разрешения. Ухмыльнулась так, словно только что нашла зарытый клад. — «Глупый мальчишка», — провозгласила она, голос был пропитан притворным почтением. — Ну-ну. Байерс наконец-то признал! Майкл, дорогуша, теперь это твой бренд. Дастин заглянул ей через плечо и рассмеялся: — Долго же до тебя доходило, Уилл. — Дай мне посмотреть. Реально так подписан? — Макс развернула лист в его сторону, поднимая его, как доказательство в суде. — Ага. С большой буквы. Культово! — Мило, — Эль наклонила голову, мягко улыбаясь. Макс закатила глаза. — Мило? Майк выглядит будто с постера к третьесортному фильму. Жалко! — Вау, Макс, — лицо Майка горело. Он попытался это скрыть. — Спасибо за отзыв. Дай теперь сюда, прежде чем твои жирные пальцы заляпают лист. — Неа, — она запихнула картошку фри в рот. — Это улика. Уилл наконец-то признал! — Признал то, что мы и так все давно знали. Майк идиот, — засмеялся Дастин. — Сертифицированный! — добавил Лукас. Майк кинул в Дастина пустую упаковку из-под сока. — Тебе ли говорить, Хендерсон. Ты плакал, когда Читос в форме лап перестали выпускать. — Это была национальная трагедия, и ты это знаешь, — притворно ахнул Дастин. — Ты не можешь отрицать факты, — улыбалась Макс, будто это ее лучший день. — Заткнись, Максин. Прежде чем она могла ответить, Уилл потянулся за листком. — Отдай, — но Макс вытянула руку вне зоны досягаемости, и ее ухмылка стала шире. — Заставь меня. — Просто отдай, ты, гремлин, — дернулся через стол Майк. Наконец, Макс протянула ему листок, медленно, будто это была бомба. Майк схватил его и развернул полностью. И все внутри его головы замолкло. Это был не просто скетч. Это был он, таким, каким его видел Уилл. Мягкая линия челюсти, полузакрытые и теплые глаза, словно он смотрел на что-то, что никогда не хотел переставать видеть. Та улыбка, которую Майк выдавал только тогда, когда они были наедине. Морщинки вокруг глаз были тщательно прорисованы, словно Уилл потратил целую вечность, чтобы добиться нужного эффекта. Это было… открыто. Слишком открыто. Слишком реалистично. А внизу, почерком Уилла: глупый мальчишка. Не насмешливо. С любовью. Будто он говорил: «ты мой глупый мальчик», и «я не могу поверить, что ты мой», и «я бы рисовал тебя каждый день, если бы ты позволил». У Майка перехватило дыхание. Пальцы слегка задрожали. Огонь щипал глаза. Макс наклонилась, все еще ухмыляясь. — Глупый мальчишка. Майк не поднял взгляда. Голос тихий: — Да. Глупый. За столом на секунду воцарилась тишина. Рот Дастина захлопнулся посреди смеха. Брови Лукаса взлетели так высоко, что почти скрылись за линией волос. Макс моргнула, словно ослышалась. Улыбка Эль смягчилась, превратившись в нечто понимающее, нежное. — Подожди. Что? Ты просто… соглашаешься? Никакого «не, Макс, это ты глупая»? Никакой ответки? Ничего? Майк аккуратно сложил бумагу. Засунул ее себе в карман, прямо у сердца. Затем посмотрел на нее с невозмутимым выражением лица. — Ты и правда глупая. У Макс на мгновение отвисла челюсть, а затем она, все еще пребывая в недоумении, рассмеялась. — Окей, грубо! Но… ты признаешь, что ты глупый? Вслух? На глазах у всех? Майк пожал плечами, стараясь говорить непринужденно, хотя голос у него немного дрогнул. — Да. Видимо, да. За столом все еще было тихо, слишком тихо, все смотрели на него, как будто у него выросла вторая голова. Первым сломался Лукас. Голос его был тихим, наполовину веселым, наполовину ошеломленным. — Я начинаю думать, что «глупый мальчишка» означает что-то совсем другое… Так и было. После ссоры с родителями — все та же хрень, те же крики об оценках, «ответственности» и «когда ты уже повзрослеешь» — Майк поехал на велосипеде прямо к Уиллу. Даже не постучал. Просто вошел в дом, кивнув Джойс на кухне, нашел Уилла в его комнате, лежащего на кровати, с альбомом на коленях, и без единого слова забрался на него. Он не остановился на том, чтобы лечь сверху. Он грубо, отчаянно задрал край его огромной домашней футболки и нырнул под нее, словно это было убежище, созданное специально для него. Прижался щекой к теплой, обнаженной коже живота Уилла. Крепко обнял Уилла за талию, впиваясь пальцами в поясницу, пытаясь притянуть себя все ближе и ближе, пока между ними не осталось ни малейшего пространства. Ему хотелось залезть к Уиллу под кожу. Футболка Уилла накрыла голову Майка, словно одеяло, заглушая все