In utero

Его принц никогда не отличался ни покорностью, ни послушностью; его король будет безумен. Это Робер понял тогда, когда Дик Окделл разрешил сюзерену пользоваться своей библиотекой – бывшей библиотекой Алвы – и Альдо не покидал особняк на улице Мимоз дни напролёт. Его увлечение абвенианством и сказками про старых богов, которые рассказывали Мэллит и Енниоль, достигло каких-то небывалых масштабов. Он Ракан, он Сердце мира, в его руках ключ к спасению Кэртианы, но Повелителей на Изломе недостаточно, должно быть ещё что-то. «Кто ищет, тот найдёт», – любил повторять старый Анри-Гийом. Вот и Альдо в исчерченной знаками коричневой трухе нашёл записи очередного полоумного жреца. Как же его звали? То ли Сервилий, то ли Сцепионий, кошки пойми как. Ключ ко всему, считал этот то ли Абвениарх, то ли первосвященник Унда, – дитя. Дитя крови эориев, что должно быть во чреве Сердца в ночь Зимнего Излома в подземном храме Гальтары вместе с Раканом и Повелителями. «Мы должны попробовать, Робер!» – он лучился энтузиазмом, сверкал, как новенький золотой талл, а в глазах его плясали лиловыми искрами сами закатные твари. Это был тот вид безумия, которому нельзя противостоять, с которым нельзя спорить. Много лет назад Робер уже не устоял перед таким взглядом – и был счастлив, что сдался, иначе никогда не познал бы ни любви юного наследника Раканов, ни вкуса его поцелуев. Первый маршал Талигойи привычно закатил глаза. Роберу оставалось только поверить, поверить тому, кому он клялся и как вассал, и как друг, и как возлюбленный. *** Покои короля поражают богатым убранством. От шпалер с гербами Олларов слуги избавились, кровать заменили на новую, исполинских размеров, с бархатным балдахином в золотом шитье, застеленную свежим, благоухающим цветочным ароматом бельём. Охрана получает приказ не беспокоить ни при каких обстоятельствах. – Хоть огненный дождь пойдёт, вы поняли? – сжимает губы в тонкую нитку Альдо. Ничто не должно им помешать сейчас. Двери за их спинами бесшумно захлопываются, и Альдо тут же подлетает к нему, коротко целует, едва дав отстегнуть перевязь со шпагой. Смеётся: – Тебе сегодня понадобится другой клинок, мой дорогой Иноходец! И Робер валится спиной на мягкую, воздушную перину. Заниматься любовью в постели Альдо не любит – и никогда не любил. В Агарисе их койки были слишком узкими и тесными, поэтому они выбирали то крепкие дубовые столы, то широкие подоконники, то надёжную каменную кладку, на которую было удобно опираться, несмотря на царапавшие спину камни – и их пальцы, царапавшие эти камни в ответ, по очереди. Дик задохнулся бы от возмущения, если бы узнал. Садясь на Робера верхом, Альдо не перестаёт смеяться, его руки быстро оглаживают через одежду бока, чуть щекотно, но невероятно приятно. Находя руками ладони Робера, кладёт их на бёдра, просит повторять за ним, ласкать и гладить, распалять его желание, их общее, одно на двоих, как их душа – одна на двоих. Робер не противится, ему нравятся такие игры. Альдо тем временем проворно расстёгивает пуговицы на дублете Робера, потом – на своём дублете, переходит к шнуровке на рубахе, дав пролезть одной рукой под тонкую хлопковую ткань и дотронуться до горячей кожи, найти пальцами и сжать затвердевший сосок. Робер ловит еле слышный полустон-полувсхлип, разжимает пальцы и сжимает вновь. Если у них в распоряжении вся ночь – чего в Ракане не случалось ни разу – Альдо любит раздеваться медленно, чудовищно медленно, как будто напоказ. И смотреть с укоризной на Робера, когда тот начинает снимать одежду нетерпеливо, спешно. «Удовольствие нужно растягивать, мой Робер. Предвкушение так же приятно, как само наслаждение», – мурлычет Альдо. Он не согласен, но не спорит, в