the fate

Ilya  Moscow, Russia apartments in the Moscow-City complex, Oko tower 23:10 pm Стеклянный пол качался под ногами — иллюзия, конечно, просто казалось, что ты паришь над городом на высоте двести метров. Илья стоял у панорамного окна своего временного жилья и смотрел, как внизу растекается огнями ночная Москва. Река блестела черным зеркалом, в котором отражались высотки, машины ползли светящимися гусеницами по набережным, и весь этот гигантский, шумный, бесконечный город лежал перед ним, как на ладони. Он снял эти апартаменты через агентство, не глядя, просто попросил что-то тихое, с хорошим видом и нормальной кухней, где можно готовить, потому что питаться в ресторанах две недели — с ума сойти можно. Агент предложила «Око», и Илья согласился, даже не спросив цену. Деньги давно перестали быть для него проблемой — контракты в НХЛ, рекламные соглашения, инвестиции. Сейчас он стоял в одних спортивных штанах, босиком на подогреваемом полу, сжимал в руке чашку остывшего чая и думал о том, что вид отсюда, наверное, один из лучших в городе. А внутри — пустота. В Оттаве было утро, и Илья знал, что Шейн уже проснулся. Они созванивались каждый день в это время — Илья ложился спать, Шейн вставал, и этот короткий разговор становился мостиком между двумя мирами, в которых они существовали порознь. Он набрал видео. Шейн ответил сразу — лохматый, заспанный, в дурацкой майке с оленем, которую Илья подарил ему на прошлое Рождество — О, смотрите, кто объявился, — улыбнулся Шейн, вглядываясь в экран. — Ты чего не спишь? У вас там ночь. — Не спится, — Илья улыбнулся в ответ, и на душе сразу стало теплее. — Вид рассматриваю. — Дай посмотреть, — попросил Шейн. Илья развернул камеру к окну. Несколько секунд Шейн молчал, потом присвистнул. — Ни хрена себе. — «Москва-Сити». Башня «Око». Сорок пятый этаж. — Сорок пятый, — эхом повторил Шейн. — А лифт там есть? — Есть. Скоростной. За минуту поднимает. — Ну, хоть так, — Шейн зевнул, прикрывая рот ладонью. — А чего не спишь? Перелет сказывается? — Наверное, — Илья снова повернул камеру к себе. — И вообще... мысли всякие. — О чем? Илья помолчал, глядя на Шейна сквозь экран. Хотелось сказать о брате, о том, что тот не отвечает на сообщения уже два года, о том, что завтра он поедет на кладбище один, и это будет тяжело. Но говорить об этом вслух — значит сделать боль реальной, осязаемой. Пока он молчал, можно было делать вид, что все не так плохо. — Так, ерунда, — отмахнулся он. — Ты лучше скажи, как там без меня? — Скучно, — Шейн вздохнул театрально. — собака твоя сожрал мой цветок, между прочим. — Наша собака, у которой между прочем имя есть , — поправил Илья. — И это был не цветок, а сорняк. Ты сам говорил. — Ну да, — Шейн улыбнулся, и от этой улыбки у Илья внутри все перевернулось. — Скучаю, Розанов. Возвращайся скорее. — Скоро, — пообещал Илья. — Еще пару дней, схожу на могилы, и в самолет. — Ты как? — Шейн посерьезнел. — Нормально вообще? Может, мне все-таки прилететь? Блять, почему я просто не полетел с тобой, Илья? Нахрена я вообще сделал визу, если остался в чертовой Оттаве, когда у меня даже нет никаких срочных дел. — Холландер. Нет, мы же обсуждали это. Успокойся, сделай глубокий вдох, сходи на пробежку с Аней, съешь свою безвкусную бурду, съезди к маме с папой, что угодно. Все будет хорошо. Мы уже сделали это, помнишь? Они поговорили еще немного, и Илья почувствовал, как тяжесть внутри понемногу отпускает. Шейн умел так — одним голосом, одной улыбкой напомнить, что в мире есть что-то хорошее. Что есть дом, куда можно вернуться. После разговора он долго стоял у окна, глядя на ночной город. Потом прошел в спальню, упал на огромную кровать, которая была рассчитана на троих, и закрыл глаза. Завтра будет тяжелый день. Завтра он поедет к родителям. Ilya Moscow, Russia apartments in Moscow City 7:00 am Проснулся он от того, что солнце било прямо в глаза — шторы в апартаментах были автоматические, а он забыл их закрыть на ночь. Золотой свет заливал спальню, отражался от стеклянных