Отель любви

***

      Сто восемь — ровно столько дней они знакомы с Феликсом. Сто восемь дней и… — Хёнджин зыркает на старый дедовский циферблат с новым кожаным ремешком — …двенадцать с половиной часов. Почти четыре месяца идиллии, гармонии и счастья. Феликс зе бэст оф зе бэст во всём: он смешно шутит, сам же над этими шутками хихикает, умилительно морщит нос перед тем, как чихнуть, забавно зевает, знает стотыщдофигищ историй на все случаи жизни. С ним никогда не бывает скучно. Даже просто молчать — это, конечно, редкость, но Хвану нравится.       У Феликса самые мягкие губы во всём Сеуле. Хёнджин не так много пробовал, но оно и без надобности — остальные проигрывают экстерном перед этими сочными пухлыми персиками. От одной мысли о губах Феликса сыреют ладони и трусы немного жмут. И если уж быть предельно честным, то каждый раз во время поцелуя Хван думает, что вот он — тот самый момент, когда он не сдержится и куснёт за нижнюю. Но он сдерживается. И Феликс сдерживается тоже, хоть и стонет глухо прямо в хёнджинов рот.       И вот эта сдержанность — единственное, что омрачает их безоблачные отношения. Потому что Хёнджин не настаивает, а Феликс не заводит эту тему сам, но… блять, они четвёртый месяц вместе и ни разу не занимались сексом! Нет, у них был глубокий петтинг и даже попытки в «рукопашку» на задних рядах кинотеатра. Ни для кого не спойлер (кроме Хвана) — за такое обычно выгоняют с сеанса. Но дальше неловких ласк руками без окончания дело как-то не пошло.       Чёрт, да Хван даже работу новую за это время нашёл, а потрахаться так и не нашёл.       Может, проблема в том, что Феликс живёт с родителями, а Хёнджин как заехал по студенчеству в съёмную комнатушку, так оттуда и не выбирается. Может, Феликс его просто не хочет (ага, как же, его стояком перед каждым прощанием только хоум-раны выбивать за Янкиз где-нибудь на бейсбольном стадионе в Южном Бронксе). Может, Хван недостаточно хорош для него? Недостаточно инициативен?       Самооценка обратно пропорциональна растущему количеству мозолей на правой, потому что за почти четыре месяца с того знаменательного дня они едва ли подобрались к третьей базе, а Хёнджин вынужден после каждого свидания полировать свою биту, жмуря веки и представляя россыпь веснушек на золоте кожи и эти восхитительные губы.       Он ещё много чего представляет, но Феликсу об этом не рассказывает. И, вполне вероятно, где-то здесь и зарыт корень их бед. Но говорить словами через рот — это что-то на взрослом, Хван до такого пока не дорос, через рот он может только… впрочем, неважно. Через жопу тоже может, и в переносном смысле получается даже лучше, чем в прямом. Потому что после очередной прогулки под затянутым лёгкой дымкой облаков июньским небом Хёнджин не придумывает ничего лучше, чем пригласить Феликса…       — Лав-отель? Ты серьёзно?       Нет, ну а чё такого-то? Именно там и началось их знакомство. Очень даже символично. Хван чешет затылок и робко заглядывает в оленячьи глаза своего парня. Он уже перебирает мысленно заготовки-отмазки, что-то в духе мультики посмотрим, макдак поедим, но у Феликса во взгляде столько воодушевления… это как вывезти третьеклашку в Диснейлейнд и всучить ему на входе вандэйтикет с безлимитом на все аттракционы.       Феликс мнёт край рубахи пальцами и тянет довольную лыбу.       — Я уж думал, ты не предложишь…       Чего?!       То есть всего-то и надо было проявить инициативу? Хван — балда, не умеет он в эти ваши отношения. Хоть бы форумы какие почитал. Но кто ж знал, что этот Бэмби, до скрипа зубов приличный и весь из себя невинный аки агнец божий, ждёт, когда его позовут не на очередную всратую выставку импрессионистов, а в почасовую блядушню?       — Тогда не планируй ничего на послезавтра. Отметим сто одиннадцать дней нашего знакомства.       Феликс цепляет за манжет олимпийки и подбивается под бочок, ластится котёнком, потираясь щекой о синтетику шмотки в районе грудины. Мурлычет благодарно:       — Такой ты романтик, Джинни.       Ага, да. Трахаться он хочет, но Феликсу лучше об этом не знать.