спальне они не для того, чтобы спорить. Они здесь для того, чтобы любить друг друга. А сегодня – и ещё кое для чего. Обычно Альдо нравится брать, нравится быть внутри Робера и ловить его тихие вздохи ртом, затягивать в поцелуй, позволяя вылизывать себя языком так, как Роберу хочется. Сминать ладонями ягодицы до лиловых синяков и просить – или всё же требовать? – обхватить свою поясницу ногами: «У тебя такие красивые, такие крепкие ноги. Ты мой жеребец, Робер! Хочу их видеть на себе, у себя на плечах, мой Иноходец!» Робер готов делать то, чего пожелает его король, его Альдо. Сейчас Альдо желает иначе – и от сладкого предвкушения у Робера в штанах тесно. Он расстёгивает ремень и едва уловимо трогает себя, а Альдо плавно ведёт бёдрами, хитро улыбается и губами, и глазами. – Хочу тебя, – отчётливо произносит Робер, чтобы Альдо услышал. Ему прекрасно видно, как топорщатся штаны Альдо в районе паха – неизменно белые, обтягивающие, тот их носит без подштанников, таких штанов у него добрых две дюжины, всегда есть во что переодеться. Чтобы помочь снять чулки, Робер пододвигается ближе, почти срывает подвязки, не думая об их целостности, таких у Альдо тоже бессчетное множество. – Иди ко мне. Альдо, полностью обнажённый, идеальный, как гальтарские статуи, высокий и светлокожий, почти мраморный, помогает ему снять остатки одежды. И тогда они оба, горячие и возбуждённые до предела, оказываются в постели нос к носу, лоб ко лбу, вплавляются друг в друга телами, втираются возбуждением один в другого. Альдо прижимает Робера всем своим весом, вдавливает в перину, а Робер гладит его бедро – но уже без мешающей досадной преграды. Ведёт руку к колену, чувствуя полупрозрачные золотистые волоски, и уже оттуда выше, выше, к ягодице, к промежности. И понимает, что Альдо готовился: под пальцами мокро, скользко, растянуто. Дышать становится тяжелее, хочется взвыть. – Приподнимись, – шепчет он, едва ворочая непослушным языком. Тогда Альдо ведёт задом из стороны в сторону и подчиняется. Сразу два пальца входят легко, Робер добавляет тут же третий. Альдо закусывает губу и жмурится. Такой любовью он заниматься не привык, такого у них не было с Сакаци, потому что король Ракан забирает, а не отдаёт, это понятно каждому подданному, а уж Первому маршалу – и подавно. Внутри всё ноет от болезненного возбуждения, а Альдо не торопится приласкать, он полностью захвачен собственными ощущениями. Роберу хочется потянуться рукой к низу живота, но он решает, что важнее придерживать за талию Альдо, не дав ему завалиться на бок или потерять равновесие. От малейшего движения член Альдо с блестящей от выступившего предсемени головкой дрожит и покачивается. От него невозможно оторвать взгляд, не смотреть нельзя, но и смотреть невыносимо. Чем дольше перед глазами эта картина, тем быстрее во рту скапливается слюна, тем сильнее желание сбросить Альдо с себя, уронить на лопатки в это белоснежное облако перины, накрыть губами его член и отсосать, быстро, суматошно, в том же темпе вбиваясь в собственный кулак. Стоны Альдо и задыхающееся «Робер, о Робер, мой Робер!» будут елеем для его, Робера Эпинэ, ушей. Голову кружит от невозможности взять то, что по праву должно быть его. Если он принадлежит Альдо, то и Альдо принадлежит только ему, это равноценный, честный обмен. – Скажи, – сквозь зубы цедит Робер, слишком тихо, но сил напрячь горло и открыть рот нет, громче не выйдет. Однако Альдо его и слышит, и понимает правильно. Его король может быть молод и безумен, но он неглуп – он сообразителен и быстро учится. – Я хочу тебя, Робер, хочу тебя внутри, пожалуйста. Альдо сильнее насаживается на пальцы, скулит, но заставляет себя открыть глаза и встретиться