поверхностей, делал комнату нереально красивой. Илья полежал несколько минут, привыкая к мысли, что он не в Оттаве, не в их уютном доме с Шейном на соседней подушке и Аней в ногах, а здесь, один, в этом стеклянном кубе над городом. Принял душ дольше, чем обычно — он здесь был с тремя режимами, тропическим ливнем и подсветкой, Илья чувствовал себя немного героем футуристического фильма. Потом спустился вниз, в ресторан на первом этаже, где выпил кофе и съел круассан, глядя, как офисные работники спешат по делам. Чужие люди, чужая жизнь. В кармане завибрировал телефон. Илья достал, посмотрел на экран. Незнакомый номер, московский. — Алло? — Илья? — голос в трубке был хриплым, прокуренным, но Илья узнал его сразу, хотя не слышал два года. Сердце дернулось и забилось быстрее. — Алексей?— спросил он, хотя знал ответ. — А кто ж еще, — брат говорил с ленцой, будто делал одолжение. — Мне тут сказали, ты в Москве. Чего не звонишь? — Звонил. Ты не берешь. — А, ну да, — в голосе брата не было ни тени смущения. — Дела были. Номер потерял, симка сгорела. Ты чего приехал? Илья зажмурился, сдерживая раздражение. Симка сгорела. Два года назад.  — На могилы сходить, — сказал он ровно. — Давно не был. Упоминать о том, что на самом деле он приехал не просто «навестить» родителей, а попрощаться с ними, Илья конечно же не стал. Он больше никогда сюда не вернется. Никогда… Илья собирается отказаться от русского паспорта. Конечно, это было тяжело, но он сделал свой выбор. Он выбирает Шейна. Уже выбрал, пути назад давно не было.  — А, ну да, — повторил Алексей. — Ну и как там они? Родители наши? Илья промолчал. Вопрос звучал так, будто Алексей спрашивал о погоде. — Слушай, — продолжил брат, не дождавшись ответа. — Ты там в Канаде миллионы зарабатываешь, да? Денег не подкинешь? У меня тут затык с бизнесом, очень надо. Илья открыл глаза и посмотрел в потолок ресторана. Дорогой, дизайнерский, с точечными светильниками. —Ты надо мной блядь издеваешься, да? —Ну конечно, чего я ждал от педика, который уже еле выговаривает слова на родном языке. Наверное все уходит на содержание твоей шлюшки? Как там его, Шон? Шем? О, вспомнил, Шелдон?  Илья мгновенно вскипел внутри. Что этому идиоту известно о Шейне? Именно! Ничего. Абсолютно ничего! Это не он был рядом с ним все эти годы. Не он держал Илью за руку, каждый раз, когда ему было хреново. Не он из раза в раз выслушивал одну и ту же детскую травму или горькое воспоминание былых лет для того, чтобы Илье полегчало. Не он. Не его родной брат. Может быть, у них общая ДНК, но на этом всё, что их связывает заканчивается. Было ошибкой думать, что в этом мудаке осталась хоть капля достоинства. В том, кто изначально, с самого детства смеялся над ним, называя при всех «педиком», еще до того, как миру стало известно об отношениях Ильи и Шейна. На похоронах отца, несколько лет назад, он ясно дал понять брату, что больше не будет ему помогать и не хочет иметь с ним ничего общего. Так и должно было остаться, именно так.  В мыслях Ильи пронеслись обрывки воспоминаний, как после нежеланного каминг-аута, он, будучи уязвимым, больным и, откровенно говоря, жалким, снова поддерживал связь с Алексеем. Сначала просто ответил на пару смс, в которых были очередные насмешки: «Эх, брат, надоело прятать свою пидорскую натуру, да?»  Он не знал зачем он поддался в тот раз. Не знал, зачем опять отправлял ему чертовы чеки с пятизначными суммами. У него было все, о чем он мог мечтать. После того, как всплыла информация об отношениях «Двух главных соперников НХЛ», он понимал, что ему не дадут выбора. Ему прийдется приехать, чтобы навсегда отрезать себе пусть обратно на родину. Даже, если бы у него был этот выбор, он бы выбрал Шейна. Выбирал бы каждый раз. В каждой жизни. У него не осталось сожалений. Больше нет.  Иди-ка ты нахуй, Алексей. Надеюсь, у тебя хватит совести забыть об этом разговоре и моем существовании. Прощай. - Последнее слово эхом ударило по вискам. Он понимал, что прощается не просто с братом-мудаком. В эти дни, он обрывает последние провода, связывающие его с прошлым.  