***

      На ресепшене новая рожа. За густой чёлкой и очками всё презрение мира в ленивом взгляде, на бейджике — Ким Сынмин. В вазочке на стойке наконец-то появились леденцы, даже в ассортименте. Хёнджин выуживает мятный и шуршит фантиком, пока метрдотель из потрахушника вбивает номер брони в систему. Феликс переминается с ноги на ногу и выглядит более нервным, чем в прошлый раз. Стремается использовать предоставляемый сервис по назначению?       — Документы, пожалуйста.       На стойку шлёпается водительское удостоверения Феликса и хванова айдишка. Бронировать тот самый номер, из-за ночёвки в котором тебя и попёрли с работы, наверное, верх наглости или слабоумия, но да, Хёнджин немного романтик. Он даже флэшку с мультиками прихватил на всякий случай. Ну… вдруг Феликс и правда его не хочет, можно будет прикрыть слёзы отчаяния переживаниями за судьбу Олаффа.       — Подпишите.       Какой неразговорчивый. А как же зачитать правила по скрипту? Эх, прошли времена дрючева и штрафов за каждую оплошность… Феликс ставит закорючку и передаёт бланк Хвану. Вторая подпись красуется рядом с первой, а до Хёнджина запоздало доходит, что принтер-таки починили — тишину в лобби нарушает только тяжёлое дыхание стоящего рядом Феликса и противное клацанье стрелки часов.       Хван по-джентельменски расплачивается картой, прячет бумажник и забирает ключ. Что ж в их распоряжении номер-люкс и бонусом осуждение, припрятанное за медью чёлки. Но ресепшионист Ким и его моральные устои могут смело прогуляться нахуй, потому что у Хёнджина в рюкзаке бутылка вина, а в правой зажата мелкая ладошка его парня.       Которая почему-то мокнет и трясётся, но Хван списывает всё на волнение… не может же Феликс настолько сильно его не хотеть?       Или может?

***

      — О, здесь были качели?       Господь, если ты существуешь, то дай Хёнджину сил не заржать, пожалуйста. Феликс хлопает глазами, прохаживаясь по просторному номеру и рассматривая все детали интерьера, будто это не он тут в прошлый раз уплетал за обе щёки бургер и пускал слезу, когда облетел последний лепесток с розы в замке Чудовища. Видать, дальше телека и не смотрел тогда.       Не то чтобы Хван в ту ночь обращал внимание на что-то, кроме свернувшегося клубочком под боком Феликса. Он только одеяло поправлял и наглаживал по макушке. Ну ещё салфетки подавал, пока Бэмби пытался беспалевно шмыгать носом и мочил слезами его застиранную майку. Но в этот раз…       — Милый, их вообще-то не так используют…       Кажется, кто-то перепутал комнату мистера Грея с детской площадкой во дворе. Усевшийся на край кожаной сидушки Феликс озорно улыбается и раскачивается, вцепившись руками в металлические цепи крепления. В целом… если без попыток в солнышко, то пусть качается. Жалко что ли.       Хёнджин откупоривает бутылку красного прихваченным из дома штопором и разливает вино по бокалам. На широкой кровати пошлость лепестков роз, приглушённый свет от ночников в форме свечей. Волнение потихоньку нарастает в груди, отдаётся лёгким тремором в конечностях. Он подхватывает второй бокал и делает несколько шагов по направлению к Феликсу.       — Хочешь выпить?       — Хочу, чтобы ты меня раздел и показал, как правильно использовать эти качели.       У Хвана вино идёт носом. За яркие пятна на светлом ковролине с них явно удержат при выселении. Феликс спрыгивает с кожаного сидения — цепи тихонько бренчат звеньями — и забирает бокал. Улыбается виновато, поглаживая закашлявшегося Хёнджина по спине.       — Извини, я во всём этом профан…       — В БДСМ?       Не то чтобы Хван в этом профи — основы теории, подчерпнутые из порнухи не в счёт. Да и желания практиковать особо нет, так любознательность и чисто научный интерес, не более. Но Феликс сконфуженно куксится и вычерчивает носком невидимый орнамент по ковровому покрытию. Делает большой глоток — видать, для храбрости.       — В сексе. У меня его… ну… никогда не было.       Поздравляем, Хван Хёнджин, вы — имбецил! Притащить своего парня-девственника в лав-отель. Это ж надо было додуматься. Хоть бы спросил для начала. Чёрт! Привычка думать после того, как всё уже сделано, определённо возглавляет персональный топ пагубных на грани с идиотизмом паттернов. Но, как говорится, что имеем.       Хёнджин отставляет фужер на низкий столик и осторожно касается пальцами чужого подбородка. Полунамёк жеста. Посмотри на меня, я здесь. Феликс поднимает глаза-блюдца. Такой он невероятный, что аж за рёбрами трещит.       — Если хочешь, можем уйти отсюда.       Благородство не оценено по достоинству. Феликс впечатывает ладонь в грудак и дует губы по-детски.       — Чтоб у меня его ещё чёрт знает сколько не было? Ну уж нет. Сам привёл — сам еби!       Вы только гляньте, сколько экспрессии! Пятками гвозди в пол вколачивает и на край кровати задницей плюхается, разбрызгивая капли вина по покрывалу. Но на нём не видно, и то хорошо. Хван подходит ближе и присаживается на корточки, заглядывая в лицо. Фыркающего Феликса хочется заняшить и затискать. Трахнуть, конечно, тоже хочется, но это как будто по дефолту. Что-то вроде базовой настройки с момента их знакомства.       — Тогда, если ты не возражаешь, оставим качели на другой раз, хорошо?       Кивает, позволяя ладошками обнять надутые щёки. Хёнджин стискивает веснушчатое лицо, губёхи как у рыбки бормочут едва разбираемое Фовофо, а Хван уже забирает чужой стакан из рук, чтобы осушить одним глотком и оставить за бортом кровати. Валит Феликса лопатками в матрас и нависает сверху, пригвождая всем корпусом.       — Я буду очень осторожен. Обещаю, тебе понравится.       Поцелуи-бабочки поверх веснушек, ухо скребёт шутливое:       — Ты уж постарайся.       Сейчас кто-то тут довыделывается.       Хёнджин пытается сохранять спокойствие, не спешить, но чёрт, он так долго об этом мечтал, а Феликс так развязно целует его и подставляется под ласки, будто подначивая, что без одежды они оказываются как-то внезапно быстро. И Хвана буквально кроет — у Феликса все плечи в веснушках, дорожка тёмных волосков ниже пупка и идеальный член. Аккуратный, с голубой венкой и светлой головкой. От вида аж голова кружится. Будто у оголодавшего перед шведским столом.       Феликс приподнимается на локтях, упирается пятками в матрас, собирая покрывало гармошкой, и смотрит недоверчиво на Хвана.       — Ты чего завис?       И вот как ему объяснить? Хёнджин поплывшего взгляда не может отлепить от чужого стояка, перебирает набор букв губами, плюёт на всё и тупо ластится к кипяточной коже щекой. Куда-то под рёбра. Руками впивается в бока, дышит шумно и оставляет мокрые следы поцелуев по груди и животу. Феликс только хихикает, мол щекотно.       Потерпи, малыш, сейчас приятно будет. Хван не ас, конечно, но не взять такой член в рот — преступление против искусства.       Мышцы пресса под его губами напрягаются, Феликс зарывает пальцы в волосы, ближе к корням и разжиженному до состояния фруктового повидла мозгу. Хёнджин спускается ниже, выцеловывает каждый сантиметр, трётся носом о жёсткий волос этой блядской дорожки и тихонько чмокает белизну кожи, миллиметр за миллиметром. Феликс разводит шире ноги и тяжело дышит.       Даже любопытно, какой он, когда ему приятно. Хван не останавливается, только коротко стреляет глазами вверх и готовится сдохнуть. Потому что губы Феликса приоткрыты, язык мельтешит между, смачивая слюной поочерёдно то верхнюю, то нижнюю, а от глубоких вздохов грудная клетка вздымается. И стоит коснуться губами налитого члена, как из этого фантастического рта вырывается стон, а острый кадык заполошно прокатывается вверх-вниз под бледной кожей шеи.       