вокруг, окутывая его запахом Уилла. Уилл замер на полсекунды. Затем он рассмеялся, тихо, нежно, немного удивленно. Звук разнесся по его телу и коснулся щеки Майка. — Ты смешон, — пробормотал Уилл, но его голос был не дразнящий, в нем звучало лишь тепло. Нежность была настолько глубокой, что причиняла боль. Он не оттолкнул Майка. Вместо этого он подвинулся, освободил место, позволяя Майку прижаться к нему сильнее. Одна рука поднялась, чтобы обнять Майка за затылок сквозь ткань, пальцы нежно коснулись его волос. Другая скользнула под футболку, прижавшись к спине Майка, ладонь была теплой и спокойной, медленно поглаживая его позвоночник круговыми движениями. Майк выдохнул прерывисто, рвано, прямо на голую кожу Уилла. Прислушиваясь к размеренному стуку сердца Уилла, он чувствовал, как оно эхом отдается под его щекой, словно второй пульс. В безопасности. Дома. Он ненавидел себя за то, что так сильно нуждался в этом. За то, что залез в чужую одежду, как ребенок, прячущийся от бури. За то, что был таким чертовски жалким, что даже не мог вытерпеть собственного дома, не прибежав сюда и не пытаясь исчезнуть в теле Уилла. Уилл не ненавидел его за это. Уилл просто продолжал гладить его волосы медленными, нежными движениями сквозь хлопковую ткань, пока дыхание Майка не замедлилось, пока его хватка не ослабла на долю секунды, пока веки не потяжелели, а напряжение не спало с плеч. — Ты в порядке, — прошептал Уилл в тишине комнаты, голос низкий и уверенный. — Ты здесь. Я с тобой. Майк ничего не ответил. Он только крепче ткнулся лицом Уиллу в живот, отдаваясь ритму его успокающегося пульса. Укутанный в тепло, в хлопок, в единственного человека, который никогда не заставлял его чувствовать себя никчемным из-за его потребностей. Уилл продолжал гладить его по волосам. Продолжал улыбаться пустой комнате. Продолжал его удерживать. Даже самые незначительные моменты изменились. Например, Майк как раньше толкал Уилла плечом в коридоре, чтобы поздороваться, но теперь контакт затягивался на долю секунды дольше, их руки соприкасались со скрытыми смыслами, молчаливое «скучал по тебе», даже если они расставались всего на урок. Или как они всегда делили газировку в аркаде, передавая банку друг другу, не задумываясь — теперь Майк наблюдал, как губы Уилла касались края банки там, где только что были его собственные, и это было лично, напряженно, как непрямой поцелуй, от которого у него замирало сердце. Он всегда, блять, чувствовал это. Просто у него никогда не хватало смелости посмотреть прямо перед собой. Он был слишком труслив. Слишком глуп. Слишком занят хренью с Изнанки, чтобы увидеть правду. Но теперь она сжимала горло, и он больше не мог хранить ее в себе. Господи. Она была здесь все это время, тихая, неумолимая, разрастающаяся, как сорняк сквозь разбитый асфальт, терпеливая до чертиков, пока он оставался слепым, испуганным и маленьким. Все эти годы он был слишком переломан и слишком юн, чтобы назвать то, что происходило в его сердце, когда Уилл улыбался ему тихой маленькой улыбкой. Слишком измученный кошмарами, чтобы признать, что первое, что он делал в темноте, — это тянулся, слепо и отчаянно, к Уиллу, словно это было единственное, что могло спасти его от утопления. Он больше не ребенок. И любовь больше не была тихой. Она была громкой. Она разрывала его на части. Они больше не занимались сексом. Они занимались любовью. Они целовались, целовались и целовались, пока их губы не немели. Медленные, ленивые движения языка, тихие вздохи, зажатые между губами. Комната пахла их телами, потом, сексом, и чем-то еще слаще, и Майк хотел утонуть в этом запахе. Рад был бы утонуть. Он прикасался к Уиллу повсюду, жадно и голодно, пока Уилл не начинал дрожать под ним, пока Майк не входил в него медленно и нежно и слышал звук собственного имени из губ Уилла. Каждый раз по всему телу Майка пробегали мурашки. Смысл был уже не в том, чтобы кончить. Он был в том, чтобы ощущать, как Уилл сжимается вокруг него, слышать это надломленное крохотное «Майк…», словно это было единственное, что имело значение. Иногда он часами лежал на коленях у Уилла, просто разговаривая. Не всегда о больших, страшных вещах. Не всегда о будущем, которое казалось слишком огромным и слишком хрупким, чтобы его удержать. Часто это было ни о чем и обо всем сразу. Разваливались на кровати Уилла, учебники