Илья долго сидел неподвижно, глядя на погасший экран. Потом набрал сообщение Шейну: «Первый шаг сделан. Кажется я только что окончательно послал брата-мудака. Как всегда. Не бери в голову, я в порядке. Люблю тебя». Отправил и убрал телефон. Официантка подошла спросить, не хочет ли он еще кофе. Илья покачал головой, расплатился и вышел на улицу. Москва встречала его прохладным утром и редкими облаками. Впереди был самый болезненный для Ильи визит. Ilya Moscow, Russia. Novodevichy Cemetery 2:00 pm. Кладбище было огромным, ухоженным, непохожим на те сельские погосты, где хоронили обычных людей. Здесь лежали знаменитости — поэты, актеры, ученые. И здесь же, в дальнем углу, под скромными гранитными плитами, лежали его родители. Илья шел по центральной аллее, неся в руках два букета белых роз — мама любила белые розы, папа относился к цветам равнодушно, но мама любила, и это было главным. Мимо проплывали мраморные памятники, гранитные стелы, бронзовые бюсты. Илья смотрел на них и думал о том, как странно устроена память — великим ставят монументы, а простые люди лежат под скромными плитами, и только близкие знают, какими они были на самом деле. Он нашел их могилы без труда — приезжал каждый год, дорога запомнилась телом. Два гранитных памятника рядом, с фотографиями, которые смотрели на него с той самой любовью, какой уже не вернуть. Мама улыбалась с фото — та самая улыбка, которой она встречала его из школы, забирала с тренировок, из поездок. Папа был серьезным, как всегда при жизни. Илья опустился на колени прямо на холодную землю, не чувствуя холода. Положил цветы, поправил ленточки, которые сбил ветер. Некоторое время просто сидел молча, глядя на фотографии, и думал о том, как мало он успел им сказать. Как редко звонил. Как откладывал разговоры на потом, думая, что потом еще будет. Рядом, на соседней скамейке, какая-то пожилая женщина кормила голубей. Илья смотрел на нее и видел маму — та тоже любила кормить голубей, говорила, что они божьи твари, их жалеть надо. Голуби облепляли ее с ног до головы, а она смеялась и отмахивалась, но продолжала сыпать крошки. — Простите, — сказал он тихо. Голос сорвался. — Простите, что редко приезжал. Что не был рядом, когда ты, папа болел. Что не успел... ничего не успел. Ветер качнул ветки деревьев, и ему показалось, что это ответ. Или просто ветер. Он рассказал им о Шейне. Сидя на коленях перед могилами, глядя на их фотографии, он говорил о человеке, которого они никогда не узнают, но который стал для него всем. Да, отец. Ты бы меня возненавидел, но какая теперь разница, не так ли? - горько усмехнулся Илья. - Я больше не буду прятаться ни от кого, никогда.  — Ты бы его полюбила, — сказал Илья, глядя на мамину фотографию. — Он такой... смешной. Заботливый. Когда я болел в прошлом году, он сутки не отходил от кровати, поил чаем с малиной и ругался, что я не надел шапку. Представляешь, мам? Он бы тебе понравился. Вы бы вместе надо мной смеялись. - Даже не вдвоем, а втроем. Юна бы сделала вид, что она на моей стороне, ведь я ее любимый «сын», но потом поддержала бы ваше веселье. Она бы тебе тоже очень понравилась. Вы бы стали подругами. - По щеке Ильи, параллельно с грустной улыбкой, скатилась одинокая слеза. - Когда Шейн засыпает первым, чаще всего, я люблю представлять перед сном, как бы это было. Какой была бы жизни, если бы ты была жива.  Он замолчал, сглатывая ком в горле. Внутри боролись два чувства — вина за то, что он счастлив, хотя их нет, и благодарность за то, что это счастье вообще существует. — Я хочу, чтобы он стал моей семьей, — сказал он тихо. — По-настоящему. Не знаю, насколько это будет сложно, и сколько еще дерьма прийдется преодолеть, чтобы все получилось, но я хочу. Вы же не против? — он усмехнулся собственной глупости. — Хотя если вы против, уже поздно. Я его никому не отдам. Он посидел еще немного, потом поднялся, отряхнул колени. Постоял, глядя на могилы, и вдруг вспомнил тот странный разговор с матерью, когда ему было лет 9. Они сидели на кухне, пили чай, и мама вдруг сказала: «У тебя тоже будут дети, Илья. Не сейчас конечно, тебе нужно еще успеть подрасти, стать успешным хоккеистом. А потом я понянчу своих внуков. Обязательно.» И потрепала его по голове.  