the fate

the fate  Shane 5:10 am Ottawa, Canada. В Оттаве только начинался рассвет — холодный, серый, с неохотой пробивающийся сквозь тяжелые шторы спальни. Шейн лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как в груди разрастается липкое, тягучее чувство тревоги. Оно пришло не во сне, а ровно в ту секунду, когда он открыл глаза, заползло под кожу ледяными иглами и поселилось там, мешая сделать полноценный вдох. Так бывает перед важной игрой, но сезон давно закончился, а сердце колотилось так, словно сейчас предстояла серия буллитов. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину шестого утра. В Москве, где сейчас, судя по всем все еще находился Илья, было уже далеко за полдень — время обеда, суеты, бесконечных встреч с теми самыми людьми, от которых Илья так хотел отгородиться, сменив паспорт. Шейн зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, но перед глазами встало лицо Ильи — не улыбающееся, каким оно было на их последней совместной фотографии в аэропорту, а напряженное, с едва заметной морщинкой между бровей, которую Шейн научился читать как открытую книгу. «Это просто нервы. Он взрослый человек. У которого, вероятно, просто задержали рейс », — пронеслась в голове трусливая мысль, но рука уже сама потянулась к телефону, лежащему экраном вниз на холодной деревянной поверхности. Шейн знал, что не успокоится, пока не услышит голос, пока не убедится, что все в порядке. Что он уже сел в чертов самолет, или просто ждет посадку. В конце концов, это был просто визит для того, чтобы поставить окончательную точку, первый и скорее всего последний, после принятого решения, но чутье спортсмена, годами предугадывающего на площадке, куда полетит шайба за долю секунды до броска, сейчас орало благим матом: что-то пойдет не так. Первая попытка вызова ушла в пустоту, разбившись о длинные гудки, которые с каждой секундой становились все более зловещими. Шейн сел на кровати, сбросив одеяло. Он набрал снова, прижимая трубку плечом к уху и сжимая руки в кулаки, костяшки пальцев побелели от напряжения. В окно уткнулась голодная птица, заставив его вздрогнуть, но взгляд остался прикованным к часам, отсчитывающим секунды ожидания. На том конце провода, за тысячи километров, в шумной и бесконечно далекой сейчас Москве телефон Ильи продолжал молчать, и это молчание было громче любого крика на трибуне. Шейн отчетливо понял: спокойствие кончилось. Предчувствие, тяжелое, как капкан, захлопнулось. Shane  Ottawa, Canada  5:43 am Телефон снова завибрировал в руке, посылая бездушный сигнал «вызов завершен» на экран. Четвертая попытка. Пятая. Шейн вскочил с кровати и принялся мерить шагами спальню, босые ноги ступали по мягкому ковру, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного пола под названием «тревога». За окном робко светало, но в комнате всё ещё царил полумрак, который давил на глаза и рождал тени в углах. Сейчас он смотрел на последнюю фотографию, которую отправил ему Илья из такси, и чувствовал, как тревога разрастается, заполняя каждую клетку. Илья не отвечал уже восемь часов. Для кого-то это могло быть нормой — мало ли, разрядился телефон, уснул. Но Шейн знал Илью. Знал, как тот, несмотря на свою внешнюю суровость, педантично отвечал на сообщения, зная, что Шейн волнуется. Знал, что Илья сам признавался: он боится, что с близкими что-то случится, пока он не рядом. И поэтому всегда пишет и отвечает. Всегда. Шейн встал, натянул спортивные штаны, валявшиеся на полу, и прошел на кухню. Зажег свет, включил кофемашину — она зашумела, зафыркала, наполняя кухню запахом зерен. Этот звук всегда был для них утренним ритуалом. Илья терпеть не мог черный несладкий американо, который пил Шейн, придерживаясь своей «спортивной диеты», но за годы вместе приноровился варить именно такой, какой любил канадец, каждый раз подшучивая над Шейном. «Ты дикарь, Холландер, чистокровный дикарь», параллельно добавляя в свой щедрую порцию адски сладких сливок. Шейн прислонился спиной к холодной столешнице, сжимая в руках кружку с обжигающим кофе, и снова уставился в телефон. Набрал Илью. Гудки. Длинные, монотонные, бесконечные. Потом сброс. Еще раз. Еще. За окном окончательно рассвело. Солнце залило кухню золотом, упало на магниты на холодильнике, которые они привозили из поездок — смешной магнит с лосем из Ванкувера, Эйфелева башня из Парижа, куда они летали прошлой осенью, матрешка, подаренная Ильей в шутку. «Напоминание о моих корнях», — сказал он тогда. Шейн смотрел на матрешку и чувствовал, как внутри нарастает паника. Он набрал снова. Сброс. И вдруг понял, что не знает, кому еще звонить. У Ильи не было родителей. Мать умерла, когда ему было двенадцать. Отец умер несколько лет назад. Илья остался один, с братом, который после смерти отца вытянул из него столько, сколько было возможно, и исчез из его жизни, оставив после себя только горечь и чувство предательства. У Ильи не было близких в Москве. Только могилы, которые он навещал раз в год, и брат, с которым он не общался уже несколько лет. Шейн вдруг остро, до боли осознал: если с Ильей что-то случилось там, в этой огромной чужой стране, он даже не узнает об этом. Никто не позвонит ему. Никто не скажет. Потому что некому. Он поставил кружку на столешницу так резко, что кофе выплеснулся через край, обжигая пальцы. Не обращая внимания, он рванул в спальню, схватил ноутбук, открыл браузер. Пальцы дрожали, когда он печатал: «авария москва сегодня новости». Страница загружалась мучительно долго. Шейн смотрел на вращающийся значок загрузки и чувствовал, как время растягивается, превращаясь в резину. Наконец новостная лента открылась. Он пролистывал заголовки, не понимая по-русски ни слова, выхватывая глазами только даты и цифры. Ничего. Пусто. Он откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу и понял, что дрожит. Мелко, противно, неконтролируемо. Телефон завибрировал в руке — он чуть не выронил его от неожиданности. На экране высветилось: «Илья». Сердце подпрыгнуло, потом рухнуло куда-то вниз. Он нажал ответ, прижал трубку к уху, готовый закричать от облегчения, но вместо голоса Ильи услышал женский голос. Чужой. Говорящий по-английски с сильным, почти непонятным акцентом. — Мистер... Холландер? Это я звоню... я медсестра из Боткинской больницы. У нас в телефоне ваш номер как экстренный контакт для Розанова Ильи Григорьевича. Вы можете подтвердить личность? Шейн замер. Воздух в комнате кончился. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле колючим комом.