взглядом. Быстро моргает, взмахивает ресницами, как диковинная багряноземельская бабочка своими крыльями. После этого сердце в груди замирает, его всего плавит, он переворачивает Альдо рывком, наваливается сверху, покрывая поцелуями и укусами от губ и шеи до впадины пупка, до светлой поросли под ним. Альдо просит не кусаться, и Робер, сдерживая себя, ведёт зубами без нажима, лишь слегка царапая. – Да, Робер, да, пожалуйста. Как часто Робер просил об этом сам? В их самый первый раз, в духоте и смраде жаркого Агариса, святого города, портового города. Их первый раз был таким же – горячим, сумбурным, не очень чистым, но им было так безумно, невероятно чудесно вдвоём. «Возьми меня, Альдо, да, Альдо». Ровно это же повторяет сейчас его король, зная, наверняка зная, что Робер помнит. Он входит резко, Альдо вздрагивает и не перестаёт кусать губы. В нём узко, невозможно узко, и сладко, и почти до боли хорошо. Роберу не было так хорошо очень давно, ему не было так потрясающе ни с кем и никогда – до Альдо. До Альдо, что распластан под ним, желанный и беззащитный, ноги раскинуты в стороны, руки комкают и мнут накрахмаленную материю простыни. Робер бросает взгляд на его лицо, потом вниз, чтобы увидеть, что головка полностью скрылась внутри, потом снова на лицо. Задерживает дыхание, не позволяя себе шевельнуться, пока Альдо не кивнёт, пока не даст своё королевское разрешение хотя бы взглядом. – Да, – шепчут самые любимые губы. «Да», – думает Робер, а потом уже не думает ни о чём. Волосы на загривке становятся дыбом, и мурашки бегут по спине, шлепок влажной кожи о кожу говорит, что Альдо принял его полностью. Значит, можно начать двигаться, можно перестать рассуждать, можно отпустить себя – тело помнит, тело знает это само. Они стонут, громко, несдержанно, в унисон. Альдо скулит, дёргается, подмахивает, обхватывает ногами Робера; Робер хмурится, сипит, цепляется пальцами за плечи. Каждый знает – другому так же хорошо, как тебе самому. Робер изливается с утробным рычанием, уткнувшись в сочленение шеи и плеча, пережидает мгновения горячей дрожи и рукой доводит Альдо до разрядки, чувствуя, как собственный член опадает и выскальзывает из жаркого и мокрого плена, с хлюпаньем вытекающего семени напополам с маслом. *** Альдо лежит на спине, в лучах бьющего в окно солнечного света волосы сияют золотом, он дышит часто и загнанно, не делая ни малейших попыток обтереться. Тянется правой рукой к промежности, касается растянутого отверстия, стараясь собрать вытекающее семя, вернуть в себя. Потом начинает смеяться, ловит взгляд Робера и одним лёгким движением задирает ноги над головой, закидывает их на инкрустированный перламутром деревянный столбик кровати. Робер вопросительно выгибает бровь: – Это зачем? – Я читал, что так делают женщины, чтобы семя добралось куда нужно, – он улыбается и прикрывает глаза, стараясь выровнять сбившееся дыхание. Куда семени нужно добраться, Робер даже не представляет. Неужели у них, эориев, есть тот особый орган, подобный женскому чреву, способный подарить мужчине дитя? Звучит как бред, но не верить своему королю и древним фолиантам у Робера оснований нет. Кэртиана хранит Ракана – значит, и плод в его чреве должна хранить, верно? Робер тянется и целует Альдо в уголок губ. «Я люблю тебя» – это значит на его, Робера, языке, понятном лишь им двоим. – И я тебя, – вслух отвечает Альдо, взмахнув своими пушистыми ресницами, глядя светло и ясно, – Дай мне полчаса. Робер перекатывается на живот, потный и голый, устраивая подбородок на сложенных руках, и остаётся лежать подле своего анакса и возлюбленного, неподвижно и преданно наблюдая за его подрагивающими ресницами и медленно движущейся по кругу стрелкой часов.