Он не успел. Ни с внуками, ни просто побыть рядом. Илья смотрел на мамину фотографию и думал о том, что, может быть, еще не поздно. Может быть, можно подарить кому-то любовь, которую не успел подарить им. Мысль была странной, неожиданной, но она пришла и задержалась. «Ладно, рано думать о чем то таком, глупости. Мы это даже толком не обсуждали». И с этой мыслью, он направился к выходу.  Ilya  Moscow, Russia. apartments in Moscow City 8:07 pm Он лежал на диване в гостиной, листал фотографии в телефоне и слушал тишину. Вид за окном был все таким же впечатляющим — Москва переливалась огнями, река текла черной лентой, где-то далеко мигали огни вертолета. Но Илья уже привык к этому виду, перестал замечать. Сейчас он смотрел на фотографии Шейна — вот они вдвоем на озере прошлым летом, Шейн в дурацкой панаме, Илья смеется, потому что панама действительно дурацкая. Вот Шейн спит на диване, разметавшись, с открытым ртом — Илья сфоткал тайком и потом долго дразнил. Вот их совместное фото после победы в важном матче, оба в форме, уставшие, счастливые, с золотыми медалями на шее. Он улыбнулся, провел пальцем по экрану, представляя, что через пару дней вернется домой и снова увидит это лицо живым, настоящим, не на фотографии. Шейн обещал встретить его в аэропорту с табличкой «Велкам хом, придурок». Вдруг экран засветился входящим звонком. Илья посмотрел на номер — незнакомый, канадский, какой-то официальный. — Мистер Розанов? — голос женский, приятный, с легким франко-канадским акцентом. — Беспокоит Мари-Клод Леблан, иммиграционный адвокат из Монреаля. Мы с вами общались по электронной почте несколько недель назад. Удобно говорить? Илья сел на диване, мгновенно собравшись. Иммиграционный адвокат. — Да, конечно, мисс Леблан. Слушаю вас. — Я звоню, чтобы сообщить хорошие новости, — в голосе адвоката послышалась улыбка. — Ваше заявление о приеме в гражданство Канады одобрено. Все формальности улажены, проверки пройдены. Осталось только принести присягу. Вы можете сделать это в Оттаве на следующей неделе, или, если хотите, мы организуем церемонию позже. Илья замер. Гражданство Канады. Он ждал этого почти три года — с того момента, как подал первые документы, как собирал справки, как проходил собеседования, как сдавал экзамен по истории и географии, который чуть не провалил, потому что перепутал провинции. Три года бюрократии, ожидания, надежд. — Мистер Розанов? Вы здесь? — голос адвоката вернул его в реальность. — Да, — выдохнул Илья. — Да, я здесь. Просто... это отличные новости. Спасибо вам большое. — Не за что, это моя работа. Я пришлю вам все документы на почту, а также варианты дат для присяги. Поздравляю вас, мистер Розанов. Добро пожаловать в Канаду официально. Она попрощалась и положила трубку Илья сидел неподвижно, сжимая телефон в руке, и смотрел в одну точку на стеклянной стене, за которой горела ночная Москва. В груди разрасталось что-то теплое, светлое, давно забытое — чувство, которое он не испытывал уже много лет. Чувство дома. Канада. Его дом. Теперь официально. Он посмотрел на свои руки — руки хоккеиста, в шрамах, с мозолями от клюшки. Руки, которые держали Кубок Стэнли, которые обнимали Шейна, которые сжимали клюшку в тысячах матчей. Эти руки скоро будут держать канадский паспорт. Илья закрыл глаза и представил лицо Шейна, когда он скажет ему. Шейн будет улыбаться во весь рот, потом сделает серьезное лицо и скажет что-то вроде: «Ну вот, теперь ты официально мой соотечественник. Придется терпеть меня до конца жизни». А потом обнимет так крепко, что ребра затрещат. Он набрал номер Шейна. Тот ответил сразу. — Привет, любимый, — голос Шейна звучал бодро, но Илья слышал в нем привычную вечернюю усталость. — Ты чего не спишь? У вас там уже поздно. — Шейн, — сказал