Фигуристы – это стресс

Он уже представляет, как разворчится доктор, когда увидит его давление и как будет умолять не нервничать так сильно. В висках давным-давно поселились отбойные молотки — Яков заламывает пальцы. И как тут не нервничать, когда все его подопечные отбились от рук?! Юношеский максимализм у них, видите ли… У всех причём! Даже у Милы! Один спокойный чемпионат. Ему больше ничего в этой жизни не надо. Один чёртов чемпионат без любовных драм и соплей, замерзающих под носом. Но нет! Не суждено этому сбыться и всё тут! Витя явно заразный! Сам под шумок смотался в Японию, а Яков теперь страдать должен! Как назло — то Георгий со своей «спящей красавицей», то Юрка, подкошенный половым созреванием. Плевать он хотел на всё, кроме казаха с мотоциклом, катающего самые скучные программы в мире. Якову больше нравилось, когда ершистый воспитанник гавкался с Кацуки, честное слово. Виноват во всём был Виктор. Точно. Мальчишки ещё познакомиться толком не успели, а он уже растёкся мыслью по древу. — Хреново ты на него влияешь, — цедит Яков сквозь зубы, наблюдая за изящным изгибом спины Юры. Секунда — и на нём уже нет куртки. Стоит себе, красуется голой грудью. И казах этот где-то рядом — наслаждается и в ус не дует. Яков щурится. Юрка, может и не видит, но для него всё пугающе очевидно. Он точно знает, о чём думает этот спокойный, как удав, мальчишка. И тут до него доходит. Этот щенок разделся! Разделся! На льду! Казни от Николая расстрелом через повешение им не избежать. Виктор, стоящий рядом, — прирождённый король драмы — хватается за грудь, закатывая глаза и всё равно наблюдая за искусной смертью, происходящей в этот момент на льду. Потом он повторяет всё, что увидел на трибунах: падает на диван, закидывает ногу на ногу, прижимает руку к груди и начинает ныть. Яков видит эту картину уже лет пятнадцать кряду, но чтобы в непосредственной близости ото льда — впервые. — Я его такому не учил, — бурчит Виктор. У Якова глаз дёргается. — Не учил! — далее следует гневная тирада о том, какой Юрка подлец и вывод. — Он мои солнечные очки стырил, Яков! Ну, и кто из нас хуже? Ещё секунда, и Яков сначала разнесёт арену, а потом предаст принципы и начнёт применять к своим подопечным физическое насилие. Решиться он не успевает — на трибуну вместе со своим дружком, зажатым под мышкой, вваливается Юра. В руках у казаха куртка, которую он пихает парню. Но Юра только рукой машет и гогочет. Толпа сходит с ума от восторга — юное дарование этим слишком показательно наслаждается. Ему и так известно, что десятки тысяч глаз сейчас скользят по его обнажённой спине и полупрозрачной ткани на груди. Когда они наконец покидают арену, Яков времени даром не теряет: вырывает куртку из рук казаха и с усилием натягивает её на Юру. — Надень, пока всё себе не отморозил к чёртовой матери! — вопит он на русском. Юрка только театрально стонет, будто его ножом пырнули, и закатывает глаза. — Ничего мне не будет! Я остыть хочу, — заявляет он, чем выбивает смешок у Отабека и Виктора. Яков представляет, как тонометр взрывается от зашкаливающего давления. А воспитаннику всё равно — пританцовывает себе, крутя костлявой задницей, всю дорогу до раздевалки. — Ну, что думаешь? Я крутой? — Юра гордо вскидывает подбородок со своей фирменной сучьей ухмылкой и искоса глядит на Виктора. — Или ты слишком стар для такого? — Ну, костюм у тебя точно был круче, чем у меня и Юри, — дразнит его Виктор, медленно переводя взгляд на задумчивого казаха. — Правда же, Отабек? У Якова опять глаз дёргается. Он толкает дверь раздевалки, и Юра заскакивает внутрь, наконец-то толком накидывая на плечи куртку — пайетки на спине насмешливо блещут в свете ламп. Яков недобро смотрит на Отабека, который жадно ловит этот блеск. Остальные — нормальные — фигуристы общаются и обсуждают прокаты друг друга. Вскоре к остроумиям Виктора присоединяется швейцарец. Яков старается стереть его имя из памяти — на него даже смотреть противно, когда он игриво подмигивает представителю русской диаспоры. — Юра, малыш, ты напомнил мне меня, — мурлычет Кристофф. — Пытался переманить Эроса нашего роскошного японского друга? — Эй! Я стриптизом не занимаюсь! — Чтобы кое-кого соблазнить, не обязательно разголешаться, — хохочет Виктор, полюбовно похлопывая его по плечу, и в лицо ему тут же летит пурпурный комок ткани. — Ты! — задыхаясь, восклицает Юра. — Не смей! Я никого не соблазнял! Фигуристы тут же оборачиваются на Отабека. Яков думает, что готов убить. — Разумеется, не соблазнял, — бурчит он. — Ты ещё мелкая пятнадцатилетка, о чём речь… Юра хмурится, жмёт плечами и приземляет задницу на скамейку, чтобы расшнуровать коньки. Уши у него горят. — Я просто развлекался. — Да ну! — сипит Яков. — Я не ребёнок! — возражает Юра, возясь с коньками, и задирает голову, свирепо глядя на тренера, когда слова не оказывают на него нужного ему эффекта. — Я не ребёнок. — Что я там говорил про влияние? — выплёвывает Яков в сторону Виктора. — Да не учил я его этому! — разражается тот визгом, прячась за Кацуки. — Потом поговорим, Юрочка, — с этими словами Яков благостно удаляется из раздевалки. Но стоит Виктору издать один звук, как он тут же снова появляется в дверях. — Да всё, всё! Дальнейшую чисто спортивную, конечно же, перепалку слышно издалека. Но разобрать удаётся мало — только что-то про торжественный ужин в честь финала Гран-при. Яков тащит с собой Виктора и Юру только затем, чтобы скучно не было. Озадачив их необходимостью вежливо улыбаться спонсорам и тренерам и кушать канапешки, заливая их золотистым шампанским, Яков отправляется к тренеру Отабека. — Вы об этом знали? — рявкает он, и тот вздрагивает от неожиданности. А потом ухмыляется. Блять. Но страдать в гордом одиночестве Яков не собирается. Надо бы найти себе напарника по горю. Хотя бы до возвращения Лилии. Журналюги скоро начнут стекаться сюда, чтобы расспросить об откровенной программе Юры… А ведь Лилия столько сил в него вложила, лепя из ершистого мальчика идеального фигуриста… Скоро у всех начнётся судный день. Особенно если Юра опять заартачится с этим своим «я не ребёнок». Яков поджимает губы и старается сосредоточиться на своём оппоненте — тренере сборной Казахстана. — Что твой пацан хочет от моего Юры, а? — щурится он. — Что ему надо?