И это лучшая мотивация к действию.       Хёнджин высовывает язык и плашмя проходится по всей длине от основания к головке. Обводит вокруг, улавливая сиплые стоны, что льются рекой — такой чувствительный. Феликс напрягается, пальцы сильнее сжимают волосы, будто направляя инстинктивно. Давай же, покажи, как тебе больше нравится. Хван не против — действует по безмолвной указке, накрывая головку губами и пропуская в рот. Кончик языка порхает мотыльком над крошечной щелкой. Феликс приподнимает бёдра, толкаясь чуть глубже. Как скажешь, малыш.       Горло расслабляется, Хёнджин тянет носом воздух и покачивает головой, насаживаясь уже до середины. И дальше, поджав языком крепкий член к верхнему нёбу и позволяя толкнуться в глотку. У самого аж слёзы из глаз и в носу першит, но Феликс так порнушно всхлипывает и замирает, что Хван просто мнёт ладонями его трепещущие бёдра и потихоньку качает головой. Вверх-вниз. Вверх-вниз…       — Джинни…       Понял, не дурак. Член во рту напряжённо дёргается, Хёнджин немного отстраняется. Переводит дыхание и ласкает головку внутри языком. Запах такой, что ноги вот-вот откажут. И на вкус Феликс просто потрясающий. Хван посасывает, втягивает щёки и медленно выпускает член. И снова заглатывает почти до яиц, пока Ликси скулит что-то жалостливое и теребит его волосы у висков.       Надо бы его растянуть, пока не кончил.       Хван выпускает член изо рта и приподнимается. Картинка — блеск! Феликс раскрасневшийся щеками и с блаженным взглядом распластан поверх тёмного шёлка покрывала, а вокруг это блядство из лепестков роз. Он тянется руками к плечам, чтобы впиться пальцами и повалить на себя. И целует столь разнузданно, что у Хёнджина с члена уже капает на феликсов живот, а яйца воодушевлённо поджимаются.       — Потерпи, пожалуйста. Иначе я…       — Не могу терпеть. Хочу тебя!       Капризный и вредный. Но Хвану нравится. Он нашаривает наощупь пакетики со смазкой на тумбочке, беглый взгляд на богатый ассортимент.       — Тебе банановую или клубничную?       — Это не фруктовый салат, похуй.       Феликс тянет уголок губы в нервной усмешке и фыркает, нетерплячий какой. Заметка на полях — если оттягивать оргазм, бесится. Хотя тут всё логично: поводили сладеньким у носа и обломали, никому такое не понравится. Хёнджин выбирает клубничную. Заодно сразу прихватывает резинки — простые, без усиков, пупырышков и прочей поебистики. Для первого раза достаточно будет минимализма.       — Извини.       Поцелуй в плечо, языком слизать крупные пятнышки веснушек. Боднуть носом под ключицей, чтоб не пыжился, и прикусить за сосок, возвращаясь обратно. И вот он уже снова растекается по кровати кусочком сливочного масла на солнцепёке. Едва ли не мурлычет, пока Хван зацеловывает внутреннюю сторону бедра и слизывает капельки пота под ягодицами. Феликс напрягается.       Хочется пошутить, что римминг из сегодняшней программы был вычеркнут сразу после новости о целомудренности его парня, но Хёнджин не язва. Он только оставляет намёки — задел на будущее в кружащих у промежности поцелуях, пока Феликс пытается совладать с рассинхроном дыхания и покусывает большие губы. Хван вскрывает зубами целлофан саше и выдавливает на ладонь содержимое. Воздух полнится приторным ароматом клубники, а Феликс заинтересованно поглядывает и облизывается.       — Потерпишь немного?       Вопрос больше риторический. Конечно, потерпит, куда он денется. Но Хёнджину нужно вменяемое согласие. Феликс решительно кивает и подкрепляет суетливыми комментариями:       — Только не надо со мной, как с фарфоровым, ладно?       Хван такой предсказуемый? Ладно, уговорил. Можно как с керамическим или что там попрочнее фарфора будет? Феликс как добить решил:       — Я уже делал это. Сам.       