Илья, и голос дрогнул. — Мне только что звонил адвокат. — Что-то случилось? — Шейн мгновенно напрягся. — Случилось, — Илья улыбнулся в темноту. — Мое гражданство одобрили. Я теперь канадец. Официально. Повисла пауза. Такая долгая, что Илья успел испугаться — не оборвалась ли связь. А потом Шейн выдохнул — длинно, шумно, будто выдохнул весь воздух, который держал в легких. — Ты серьезно? — голос его звучал хрипло, странно. — Абсолютно. Присяга на следующей неделе. В Оттаве. — Илья... — Шейн замолчал, и Илья вдруг понял, что он не просто молчит — он пытается справиться с голосом. — Илья, это... это же... боже мой. — Ты плачешь, что ли? — Илья улыбнулся, хотя у самого к горлу подкатывал ком. — Нет, — шмыгнул носом Шейн. — С чего бы мне плакать? Просто... просто я так рад, Розанов. Ты даже не представляешь. — Представляю, — тихо сказал Илья. — Потому что я тоже. Они помолчали. В трубке слышалось только дыхание — его и Шейна, синхронное, будто они были рядом. — Теперь ты точно никуда не денешься, — наконец сказал Шейн, и в голосе его слышалась улыбка. — Придется терпеть меня до конца жизни. Илья рассмеялся — впервые за несколько дней по-настоящему, свободно. — Я и не собирался никуда деваться. Ты уж меня терпи. — Договорились, — Шейн вздохнул счастливо. — Знаешь, я сейчас сижу на нашей кухне, смотрю на твою дурацкую кружку с лосем, и думаю: как же мне повезло. — Это мне повезло, — поправил Илья. — Ты даже не знаешь, насколько. — Знаю, — тихо ответил Шейн. — Я все знаю. Они поговорили еще немного, обсуждая детали — дату присяги, кто придет, нужно ли покупать костюм (Шейн настаивал, что нужно, Илья говорил, что в джинсах сойдет). Глупые, счастливые разговоры, от которых внутри разливалось тепло. После разговора Илья долго сидел в темноте, глядя на город. Потом встал, подошел к бару, налил себе виски — редко позволял себе такое, но сегодня был особенный день. Сделал глоток, почувствовал, как обжигает горло, и вдруг понял, что ему не хватает здесь Шейна. Не просто голоса в трубке, а живого, настоящего, чтобы можно было обнять, уткнуться лицом в плечо и молчать. Чтобы разделить этот момент по-настоящему. Он задумался. Они откладывали момент официального заключения брака, чтобы было проще. Чтобы не прошлось проходить миллион заседаний суда, отказывать от Российского гражданства через скандалы и головные боли. Проще было сначала официального поменять паспорт. Но теперь, теперь ему ничего не будет мешать. Ничего не помешает встать ему на одно колено перед Шейном и попросить стать его мужем. По - настоящему. Спустя столько чертовых лет. Да, они итак не прятались уже больше трех лет. Но, с каждым новым этапом их совместной жизни, это ощущалось все более ошеломительно. Он был уверен, что они давно стали семьей. У них есть собака. Дом. Коттедж. Юна и Дэвид считают его своим сыном. Но теперь.. теперь это все….Илью снова захлестнуло головокружение, вызванное вовсе не градусным напитком. Он допил виски, поставил стакан на стойку и посмотрел на свое отражение в темном стекле. Усталое лицо, круги под глазами, но в глазах — свет. Тот самый свет, который появляется, когда случается что-то по-настоящему важное. Ilya  Moscow, Russia, apartments in Moscow City 2:00 am Он не мог уснуть. Ворочался с боку на бок на огромной кровати, смотрел в темный потолок, слушал, как где-то внизу, на улице, шуршат шины по асфальту. Тишина в апартаментах была абсолютной — звукоизоляция здесь работала идеально, и это было даже хуже, чем если бы доносился какой-то шум. Полная тишина давила на уши, напоминала об одиночестве. «Нет, не время снова ловить деппресию. Послезавтра я вернусь к Шейну. У нас теперь есть все. Я отвезу его в Париж и сделаю предложение. Или в Венецию. Или в наш коттедж. Или прямо за столом перед его родителями. Не важно где. Он будет моим мужем.» В телефоне горело непрочитанное сообщение от Шейна: «Спокойной ночи, Роз. Не грусти. Я люблю тебя. Послезавтра заобнимаю тебя до смерти». - Илья усмехнулся его смске. И как только этот