открыты, но игнорируемы, солнечные лучи лениво, золотистыми полосами, проникали сквозь полузадернутые шторы на простыни. Майк плюхался на кровать, положив голову на бедро Уилла, одной рукой обнимая колено, словно это было его законное место. Уилл брал какую-нибудь книгу — потрепанный фэнтезийный роман в мягкой обложке или учебник по истории искусств, взятый в библиотеке, — и читал вслух своим тихим, спокойным голосом, от которого даже самые сухие абзацы казались захватывающей историей, предназначенной только для Майка. Майк слушал с закрытыми глазами, позволяя словам обволакивать его, но больше всего он слушал Уилла: мягкое дыхание между предложениями, то, как его пальцы медленно и ритмично перебирали волосы Майка, словно не могли удержаться. Через каждые несколько страниц Уилл делал паузу, наклонялся и осторожно, едва ощутимо целовал Майка в висок, едва заметный поцелуй, просто легкое прикосновение губ, словно знак препинания. Майк в ответ что-то тихонько мурчал, утыкался лицом в бедро Уилла и целовал внутренний шов его джинсов сквозь ткань. Коротко. Тайно. Легко. Они говорили о глупых, обычных вещах. — Думаешь, Макс переживет химию в следующем году? — спросил однажды Майк, глаза закрыты, пальцы играли с потрепанным краем шорт Уилла. — Если она не будет просыпать, как было с биологией в том семестре, то может быть, — Уилл мягко рассмеялся. — Зато она сто процентов эпично завалит финальный тест по английской литературе. — Возможно. Но она сделает это со стилем. Еще один поцелуй, в макушку. Майк слегка запрокинул голову назад, чтобы лениво, вниз головой, поцеловать Уилла в губы, с улыбкой, не торопясь. Когда они отстранились, Уилл на секунду прижался лбом к лбу Майка, вдыхая тот же воздух. — Давай следующую главу, — выдохнул Майк. Уилл продолжил читать. Голос был тихим, теплым, он немного споткнулся, когда пальцы Майка скользнули под рубашку, чтобы неторопливо рисовать круги на коже его живота. Каждые несколько абзацев Майк нежно тянул Уилла вниз за ткань, уговаривая его опуститься для еще одного поцелуя, на этот раз быстрого, игривого, и Уилл смеялся ему в губы, прежде чем выпрямиться и продолжить чтение. Иногда они вообще не разговаривали. Слышался лишь шорох страниц, мягкий скрежет карандаша Уилла, когда он что-то подчеркивал, размеренное дыхание Майка. Майк утыкался лицом в бедро Уилла, осыпал его поцелуями с открытым ртом вдоль шва джинсов, лениво, нежно, не прося большего, просто желая ощутить близость. Рука Уилла на мгновение сжимала волосы Майка, перехватывая у него дыхание, а затем снова расслаблялась, поглаживая большим пальцем мочку уха Майка, словно в знак благодарности. Обычное теперь ощущалось по-другому. Глубже. Каждое случайное прикосновение имело вес, мизинец Уилла, обхватывающий мизинец Майка, когда они держались за руки под пледом во время просмотра фильмов, ступня Майка, скользящая по икре Уилла под кухонным столом у Байерсов, то, как Уилл наклонялся, чтобы прошептать что-то глупое на ухо Майку, и задерживался на мгновение дольше, чем нужно. Иногда он видел Лукаса и Макс, Лукас обнимал ее за плечи, они оба смеялись над какой-то глупостью, и его словно ударяло током: вот кем они с Уиллом были. Отбросив притворство, отбросив ярлыки, они были именно такими. И это осознание было удушающим: прекрасным и пугающим одновременно. Иногда Уилл брал его за руку, когда никого не было рядом, и медленно рисовал круги большим пальцем на тыльной стороне ладони. Тогда, казалось, любовь вливалась прямо в вены Майка. Теплая. Яркая. Притягательная. Он никогда не думал, что она может быть такой. Он был уверен, что рано или поздно она выльется из него. Должна была вылиться. Это чувство было слишком сильным, чтобы оставаться запертым внутри вечно. И что потом? Потому что это значило многое. Потому что мир был чертовски жесток к таким, как они, к тем, кто любил неправильно, к тем, кто не вписывался в сценарий. Потому что он видел, как иногда незнакомцы смотрели на Уилла, как слова вроде «педик» и «гей» произносились, словно яд. Потому что он знал статистику, заголовки, истории о детях, которых выгнали из дома, избили, или что хуже. Потому что он годами боялся, что если кто-нибудь узнает, то он потеряет все: друзей, семью, безопасность, Уилла. Об этом было мучительно думать. Но все же — все же — он ловил себя на том, что надеялся.