Смотрите-ка, у нас тут прожжённый опытом боец. Хван прихватывает зубами за острую коленку и тут же впивается в лодыжку, уводя ногу себе на плечо. Вторую придавливает собственным коленом к матрасу. Гулкий выдох, Феликс охает и напрягает булки. Поза максимально раскрытая — в такой не попиздишь и не повыёбываешься.       — В следующий раз дам тебе смазку и с удовольствием на это посмотрю. А пока что…       Пальцы растирают жижу лубриканта по расщелине, подушечки обводят мелкие складки кожицы у входа, чуть надавливают — на пробу. Сбившийся на полпути кислород — то ли вдох, то ли выдох, по факту больше похоже на застрявшее в горле Ой. Указательный скользит вокруг тугой дырочки и пробивается вглубь растягивающими круговыми движениями. Феликс даже не замечает дискомфорта, расслабленно дышит и прикрывает веки.       Чертовски красивый с этими огромными губищами обкусанными и абрикосом румянца на щеках. Первая фаланга обводит напряжённое кольцо мышц изнутри, проминает, позволяя втиснуться среднему. Хёнджин шепчет Расслабься, добавляет смазку, кончиками пальцев заталкивая немного внутрь. Феликс со свистом выдыхает и ёрзает. Хван целует щиколотку, покусывает нежную кожу, отвлекая от неприятных ощущений, когда два пальца входят в него глубже и глубже.       Левая накрывает член. Пара размеренных движений, и Феликс благодарно стонет, когда удовольствие от ласки перевешивает саднящий зуд от растяжки. По его лбу стекают капли пота, пальцы комкают покрывало — Хёнджин входит почти до костяшек, а левая полирует истекающую предсеменем головку.       Тяжёлое дыхание учащается, шелковистые стенки приятно обволакивают жаром. Хван толкается, разводит пальцы, подгибает и продолжает дрочить, пока Феликс изгибается и тихонько скулит. И уже сам начинает подмахивать задницей, выпрашивая большего. Он лижет губы и скользит ладонями по корпусу, накрывает соски, наглаживает их и стонет. Стонет так порочно, что Хёнджин не сдерживается. Резко вгоняет по самые костяшки и волнообразными движениями ласкает плотный бугорок внутри. И с наслаждением наблюдает, как Феликса подкидывает над матрасом.       Левая ладонь плотнее смыкается у головки, зубы аж сводит, ещё пара поступательный с точечным нажимом и отельный номер тонет в высоком вскрике. Феликс хнычет фальцетом и с придыханием. А Хёнджин рычит, пока по его пальцам течёт горячая сперма. И единственное желание Хвана — слизать её и вылизать вообще всего Феликса. Он вынимает пальцы и жадно собирает языком белёсые потёки сначала с руки, а потом с феликсового члена. Будто лакомство какое и его вот-вот отберут. Феликс же елозит, поджимает ноги и пытается уйти от гиперстимуляции. И распадается на атомы поверх покрывала, даже не пытаясь собраться обратно в человека.       А зачем? Ему ахуенно.       Хёнджин укладывается рядом, сгребает в объятия и позволяет тереться об себя довольной моськой — ручной зверёк, что требователен и жаден до внимания и человеческой ласки. Хвану не жалко. Феликс льнёт к нему всем телом и басит низко попыткой в шёпот:       — Дай мне минуточку, а потом можешь меня…       Заткнуть этот рот поцелуем, пока не ляпнул очередную пошлятину. Кто научил только Бэмби так выражаться? Чужая ладонь окольцовывает стояк, растягивая будто выпавший из игровых текстур пространства гандон по всей длине, а Хёнджин мычит и скулит от возбуждения, прикусывает губы, укладывая на лопатки и устраиваясь между разведённых дрожащих ног.       — Могу. А будешь послушным, трахну и на качелях.       О! Феликс будет послушным. Таинство полуулыбки, а хитрость во взгляде плещется что вино в дубовой бочке — смотри не захлебнись.       Хван толкает вперёд бёдра и будто с обрыва падает. Ночь будет долгой.