несносный, веснушчатый канадец чувствует его настроение, находясь за тысячи километров? Необъяснимая тревога все еще противно билась внутри него. Точно ли все будет хорошо? Это правда не гребанный сон? Спустя столько лет, столько чертовых тайных встреч, мимолетных взглядов на льду, потерь и неудач. После всего этого, они правда смогут просто официально быть семьей? Семьей… Это слово волшебным образом его успокоило. Они будут семьей. Семьей. Он достал телефон, открыл галерею. Старые фотографии — мама, папа, они с Алексеем маленькие. Вот им с Алексеем пять и десять. Вот они в школе, Алексей в пионерском галстуке, Илья с портфелем, оба смеются. Где-то между этими кадрами и сегодняшним днем что-то сломалось. Илья не знал, когда именно. Может, когда умерла мама. Может, когда отец не выдержал и стал..другим. Может, когда Алексей решил, что Илья должен ему больше, чем просто братскую любовь. Он закрыл галерею и написал Шейну: «Не спишь?» Ответ пришел через минуту: «Не сплю. Думаю о тебе». Илья улыбнулся в темноте. «Я тоже о тебе. Спасибо, что ты есть». «Спасибо, что ты есть у меня. Спи, завтра новый день. Я люблю тебя». «Люблю», — ответил Илья и убрал телефон. Новый день. Последний в этой стране.  Он закрыл глаза и, сам не зная почему, вдруг подумал о детях. О том, что когда-нибудь, может быть, они с Шейном задумаются об этом. О том, чтобы взять ребенка. О том, чтобы подарить кому-то дом и любовь, которых у него самого сейчас было так много. Мысль была странной, неожиданной, как тогда на кладбище, но она согревала. «Потом, Розанов, потом.» Он уснул, с мыслями о Шейне и их ближайшем будущем, еще не зная, что завтра, он окажется на тонком льду, который может лишить его всего в один миг. Ilya Moscow, Russia.  Утро выдалось суетливым — Илья проснулся поздно, впервые за долгое время позволив себе выспаться, и теперь лихорадочно запихивал вещи в чемодан. Апартаменты в «Москва-Сити» опустели, только на столе осталась недопитая бутылка воды и забытая зарядка для телефона — он заметил ее уже у двери, вернулся, сунул в рюкзак. Выходя, он остановился на пороге и обвел взглядом пустую гостиную. Стеклянные стены, умопомрачительный вид на город. Илья поймал себя на мысли, что не будет скучать по Москве. По городу — нет. По людям — да. По могилам родителей, по редким воспоминаниям детства, по тем крупицам прошлого, которые еще теплились где-то внутри. Но домой хотелось невыносимо. В лифте он достал телефон, набрал сообщение Шейну: «Вылетаю. Буду через 12 часов, если ничего не случится. Жди. Люблю». Отправил и улыбнулся, представив, как Шейн прочтет это, как заулыбается во весь рот и начнет готовиться к встрече — наверняка уже прибрался в доме (Не без помощи Юны), купил продукты, чтобы приготовить ужин, хотя, вероятно, он его пощадит, и перепоручит это родителям. А быть может даже забудет на день о своей дурацкой диете.  Юне и Дэвиду они, кончено же, тоже все сообщили вчера. Женщина не стала скрывать эмоций, и, прикрыв рот ладонью издала визг, который больше походил на вой, после чего не сдержалась и начала плакать. Дэвид, по привычке сделал вид, что ему что-то попало в глаз, но в этот раз миссию он провалил с треском, прослезившись вслед за женой.  Внизу уже ждало такси, заказанное через приложение — черный Mercedes, кондиционер работает, водитель вежливый, молчаливый. Илья закинул чемодан в багажник, сел на заднее сиденье и назвал терминал. — В Шереметьево, терминал D, пожалуйста. Машина вырулила с набережной и влилась в поток. Илья откинулся на сиденье, закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали картинки последних дней — кладбище, разговор с адвокатом о гражданстве, звонок Шейну, тот самый вечер, когда он впервые за долгое время заснул счастливым. Все это теперь оставалось позади. Впереди была только Оттава. Только Шейн. Только их общая жизнь. Он открыл телефон, пролистал фотографии. Шейн смеется в своей дурацкой панаме. Шейн спит на диване с открытым ртом. Шейн обнимает его после матча, оба в форме, мокрые, уставшие, счастливые. Илья