***

В подвале царила мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом дома, словно издевавшимся над ним. Сегодня остальных не было. Никакой тусовки, развалившейся на полу. Никакого храпа Дастина, никакого бормотания Лукаса, никакой пинающейся во сне Макс. Все разошлись по домам несколько часов назад, прощания, свет велосипедных фонарей, исчезающих за горизонтом, входная дверь, захлопнувшаяся за ними, запечатывая. Теперь только Майк и Уилл. Только они вдвоем на раскладном диване, спальные мешки расстегнуты и сдвинуты вместе, как будто небрежно, как будто Майк не провел последний час притворяясь, что читает, пока у него в ушах выла сирена. Свет выключен. Только болезненный оранжевый уличный фонарь проникал сквозь окно у потолка, очерчивая лицо Уилла слабыми полосами. Майк лежал на боку, упираясь локтем в тонкий матрас, и смотрел. Уилл лежал на спине, одна рука на лбу, другая рука свободно лежала у бедра. Рубашка задрана ровно настолько, чтобы виднелась тонкая полоска кожи выше пояса. Волосы были растрепаны на подушке. Губы приоткрыты. Дыхание медленное. Глубокое. Спит. Он смотрел целую вечность. Минуты перерастали в панику. Каждое движение груди Уилла ощущалось как насмешка. Каждое легкое движение, каждый взмах ресниц, каждый тихий выдох Майк записывал их как доказательство того, что вот-вот потеряет все. Но под страхом скрывалось нечто иное, нечто большее, нечто, что нарастало внутри него месяцами, пока не начало давить на каждое ребро, каждый сантиметр кожи, каждый вдох. Любовь. Не та осторожная, сдержанная версия, которую он позволял себе чувствовать в украденные мгновения. Это было всепоглощающим, утапливающим, до смешного огромным. Она заполняла его грудь, пока не осталось места для воздуха, пока не стало больно сдерживать ее. Он больше не мог. Она выплеснется наружу так или иначе, может быть, завтра в школьном коридоре, может быть, на следующей неделе во время склочки, может быть, когда-нибудь в гневе, когда он будет слишком уставшим, чтобы ее фильтровать. И мысль о том, что она вырвется наружу вот так, уродливо, незапланированно и как оружие, пугала его больше всего. И поэтому он сказал это сейчас. В темноту. Спящему мальчику. Единственному безопасному месту, которое пришло ему в голову. Сначала он потянулся вперед, дрожаще, глупо, отчаянно, и коснулся тыльной стороной костяшек пальцев щеки Уилла. Одно потряхивающее прикосновение. Легчайшее. Словно, если он будет достаточно осторожен, достаточно нежен, может быть, признание не разобьет их обоих. Затем слова вырвались наружу — едва слышно, едва заметно, так тихо, что почти растворились во тьме, прежде чем упали. — Я люблю тебя. Его собственный голос треснул, как тонкий лед. Глаза Уилла резко распахнулись. Рука Майка застыла в воздухе. Сердце остановилось. Желудок сжался так быстро, что он почувствовал вкус желчи. Ужас захлестнул его — холодный, ослепляющий, удушающий. Уилл услышал. Уилл проснулся. Это был конец. Майк наконец переступил черту, которой, он притворялся, не существовало. Паника пронеслась по нему вихрем, горячая, яростная, тонущая. Он начал отдергивать руку назад- Уилл схватил его за запястье. Быстро. Крепко. Большой палец давил прямо на учащенный пульс Майка. Майк не мог пошевелиться. Не мог дышать. Не мог отвести взгляд от этих темных глаз, которые смотрели на него в ответ, шокированные, да, но нежные. Настолько нежные, что сердце болело. В ту застывшую секунду что-то в Майке одновременно сломалось и переродилось. Они больше не притворялись. Они, конечно, не притворялись уже несколько месяцев. Украденные взгляды в переполненных комнатах, то, как рука Уилла всегда находила его руку под столами, ночи, когда они засыпали, переплетаясь, и просыпались виновные, не желая расставаться. Каждое «дружеское» прикосновение было ложью, которую они рассказывали миру, но никогда друг другу. На самом деле нет. Притворство было броней, и теперь она исчезла, разбита тремя глупыми