***

      Когда Хёнджин усаживает Феликса на кожаное сидение качели и закрепляет ремни вокруг запястий и щиколоток, в нём уже не меньше трёх пакетиков смазки, а на шее живого места нет — ожерелье засосов и следов от зубов расцветает и семафорит багрянцем в тусклом свете отельного номера. Хван покрывает нежными поцелуями разгорячённую кожу. Для первого раза это перебор, но кто бы знал, что его пацан такой неугомонный.       — Точно уверен?       Ему уже кончать нечем, а туда же — кивает болванчиком и шало лыбится, пробуя натяжение цепей. В этой позе он открыт максимально. Хёнджин падает перед ним на колени, чтобы позволить себе вольность — слизать вытекающую из растраханной дырки смазку. Последняя была съедобной, как знал. Феликс уже не сдерживается, стонет осевшим голосом, хрипит и просит его трахнуть.       Красивый. Весь румяный, заплаканный и похож на какой-то пиздец. Сплошной беспорядок и похоть в пьяном взгляде. Хёнджин жадно впивается губами в припухшие края, толкается внутрь языком. Ему это было жизненно необходимо — почувствовать себя сорвавшейся с привязи собакой, голодной и дикой. Феликс на каждое прикосновение откликается хныканьем и мольбой. Просит ещё, просит глубже. Просит взять его.       — Давай без резинки, хочу…       Он с трудом собирает из букв слова. Он вообще уже где-то не здесь. Хёнджин послушно кивает, плавит поцелуями живот, обходит сверх чувствительный член. До него едва дотронься — взорвётся сухим оргазмом и конвульсиями экстаза. Хван и сам к такому состоянию уже гораздо ближе, чем к чему-то вменяемому.       Он раскрывает четвёртый пакетик и выливает прямо на член. Смазка глухо шлёпается о ковровое покрытие, впитывается в короткий ворс. Так поебать если честно. Феликс виляет задницей еле-еле и смотрит сквозь склеенные солёной влагой ресницы. Его хочется любить до помутнения рассудка. Маленький сексоголик. А как успешно маскировался под приличного.       Головка проталкивается в растянутую кромку, а Феликс бренчит цепями и рассыпается бархатом стонов по ковролину. У Хёнджина в башке перемыкает — он входит одним резким толчком, притягивая к себе за щуплые ляжки. На бёдрах тоже сплошь и рядом синяки, но это сейчас как-то похуй. От хлёсткого шлепка аж в ушах звенит. Феликс напрягается, пытается свести ноги, чтобы обвить за талию, как до этого, на кровати.       Прости, малыш, ты сам хотел покачаться. Ладони разводят бёдра чуть шире, ещё один глубокий толчок — Хван раскачивает его, насаживая на свой член. Феликсу остаётся только откинуть голову назад, растрепав пшеничные пряди, и глотать жадно воздух, пока Хёнджин играется с ритмом и скоростью, контролируя каждое колебание качели. Он выходит полностью и подтягивает к себе, загоняя до звучного удара бёдер о бёдра. Феликс выгибается и взвизгивает. И просит повторить.       Хван повторяет, вколачивается в него, каждый раз входя до упора и на мгновение замирая внутри. У самого аж колени трясутся от того, насколько же это ахуенно. Но самое главное — вид: его малыш, растекающийся по кожаной сидушке, с блестящей от смазки промежностью, раскрытый и такой блаженно-счастливый, скованный по рукам и ногам креплениями и практически подвешенный, но довольный до одури. Скулит и хнычет.       — Поласкай, пожалуйста…       Движения замедляются, Хёнджин толкается внутрь, накрывает рукой член — даже не двигается, просто напрягается внутри него, чувствуя, как стенки пульсируют вокруг члена. Он вот-вот кончит, но наклоняется, целует, продолжая греть ладонью чувствительную головку. А Феликс под ним извивается, сжимает его собой и всхлипывает.       Короткая амплитуда, совсем чуть-чуть, едва заметные удары внутри — каждый в цель. Феликса перекрывает, он взрывается — гнётся в спине и кусает до крови губы, вскрикивает, дрожит крупно и часто. И кончает в третий раз, едва запачкав живот. Обмякает на этой качели, а Хван делает несколько размашистых глубоких толчков — до звёзд на изнанке собственных век и чужого истеричного плача.       — Джинни!.. А-а-ах!       Хёнджин насаживает его на себя, низко рычит и прикусывает плечо, кончая глубоко внутрь. Пока Феликс ловит приход и балансирует на тонкой грани между реальностью и забвением. И только сумбурное Пиздец и Люблю куда-то в ухо не даёт смешаться с потом на чужой грудине и стечь солёными каплями на пол.       Когда мышечная память возвращается, позволяя лёгким заработать и насытиться кислородом, Хван выходит, стирает подтёки спермы с феликсовой задницы и расслабляет ремни, чтобы вытащить его из этого аттракциона для взрослых. Феликс довольно цепляется за его шею, как бы намекая, что на своих двоих он до кровати не доберётся, и подхваченный на руки шепчет довольное:       — Когда съедемся, давай такие купим, а?       Ага, обязательно.