Вкус адреналина

—Сучка! Звонко раздается в шуме коридора. Людей много, наверно, сбежались на звуки ударов. Оппонент падает на спину, кряхтя. Больно, наверно, получить в живот с ноги. Но не больнее, чем получила Теруми. Лин, не сдерживаясь, усмехается. На точеных скулах ссадины багровеют, а по острому подбородку струйка крови, словно горный ручей, бежит. Бежит и, обрываясь, капает на ранее белоснежную рубашку, сейчас же слегка испачканную. Кровь из разбитых носа и губы смешивается, создавая коктейль из адреналина и всех бушующих в подростковой груди чувств. Шторм, что сносит любое здание, вырывает из земли деревья и крушит все на своем пути. Чувства, которые сильнее здравого смысла. Да, она сучка. Всегда еë была. И она любит это. Любит, когда пугаются еë, когда у неë власть. Любит драться и вести себя, как стерва. В этом вся она. И девушка с радостью отдается в омут эмоций. Она побеждает. И хотя такие потасовки с Саммитой Вэй происходит часто, одерживать победу всегда приятно. Приятно видеть, как из идеальной прически торчат неаккуратные пряди каштановых волос. Приятно видеть эти карие глаза, что смотрят с такими живостью и неукротимым огнём, что биться хочется ещё. Больше. Лишь бы увидеть на себе этот взгляд ещё раз. Нравится смотреть за потрёпанной формой: такой же блузкой с незакрытой последней пуговицей и юбкой, задирающейся от ударов ногами. Она ещё обязательно отыграется. Прижмет к стенке после уроков, чтобы в который раз подраться. Плечи Теруми будет холодить штукатурка здания и прохлада тени, руки нетерпеливо подрагивать будут. И уходящая после звонка Лин впервые понимает, что ждет конца уроков только ради этого. * * * * Лин, зевая, пялится в окно. Там весна. Все такое... такое. Деревья цветут, распускаются бутоны. Тёплое апрельское солнце согревает подставленное лицо школьницы. Скоро закончиться учеба, и наступят долгожданные каникулы. Скоро еë день рождения, и ей будет уже 17. Забавно, что она самая младшая в классе. Хотя нет, не самая. Саммито тоже 17 исполнится, на неделю раньше будет. Учителя с родителями отстанут, можно будет спокойно отдыхать все 3 месяца. Она за это время, быть может, подтянет некоторые предметы. И все у неë будет. Только вот не будет еë. Самми— как еë с издевкой называет Лин— сидит через ряд, чуть развернувшись к окну. Кончик ручки зажат между пальцами, и она не записывает — рисует. Это видно по невозможно плавным движениям. По тому, как плавно карандаш в еë изящной руке двигается по ролям тетради. По тому, как девушка нахмуривается и поджимает губы, сводя их в узкую линию. А потом еë лицо как по волшебству разглаживается, взгляд теплеет, и вся она как-то расслабляется, улыбаясь легко. И почему-то невозможно отвести глаза. Лин отмечает каждую мелочь — как прядь каштановых волос скользит по щеке, как Вэй сдувает её коротким выдохом, даже не замечая. Как подрагивают ресницы— это она сидит так близко или Теруми настолько засмотрелась, что начала замечать такие незначительные детали. И становится на душе так тепло, что не описать. Как будто под рёбрами медленно распускаются цветы — один, второй, третий. Они тянутся вверх, к горлу, к дыханию, заполняют изнутри артерии, прорастают в сердце, обвивая его, и Лин не понимает, куда девать руки, потому что вдруг становится слишком много ощущений для одного тела. Но остановится нельзя, и она продолжает изучать сидящую девушку. От этого —того, что теперь она смотрит на свою извечную соперницу как-то тепло— на душе становится ещё теплее, чем от весеннего светила, все ещё светящего на еë лицо. И Лин понимает. Понимает, что влюбилась. Понимает, что влипла по самую макушку. Но от понимания легче не становится. Наоборот. Подсознание, решив, что самое время, начинает подсовывать самые интересные картинки. Как после урока девушка просит Лин остаться. Как властно целует, сжав рукой затылок. Как расстегивает пуговицы, одна за одной. Что-то жарко в классе стало, думает девушка. Сердце начинает колотиться быстрее, разгоняя подогретую подсознанием кровь. Наверное, надо осмотреться по сторонам и отвлечься. Ага, конечно. Взгляд приковывает Саммито, вытирающая