словами, и голая правда под ней была ужасающей в своем размере. Но альтернатива ей была еще хуже. Не говорить Уиллу правду пугало его больше, чем что-либо, что могло преподнести им будущее. Больше, чем потеря друзей, больше, чем отвращение родителей, больше, чем бесконечные «а что если», не дающие ему спать по ночам. Он мог жить со страхом. Он не мог жить без этого, без того, чтобы Уилл смотрел на него так, будто он чего-то стоит, будто его хотят именно таким, какой он есть. Он хотел отдать Уиллу все. Каждую испуганную, сломленную, уродливую частичку себя. Даже если это означало однажды потерять все. Даже если это означало наконец принять себя таким, какой он есть. Все это было пеплом. Ничто не имело значения, если он не мог иметь Уилла. Уилл был единственным, что казалось реальным, единственным, ради чего стоило рискнуть сжечь все остальное. Уилл выдохнул — дрожащим голосом, почти со смехом — и прошептал, прочитав панику на его лице: — Все в порядке. Он притянул руку Майка к своей щеке обратно. Держал ее там. Согревающе. Спокойно. — Я тоже тебя люблю. Мир Майка разбился надвое. Уилл медленно, осторожно, давая Майку каждую секунду, чтобы сбежать, наклонился и нежно, едва заметным поцелуем прижался к губам Майка. Просто касание. Едва ощутимое. Но оно пронзило Майка насквозь. Теплое. Настоящее. Неоспоримое. Уилл отстранился, совсем едва. Глаза сияли в оранжевом свете. Маленькая, кривая улыбка тронула его губы. — Не так уж и сложно было сказать, да? Сердце Майка пыталось разломать кости и выбраться наружу. Ужас все еще кричал, шептал, что это не может длиться вечно, что завтра он проснется, а Уилла уже не будет, что он все испортит, что он всегда все портил. Горло сжималось так, что он не мог даже сглотнуть. Глаза горели. Он хотел сказать больше — все, — хотел выплеснуть годы страха, желания и стыда прямо здесь, в подвале, но слова, как всегда, застряли внутри. Уилл не просил ответа. Он мягко, настойчиво притянул Майка к себе, пока тот не прижался к нему, уткнувшись головой под подбородок Уилла, а рука Уилла крепко обняла его за плечи. Она погладила затылок Майка, словно он мог удержать все дрожащие частички его тела целыми. — Спи, — прошептал Уилл ему в волосы. — Завтра в школу. Глаза Майка щипало. Пульс все еще бешено колотился, дикий, бешеный, испуганный, но сердце Уилла ровно стучало у него в ухе. Твердое. Живое. Его. Он закрыл глаза.

***

Майка ужаснуло, как эти три слова не поменяли между ними абсолютно ничего и, вместе с тем, изменили абсолютно, блять, все. На следующее утро они проснулись, как всегда, в обнимку, рука Уилла тяжело лежала на талии Майка, лицо Майка было прижато к изгибу чужой шеи, вдыхая слабый запах мыла, сна и самого Уилла. Никакой неловкой утренней тишины. Никакого панического разговора «мы действительно это сказали?». Уилл просто моргнул, проснувшись, улыбнулся той маленькой, сонной улыбкой, от которой у Майка всегда желудок совершал кульбит, и поцеловал Майка в макушку, как будто это было обычным делом. Как будто слова «я люблю тебя» ждали его все это время, терпеливо, без фанфар и фейерверков. В школе все было ровно как прежде. По-другому. На первом уроке Майк поймал взгляд Уилла через весь класс, темные глаза, мягкие, знающие, и что-то внутри него так быстро расслабилось, что он чуть не ахнул. Он улыбнулся в ответ, маленькой, тайной, испуганной улыбкой, и мир не рухнул. Никто не заметил. Никто не взорвался. Просто два мальчика смотрели друг на друга так, будто делали это целую вечность. Обед был хуже. Лучше. Майк, как всегда, приземлился на место рядом с Уиллом, прижал колено к нему под столом. Затем медленно, обдуманно, сердце чуть не выпрыгнуло из горла, он опустил руку на бедро Уилла. Просто положил ее там. Скрытую под столом. Никто не видел. Уилл не вздрогнул. Просто немного приблизился, мизинцем коснувшись мизинца Майка, словно в ответ. Шум в столовой продолжал реветь: Дастин кричал о новой кампании, Макс