провел пальцем по экрану, будто пытаясь дотронуться до любимого лица. — Надолго прилетали? — неожиданно спросил водитель, поглядывая в зеркало заднего вида. Илья поднял глаза. Обычный человеческий вопрос, просто чтобы заполнить тишину. — На неделю, — ответил он. — По делам. — По делам, значит, — водитель кивнул. — А сейчас домой? — Домой, — Илья улыбнулся собственным мыслям. — В Канаду. — Хорошая страна, — одобрительно сказал водитель. — Я слышал, там хорошо. — Хорошо, — согласился Илья. — Там хорошо. Разговор угас, и Илья снова уставился в окно. Москва проплывала мимо — высотки, мосты, рекламные щиты, бесконечные ленты машин. Город, в котором он родился, который когда-то был домом, а теперь стал просто точкой на карте, местом, откуда улетают. Он вспомнил родителей. Маму, которая пекла блины и говорила, что он слишком худой. Папу, который молча сидел с ним на трибунах, когда Илья был маленьким, и никогда не пропустил ни одной игры. Они не дожили до этого дня — до дня, когда их сын стал гражданином другой страны. Илья подумал, что они бы, наверное, поняли. По крайней мере мама. Он никогда не узнает. Мысль кольнула привычной болью, но уже не острой, а притупленной, знакомой, с которой он научился жить. Телефон завибрировал. Шейн: «Уже заказал тебе встречу. Табличка будет, не сомневайся. Люблю, жду, скучаю. Без тебя тут сдохнуть можно». Илья рассмеялся вслух, заставив водителя удивленно покоситься в зеркало. Набрал ответ: «Лечу. Целую. Скоро буду». И отправил ему фото вида из окна такси. Машина выехала на Ленинградское шоссе, разогналась. За окном потянулись спальные районы, потом лесополоса, потом снова дома. До аэропорта оставалось минут двадцать. Илья представил, как пройдет регистрацию, как будет сидеть в зале ожидания, пить отвратительный аэропортовский кофе, листать ленту. Как сядет в самолет, закроет глаза и проснется уже в другой жизни. В своей жизни. Он посмотрел на часы. Рейс через два с половиной часа. Время есть. Можно даже успеть поесть в нормальном ресторане, а не жевать бутерброды в самолете. Машина приближалась к сложной развязке, где шоссе расходилось в разные стороны — налево в область, направо к аэропорту. Водитель притормозил, пропуская фуру, потом снова нажал на газ. Илья смотрел в окно на указатель «Шереметьево — 12 км» и улыбался. Он не видел, как с боковой дороги, игнорируя знак «стоп», на полной скорости вылетел белый внедорожник. Удар пришел слева. Илья даже не успел понять, что случилось — просто вдруг мир взорвался, закрутился, заскрежетал. Он услышал, как кричит водитель, как визжат тормоза, как лопается стекло, осыпаясь миллионом осколков. Тело бросило вперед, ремень безопасности врезался в грудь с такой силой, что хрустнули ребра. Потом в сторону, потом еще куда-то, и перестало быть понятно, где верх, где низ. А потом — тишина. Звенящая, абсолютная, страшная тишина, в которой слышно было только, как капает что-то горячее и липкое на пластик. Илья висел вверх ногами, пристегнутый ремнем, и смотрел на водителя. Тот не двигался. Голова его была неестественно повернута, глаза открыты, но они не видели. Илья попытался пошевелиться — и не смог. Боль взорвалась в груди, в ноге, в голове, затмила сознание. Он закричал — или ему показалось, что закричал, потому что звука не было, только булькающий хрип, вырывающийся из горла. Где-то рядом, совсем близко, раздался детский крик. Тонкий, пронзительный, полный ужаса. Он длился несколько секунд, а потом оборвался — резко, будто его отрезали ножом. Илья хотел повернуть голову, посмотреть, откуда этот крик, но тело не слушалось. Темнота наваливалась, затягивала, тянула вниз. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в беспамятство — указатель «Шереметьево — 12 км», видневшийся сквозь разбитое окно. Двенадцать километров до дома. Двенадцать километров, которые он не проедет никогда. А потом темнота. И в этой темноте, на самом краю сознания, билась одна мысль, которая не давала уйти совсем: «Шейн. Я должен был вернуться. Шейн ждет».