неизвестно откуда взявшиеся чернила с пальцем. Медленно и методично. Как длинные фаланги оказываются между складками салфетки, как девушка водит ими туда-сюда. Туда. Сюда. Ясно, лучше не осматриваться. Теперь Лин чувствует не то тепло. Чувствует настоящий жар, обдающий все тело. Уши, вероятно, раскраснелись. Да и щеки тоже. Дыхание сбилась обратно и не поддавалось восстанию, а тугой узел неизвестных чувств и ощущений осел глубоко в животе. Напряжение ощущалось всеми фибрами души, от чего становилось только жарче и хуже. И этот самый комок нервов расцвел внизу живота, мучительно оттягивая и пульсируя. Лин отвернулась обратно к окну, рассматривая пейзаж весеннего полудня. Но почему-то обычная улица вовсе не делала легче, особенно когда подсознание вырисовывало великолепнейшие— по его скромну мнению— картины. Где такая же разгоряченная чувствами Саммито нетерпеливо сминает своими очаровательными губами губы Лин, одна из еë рук плавно поглаживает талию, а на другую с все тем же нетерпением насаживается девушка. О, она уверена, это будет потрясающе. Потрясающе приятно ощущать. И в перерыве между этими ласками отстранится и скажет: —Лин! Теруми Лин! И Лин, оторвавшись от созерцания неприглядной стены школы—странно, как она тут оказалась— поднимает свой расширенный взгляд на да быть того, блять, не может Саммито, что нетерпеливо—прямо как в мыслях— поджимает губы и постукивает ногой в туфле. Теруми даже поморгала, чтобы смахнуть наваждение. Наверное, это галлюцинации из-за перевозбуждения пошли. Зачем ей, Саммито Вэй, просто так подходить? Так и ещё синяки схлопотать можно, если пропустить удар. Вэй же, оправдывая ожидания девушки, подталкивает еë к стене. Кожу, как и в мыслях, холодит. Она смотрит в глаза Теруми, заставляя смотреть в свои. И тут Лин понимает второй раз. Понимает, что влюбилась точно. Потому что, оказывается, глаза у Самми—если раньше это было с издевкой, то сейчас, вероятно, ласковое прозвище— не просто карие, а словно карамельные, с примесью блестящей бронзы по краям радужки и тёмным, расплавленным шоколадом в середине, близко к зрачку. И в глазах этих словно вся Вселенная таится, и одновременно взрываются миллионы звёзд, наполняя эти— уже ставшие любимыми— глаза. И ресницы пушистые, длинные и чёрные, красиво обрамляют взгляд. Но Вэй, вырывая Лин из любования, спрашивает: —Теруми, что с тобой? Как обычно называет по фамилии, с грустью отмечает названная Теруми. А хочется услышать мягкое Лин, что мягко слетит с еë губ, словно лепестки сакуры, уносящиеся ветром. Лин заставляет себя ответить: —Ничего. Хоть и выходит хрипло, потому что во рту обосновалась пустыня, и уходить она не планирует. —Врешь, — отвечает Саммито, усмехаясь краешком губ. И, слегка облизнувшись, хватает Лин за воротник рубашки. Слизывает с губ бушующий в крови адреналин. Это всегда происходит, когда Лин рядом. —Что это с тобой, Лин? — или она умеет читать мысли, или... Не успевает подумать Лин, как Вэй приближается ещё сильнее. Тёплое дыхание опаляет лицо, а любопытный взгляд притягивает внимание. Надо бы ответить, конечно. Но Лин, отметя остатки здравого смысла, поддается вперед и целует Саммито. Мягко прихватывает губы и закрывает глаза. И понимает, что даже если сейчас кто-то их застукает—жалеть она не будет. Вдруг Лин запоздало понимает, что не встречает ответа в губах девушки напротив. Хочется, что она тоже поддалась вперед. Чтобы тоже прочувствовала это. Но она что-то понимает. Понимает и отстраняется, заглядывая в глаза напротив. Видит в них удивление и шок. Видимо, на этом их противостояние, начавшееся ещё в средней школе, закончилось. Сейчас Вэй для надежности отвесит ей пару пощёчин, а после пойдет пускать сплетни—хотя этого за ней никогда не наблюдалось— по всей школе. Но еë Самми, вздохнув и прикрыв глаза, поддается ближе и целует. Обхватывает нижнюю губу и посасывает, а после проталкивается языком дальше, не встречая никакого сопротивления. Одна из рук, вероятно, правая, зарывается в волосы, а вторая, прямо как в тех самых мыслях, ложится на талию. Лин же, наполнившись неописуемый теплом и чем-то настолько светлым, что вместо