воровала картошку фри у Лукаса, и ничего не рухнуло. Небо не упало. Легкие Майка все еще работали. Он мог дышать. Ночевки превратились в нечто совершенно иное. Свет в подвале был приглушен, фильм мерцал, все лежали в полудреме в спальных мешках. Уилл молча подползал к Майку, устраивая голову у него на коленях, как делал это миллион раз до этого. Но сейчас, сейчас, когда пальцы Майка скользнули в волосы Уилла, это было не осторожно. Это было беззаботно, со всей чертовой заботой на свете. Медленные поглаживания темных прядей, большой палец обводил мочку уха Уилла, глаза Уилла закрывались, словно он растворялся в этих касаниях. Сердце Майка колотилось каждый раз, ожидая, что кто-нибудь заметит, спросит, испортит все. Никто не замечал. Дастин храпел. Лукас шепотом спорил с Эль о чем-то. А Майк просто сидел, гладил волосы Уилла, чувствуя, что, возможно, он действительно переживет это. Желание больше не убивало его. Раньше оно душило его, каждый быстрый петтинг, каждое медленное трение в постели Уилла, каждый секс у стены подвала, когда кто-то должен был вернуться с минуты на минуту. Каждый раз, когда он кончал, произнося имя Уилла, он ненавидел себя еще больше. А теперь? Теперь он не мог замолчать. Во время быстрого секса рука Уилла уверенно и грязно ласкала его, Майк кусал себя за запястье, чтобы не стонать громко, и задыхался, шепча «я люблю тебя» в шею Уилла, снова и снова, как молитву, в которую он, наконец, поверил. Во время медленного, нежного секса — Уилл внутри него, глубоко и осторожно, лбы прижаты друг к другу, глаза смотрели в души — Майк шептал это, как секрет, который он слишком долго хранил: «я люблю тебя, я люблю тебя, черт, я люблю тебя». Во время быстрых и страстных ласк — Уилл вбивал его в матрас, они оба дрожали, отчаянно — Майк всхлипывал в подушку, измученный, опустошенный и свободный. Это было похоже на солнечное затмение. На рай. Ощущать руки Уилла, его тело, его губы и не испытывать после этого желания разорвать себя на части. Стыд иногда все еще мелькал, тихий, потаенный, но он больше не владел Майком. Особенно когда Уилл целовал его и шептал в ответ «я люблю тебя», словно это было самым простым, что он когда-либо говорил. Он не был готов рассказать кому-либо еще. Пока нет. Партия, его мама, весь этот чертов город, пусть они все пойдут нахрен и еще немного побудут в неведении. Но он рассказал единственному человеку, который имел значение. И Уилл остался. Снова обед. Новая девушка — тоже одиннадцатиклассница, уверенная в себе и с идеальной подводкой для глаз — постоянно поглядывала на Майка через столовую. Улыбалась. Наклоняла голову. Майк чувствовал это как статическое электричество. Отмахнулся. Отвел взгляд. Держа руку на бедре Уилла под столом, медленно поглаживая большим пальцем круговыми движениями. Лукас заметил этот взгляд. Фыркнул. — Никакой тайной девушки, да? Дастин наклонился, широко раскрыв глаза. — Подожди— подожди— Я видел засос на твоей шее на прошлой неделе! Думал, прыщ воспалился или типа того. Черт возьми, ты с кем-то встречаешься? Пульс Майка подскочил. Не паника. Уже нет. Просто быстрая, яркая вспышка чего-то почти забавного. Он не убрал руку с бедра Уилла. Вместо этого он наклонил голову, непринужденно, привычно, как они делали миллион раз, и положил ее на плечо Уилла. Легко. Комфортно. Рука Уилла автоматически легла ему на поясницу, чуть поглаживая. Майк улыбнулся, слабо, лениво, искренне, и сказал: — Никакой девушки. Честное слово. Слова приземлились внутри не с легкостью. Полуправда. Полуложь. Но они больше не душили его. Не обжигали. Потому что Уилл знал. Большой палец Уилла лениво вычерчивал узоры на лопатке Майка. Сердцебиение Уилла не сбивалось с ритма в ухе Майка. Остальные еще не доперли. Пока нет. Он приподнял голову ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Уиллом. Уилл посмотрел на него в ответ, мягко, с улыбкой, с любовью, и один раз сжал его плечо. Быстро. Тайно. Майк выдохнул.

***

Они были неосторожны. Конечно же, блять, не были. Лето распахнулось, лопнуло, словно что-то чересчур спелое, наступили каникулы, жара прилипала к коже, такая ночь, от которой все казалось расслабленным и безрассудным. Джойс и Хоппер взглянули на хаос, уже разливающийся по гостиной — горы коробок из-под пиццы, тихая музыка, резкий и звонкий смех — и обменялись тихим родительским взглядом. — Мы будем в хижине, — сказала Джойс, целуя Уилла в лоб. — Только не сожгите дом. Хоппер что-то проворчал о том, что Уилл не дурак, и оставил их в покое. Стив появился с ящиком дешевого пива и бутылкой чего-то, что пахло сожалением и бензином, поклявшись, что это «винтаж», и тоже оставил их в покое. Они захватили власть. Они немного выпили. Ели слишком много пиццы. Смеялись до боли, когда Дастин попытался залпом выпить пиво, как какой-то идиот по телевизору, только чтобы пролить половину себе на футболку и тут же начать кричать о том, что это «тактический ход». Макс назвала его ходячей опасностью. Лукас снимал это на видеокамеру. Эль так сильно хихикала, что газировка полилась через нос. Уилл все это время прижимался к Майку, теплый и расслабленный, его пальцы касались колена Майка под пледом, который они накинули себе на колени, как будто это ничего не значило. Это значило все. Позже, когда животы были переполнены пиццей, а пиво почти закончилось, они с Уиллом побрели на кухню за снэками и тем, что осталось в холодильнике. Шум гостиной затих позади них. Только жужжание музыки, звон бутылок, мягкий желтый свет над головой. Майк обернулся. Уилл уже был тут, слишком близко, глаза темные и яркие, зрачки расширены от пива и желания. Ни слова. Просто рука Уилла скользнула к талии Майка, притягивая его к себе. Майк поддался. Рты соприкоснулись, голодные, с привкусом хмеля, томатного соуса и лета. Спина Уилла ударилась о столешницу. Майк прижал его к себе, руки вцепились в волосы Уилла, целуя его так, будто наступает конец света и это последнее, что ему когда-либо доведется сделать. Сначала они не услышали шагов. Но потом — движение. Мягкое шуршание. Приглушенное фырканье. Глаза Майка резко распахнулись посреди поцелуя. Все стояли в дверном проеме, Дастин наполовину спрятанный за Лукасом, Макс прикрывала рот рукой, Эль выглядывала из-за плеча Лукаса, все они застыли, как олень перед фарами автомобиля. Было ясно, что они пытались незаметно уйти обратно. Глаза Дастина были огромными. Лукас уже медленно отступал назад. Макс, казалось, одновременно боролась с улыбкой и паникой. Майк так резко одернулся, что ударился бедром о столешницу. У него перехватило дыхание. Колени чуть не подкосились. Он сполз на полдюйма вниз по холодильнику, прежде чем снова зафиксировать их, впиваясь ногтями в бицепсы Уилла. Комната накренилась. Шум бытовой техники слишком громко жужжал в ушах. Пот покрыл затылок антарктическим холодом, несмотря на душный летний воздух. Вот и все. Его худший, самый ужасный, душераздирающий кошмар разворачивался под дурацкой кухонной лампочкой. Ни запертой двери. Ни теней. Просто его друзья увидели все то, что он прятал годами. Уилл обернулся, такой же ошеломленный, и тоже их увидел. Его рот приоткрылся. Из него вырвался тихий, потрясенный смешок, прежде чем он успел его сдержать. Затем выражение его лица изменилось, потрясение сменилось чем-то более тихим, более болезненным. Он осторожно потянулся рукой к локтю Майка, но пальцы дрожали ровно настолько, чтобы Майк это почувствовал. Майк почти ослеп. — Блять, — прошептал он. Затем громче, дрожащим голосом: — Пиздец. Компания сбежала назад в гостиную, словно испуганные птицы. Голос Дастина дрогнул в коридоре: — Мы— мы ничего не видели! Макс закатила глаза так сильно, что это было слышно. — Конечно, Хендерсон. Они последовали за ними следом. Никто не выглядел злым. Просто ошеломленные. Обеспокоенные. Взгляд метался между бледным лицом Майка и спокойным, но бледным лицом Уилла. Майк не мог нормально дышать. Короткие, панические