фонарей в маяках можно использовать, обхватила нежные щеки Вэй, притягивая ещё ближе. Но Вэй чуть отстраняется, обрывая поцелуй, и смотрит внимательно и как-то по особенному приятно на Лин. Смотрио и целует в лоб, произнося безумно важные слова: —Я тебя люблю. И Лин целует снова. Немного грубо, уже не боясь спугнуть, но все равно чувственно. Жарко. Влажно. Огонь в теле сново набирает обороты, и с этим надо что-то делать. Но ещё хотя бы на миг продлить это мгновение... Вэй, разрывая поцелуй, обхватывает руку нежно— не как обычно грубо— и ведёт за собой. Лин понимает, что последует за ней куда угодно. Быстро дойдя до открытой раздевалки, они вваливаются туда, запирая дверь. Ключи летят на портфели, а сами девушки приваливаются к стене, продолжая целоваться. Продолжая исследовать границы дозволенного. Рты друг друга. Внезапно взгляд одной из них падает на довольно большую тумбу, стоявшую как раз недалеко от них. Вэй, на этот раз продолжая, подталкивает Лин на тумбу. Та приземляется на неë и присаживается на края. Разводит ноги, чтобы у девушки было больше места, поэтому притягивает ещё ближе. Зарывается в пушистые волосы, и всё ещё целует. Вэй неплохо устраивается между еë ног, и начинает резкими движениями расстегивать пуговицы рубашки Теруми. Движения выходят оборванными, ибо желания медлить нет. Есть только жизненно необходимое желание—дотронуться до молочной кожи девушки, самозабвенно целующейся с ней. Рубашка падает на пол, и ей открывается взгляд на светлый лифчик и приятную глазу округлую грудь. Вэй только хочет протянуть руку, как вдруг одергивает себя, смотря вопросительно на Лин, словно спрашивая разрешение. Спрашивая, уверена ли она. Лин уверена. И она кивает. Вэй, которую больше ничего не сдерживает, легко справляется с застежкой лифчика и скидывает его. Отрывается от раскрасневшихся губ, прокладывая дорожку влажных и страстных поцелуев от подбородка до ключиц. Прикусывает кожу рядом с соском, немного оттягивая. Берёт в рот, посасывая его и отпуская. Потом переходит ко второй груди. Начинает целовать не так нежно, а более властно, грубо, иногда оставляя багряные следы засосов. Но сил сдерживать себя уже нет. Поэтому юбка приподнимается, а мокрое нижнее белье наоборот—вниз, опускается к щиколоткам. Одна из рук, правая, опять на затылке, сжимая и чуть оттягивая волосы. А левая очерчивает незамысловатые фигуры, спускаясь ниже. Рот все так же занят, целуя мягкие губы, отдающие вижней и солнцем. Левая рука, дойдя до самого горячего тела, стремительно отправилась на поиски того самого комка напряжения и нервов. И, найдя, накрывает его, перебирая пальцами. От этого у Лин новые планеты рождаются. Кровь приливает к паху, выгоняя все ненужные мысли. А Вэй тем временем оставила на попечение клитера большой палец, коротким ноготком посылая импульсы удовольствия, а сама вошла сразу двумя пальцами. Те самые длинные пальцы, о которых так грезила Лин весь урок, сгибались в ней, что делало ощущения ещё ярче. Она, не сдерживаясь, простонала в поцелуй, посылая вибрации удовольствия и девушке напротив. Пальцы набирали обороты, и к ним, судя по крышесносным ощущениям, добавился ещё и третий. Чувствуя подступающие пульсации, она продолжала массировать клитер, а в промежности искала все новые и новые точки удовольствия. Наконец, оргазм нагрянул на Лин. В ней словно взрывались все те Вселенные, созданные Саммито. Все, кроме той, где они сейчас вместе. Что, собственно, и было реальностью. Вэй, чувствуя пульсирующии мышцы, ещё немного двигалась, добавляя ощущений и так пламенному оргазму. Вэй все таки вытащила пальцы, слегка оттряхивая, и снова поцеловала Лин. Она, чуть прибалдевшая, слезла с бедной тумбы и прилегла на севшую Саммито. И продолжала целовать, уже просто лениво мажа по губам. Вэй искренне улыбнулась—не криво, как обычно бывало— и поцеловала в макушку, закрывая девушку в кольцо из рук. И так они и продолжали сидеть, наслаждаясь компанией друг друга. Что-ж, на этом и закончилось их противостояние. В этой душной раздевалке, во влажных мечтах, ставших реальностью. Но родилось нечто подростковое, страстное и чувственное.