всплески. — Вы видели. Вы все видели- Уилл встал перед ним, словно пытаясь защитить его. — Ребята. Дайте ему секунду. Пожалуйста. — Майк. Чувак. Дыши. Мы не паникуем, — Лукас поднял обе руки. Смех Майка был высоким и резким. — Я и так паникую за всех. Дастин поморщился. — Мы просто— мы хотели взять еще пива и пиццы. Мы не хотели- — Мы подозревали, — перебила его Макс. — Типа… давно. Майк резко повернулся к ней. — Что? — Вы постоянно вместе, — Лукас потер шею. — Типа, даже чаще, чем раньше. Приклеенные будто. И засосы? Да ладно вам. Вы постоянно с ними. Думаете, мы слепые? Дастин быстро кивнул. — И осенью, в аркаде? Вы вдвоем сбежали в туалет минут на пятнадцать и когда вернулись, рубашка Уилла была выправлена, а волосы Майка выглядели так, будто тебя ударило током. Мы все сделали вид, что не заметили, но… да. Мы заметили. — Господи, — застонал Майк, закрывая лицо руками. Эль наклонила голову. — Вы смотрите друг на друга постоянно. Как… Не как друзья. — Так что, ты тоже гей? — выпалил Лукас. Майк поморщился так, будто его ударили. Он открыл рот, закрыл. Ни слова не вышло. Он опустил руки и посмотрел на пол, горло сжималось. — Я не знаю, — прошептал он, наконец. — Не знаю, как сказать. — Ну, язык во рту Уилла в целом сказал за тебя. Майк ощутил, как кружится голова. — Эй, — быстро вклинился Дастин. — Эй, эй— все нормально! Тебе не надо ничего говорить. Реально, типа, никакого давления- — Да, — вмешалась опять Макс. — Тебе не нужно ваще ничего говорить. Типа, вообще. Мы не полиция. — Вот что она сказала, — кивнул Лукас. — Мы просто— чувак, мы счастливы, что вы счастливы. Вот и все. Эль добавила, нежно: — Мы любим вас. — И еще — поздравляю? — захлопал Дастин. — Странно это говорить? Поздравления? Майк рассмеялся, влажно, с дрожью: — Вы все сумасшедшие. — Так как давно? — спросил Дастин, в голосе звучало любопытство. — Типа… как давно вы… вместе? Майк посмотрел на Уилла. Тот встретил его взгляд со спокойствием и уверенностью, а затем едва заметно кивнул. — Почти год, — прошептал Майк. — С августа. В комнате на несколько мгновений зависла тишина, правда повисла в воздухе со всей тяжестью и значением. И тогда Дастин закричал, его руки вцепились в волосы: — ГОД?! — Охренеть. Почти год? — челюсть Лукаса упала на пол. — Это… довольно давно, — глаза Эль расширились. — Почему вы не рассказали нам? Мы же ваши друзья! Мы бы не— типа— мы тут вообще-то умирали! Голос Майка был хриплым. — Это не было так просто, — только и произнес он. — И я был напуган, ладно? Все еще напуган. В полном, блять, ужасе. Рука Уилла сжалась вокруг предплечья Майка, он тоже чуть дрожал от нервов. Лукас посмотрел на них твердым взглядом: — Чувак. Нет. Мы же знали, что Уилл гей, и ничего не поменялось. Что изменилось бы, если бы мы знали, что вы… вместе, счастливые? — Вам надо было сойтись еще раньше, если честно, — пожала плечами Макс. — Ты худшая, — выдохнул с дрожью Майк. — Так что… мы можем вас дразнить, наконец-то? По правде? — Я уже начинаю, — Макс показала им язык. Лукас ухмылялся. — Я теперь торчу Макс двадцать баксов. Ставил, что это началось в феврале. — Все хорошо, — улыбнулась им Эль. — Вы подходите друг другу. Майк закрыл глаза. Позволил панике медленно, мучительно и беспорядочно раствориться. Позже, часы спустя, когда свет приглушился, и все начали засыпать на диванах и полу, Уилл наклонился. Нежно поцеловал Майка в висок. Взял его за руку. Держал его ладонь в своей, открыто, на виду, больше не прячась. Сказал едва слышно: — Ты молодец. Майк сглотнул. Прошептал в ответ: — Меня хотя бы не вырвало. Уилл тихонько фыркнул, прижимаясь к его волосам. — Прогресс. Майк смотрел на их соединенные руки. На большой палец Уилла, медленно выглаживающий круги по его костяшкам пальцев. Это было так приятно. Быть с людьми, которые любили его. Которые любили их. Всецело. И впервые, возможно, за всю жизнь, Майк не чувствовал, что ждет, что случится что-то плохое. Он просто чувствовал себя любимым.