Saint Nico

1.Graceland Павильон пах пылью и горячими лампами. Деревянные декорации часовни выглядели  убедительно только издалека — ближе видно фанеру, свежую краску, искусственный нагар. Дешёвые декорации не проблема, если над фильмом работают лучшие супервайзеры спецэффектов в Голливуде. Это место выглядело почти как кадры из далёкого детства, проступающие в памяти как плохо проявленная плёнка с засветами. Нико стояла на коленях под прожекторами. Тонкое хлопковое платье — белое, почти сливалось с мраморной кожей в холодном свете, имитирующим лунный. Её руки сцеплены перед собой в молитве. В это почти можно поверить, если бы не кабеля, камеры, толпа людей со стаканчиками кофе и Виктор Халберд, восседающий в своём кресле, будто дьявол на поминках и раздражённо потирающий виски. — Больше страха, — он говорил устало, почти бессильно, но в его голосе чувствовалось напряжение, готовое вырваться с минуты на минуту. — Ты не на модной съёмке. Тебя сейчас сожгут. Где паника? Она подняла прозрачные голубые глаза — и тут же дыхнуло жарким солнцем провинциального юга, и Виктор вспомнил, почему взял на главную роль именно её. В них не было ни тени усталости, только рассчётливая внимательность, словно она в действительности была дочерью пастора.  — Камера, чёрт подери. — режиссёр на секунду отвернулся и его тонкие губы сжались в плотную полоску, как у мультяшных героев.  Виктор Халберд. Знаменитый на весь Голливуд мастер настоящего саспенса и полного отчаяния. В его картинах критики находили элементы «нового времени» предвещающие распад религиозных традиций Америки, настоящего интеллектуального ужаса, противопоставленного конвейерным блокбастерам из кинопрокатов. Претенциозный, жестокий и знающий своё дело человек, доводящий актёров до изнеможения, не верящий даже в настоящие слёзы. Если бы перед ним заплакал сам Иисус, он бы отвернулся и прокричал: «кто позвал его в мой фильм, чёрт подери?!» — Седьмой дубль! — кричал ассистент. Хлопушка. Джонатан Вэйл — настоящая звезда, прославившаяся тяжёлыми и мрачными ролями первого плана, —навис над Нико в амплуа проповедника из южноготического романа.  — Признай грех, дочь моя, — глухо произносит он. Нико знает, как должен звучать настоящий голос, когда за ним скрывается тираническая власть. Где-то в памяти мелькнул полузатёртый образ провинциальной церкви с облупившейся краской. Он расплывался белым пятном среди зелени, и липкими прикосновениями ужас тихонько крался по позвоночнику и рёбрам, опутывая внутренности, стягивая их в тугой узел. Её губы начали дрожать — не потому что она играла.  — Я чиста. О Боже, я действительно чиста, — шепчет она по тексту. — Не верю! — режиссёр вскочил, будто ошпаренный.— Ты не чувствуешь вины! — ещё секунда и он, кажется, начнёт рвать на себе остатки седых волос.  Девушка медленно поднялась с пола. Её хрупкая фигура казалась непрошибаемым монолитом, будто в этой тонкости существовала скрытая сила. Рядом устало вздохнул Джонатан:  — Дайте перерыв.  — Вина не кричит, — Нико отвечала тихо, глядя на мистера Халберда, — Она лишь устало наблюдает. В павильоне вдруг стало холоднее, хотя лампы всё ещё грели воздух. — О Господи, он уже остыл… — ругнулся кто-то из съёмочной группы, вероятно, из-за мерзкого кофе на вынос.  Режиссёр моргнул и снисходительно поджал губы — больше не полоска из рисованного мультфильма, а тонкая гротескная линия выведенная портретистом, в надежде запечатлеть чужое озарение, вперемешку с гордостью.  — Пять минут перерыва. Все закопошились, постепенно разбрелись с площадки на перекур, статисты ушли в Севен Элевен за перекусом, актёры первого плана забаррикадировались в своих трейлерах. Нико ушла в гримёрку. Никто не знал, что её руки всё это время были ледяными. После съёмок, которые так и не удовлетворили Халберда, она приехала домой поздно вечером. Вспоминая ругательства Виктора без обиды и даже без какого-либо энтузиазма, молодая актриса аккуратно положила револьвер на стол, обвела равнодушным взглядом конверты писем, разбросанные рядом и швырнула кожанку на диван. Выпив таблетки, лежащие рядом с пепельницей и запив их премиальным пивом, она ещё раз обвела гостиную усталым взглядом, и, выключив свет, исчезла в темноте спальни.  2. Проснись и пой, западное побережье Утреннее солнце ласково освещало улицы. Пальмы шелестели под тихим ветром, ленивый траффик двигался своим чередом — будто город хотел казаться дружелюбным. Но его фальшь чувствовалась сильнее на злополучной Кларк-Стрит. Нико раздражённо выглянула на улицу. Под окном происходила какая-то чертовщина в раннее субботнее утро: толпа людей и полицейские машины.  — Опять этот ублюдок. — неопрятный мужчина средних лет сплюнул на землю, засунув руки в карманы плаща.  На улице было душно — ветер с побережья уже нагревал воздух, делая его вязким и липким, но старший детектив выглядел болезненно и от него исходил холод — почти морозная свежесть зимнего дня где-нибудь в Миннесоте.  — У Рамиреса были пентаграммы. — констатировал помощник, с симпатичным лицом и цепким взглядом.  — Газеты всё равно напишут, что это он. — мрачно, но отвлечённо отозвался старший коллега, рассматривая окоченевший труп, привязанный к фонарному столбу грязной верёвкой. — Уже остыл… — Мотив другой. — возразил младший помощник.  — Да всем плевать на мотив. Патрульный раздражённо велел по громкоговорителю всем отойти от места происшествия. Нико в приступе тревоги звонила агенту, напряжённо вальсируя по квартире из угла в угол.  — Майлз, чёрт, почему ты не подходишь к телефону? Где тебя носит? — нетерпеливо выпалила девушка, когда на другом конце сняли трубку.  — Нико, сегодня выходной, я спал.  — Твой голос звучит чересчур бодро для спящего секунду назад. — холодно подметила Нико. — Приезжай, здесь полиция и скоро налетят журналюги, а я не хочу светиться. — она нервно одёрнула штору, осторожно выглядывая из-за подоконника.  — Чёрт. Суббота-утро, мать её… Жди. — Майлз повесил трубку и гудки эхом отскочили от раздражённого тревогой сознания.  Нико вылетела из квартиры в подъезд, чуть не поскользнулась на лестнице, осторожно вышла на дорожку перед своим домом, и, всего в нескольких футах от калитки, когда криминалисты расступились, а толпу оттеснили в сторону патрульные, она увидела труп, привязанный к столбу. Его всё ещё не накрыли и тот глядел в небо пустыми глазницами. Прохожие ахали и охали, кто-то плакал от вида гротескного зрелища. Посиневшее женское лицо со следами косметики, черты которого исказились в неестественной гримасе. Под крепко повязанной верёвкой багровела кровь — расползлась по майке, растеклась по асфальту. В согнутой руке был зажат клочок бумаги, который криминалисты достали всего несколько минут назад.   — Детектив Доннелли, вы должны это прочитать! — подоспел криминалист, с прозрачным зиплоком.  Из него зловещим знамением насмешливо глядела окровавленная записка.  — «For the wages of sin is death». Послание к Римлянам. — вслух прочёл Доннелли. — Опять библейщина. Этот религиозный цирк никогда не кончится.  —А вы верующий? — наивно спросил младший детектив.  — Нет. — сухо ответил Доннели.  Он небрежно сунул вещдок помощнику и, не стесняясь, достал из кармана флягу, сделал большой глоток, поморщившись, серьёзно спросил: — Что мы знаем, Мёрсер?  — Труп привязали морским узлом. Аккуратно и точно, вряд ли случайно.  — Полгорода служило на флоте.  — Он оставил записку. — Все они что-то оставляют. Кто-то — следы, кто-то — мусор, кто-то — стихи. — цинично и скрипуче засмеялся Доннелли.  Мёрсер вдруг поднял взгляд. — Это не похоже на Рамиреса. Доннелли медленно повернулся к нему. — Газеты скажут, что похоже. — Но это не он. — Сынок, — устало начал старший детектив, — когда в городе уже есть один монстр, людям проще думать, что он делает всю работу. Мёрсер листал записи. — Жертва работала в “Seventh Veil”. Стриптизёрша. Деньги не взяли. Украшения тоже. Сталкер всегда забирает.  — Может, спугнули. — Может, нет. Вдалеке завыла сирена. Улицу оцепили, тело сняли, но верёвка всё ещё болталась на столбе. Подъехали репортёры и толпа вновь загудела. Холодные вспышки камер контрастировали с ярким калифорнийским солнцем, словно лампы из морга вдруг вынесли на пляж.  — Сейчас мы находимся на Кларк-Стрит, где совсем недавно произошло убийство. Символично, что это случилось рядом с домом восходящей звезды, снимающейся в последнем фильме Виктора Халберда, прославившегося как «мастер настоящего ужаса»… — телерепортёр с лицом типичной американской милашки говорила громко, пытаясь перекричать толпу, откуда уже слышались религиозные споры и негодование.  Мёрсер кивнул в сторону дома. — Здесь живёт актриса? Доннелли глянул на окна. — Значит, к вечеру у нас будет цирк. — Вы думаете, это совпадение? Доннелли достал сигарету, но не спешил закуривать.  — Я думаю, что если это совпадение, то очень злое. Мёрсер закрыл блокнот. — Я проверю прошлые дела. Если это кто-то другой — мы увидим. Доннелли наконец зажёг сигарету. — Делай, что должен. Только не влюбляйся в свою версию раньше времени. Мёрсер опешил.  — А вы? Доннелли меланхолично выпустил дым. — Я давно ни во что не влюбляюсь. Нико надеялась раствориться в толпе. Выйдя на улицу и увидев перед собой жуткую картину, чувство потери контроля над собой выбило из сонного утреннего равнодушия. Медленный ком паники поднимался из желудка, но всё ещё тихо, словно пугающая темнота далёкого тёмного проулка посреди солнечного дня. В толпе толкались, орали. Кто-то падал, кто-то скандировал религиозные постулаты, которые все равно не имели значения, но отчётливее всех слышалось: «смерть Ночному Сталкеру». Нико ощущала мандраж, будто находится посреди революционных забастовок. Гнев толпы страшен, но ей было необходимо посмотреть что будет дальше — только так можно ощутить себя в безопасности. В мозгу прокручивался план дальнейших действий, но в логическую цепочку ничего не складывалось.  — А сейчас мы видим в центре событий Нико Вэйл, начинающую актрису, слава которой бежит вперёд фильма…  После этих слов всё вдруг стало ночным кошмаром, разъедающим спокойствие сновидца. Вокруг шум, голоса, вспышки камер, вопросы прессы и камера, направленная прямо на неё. Весь Лос-Анджелес, смотрящий утренний репортаж, увидел растерянный холодный взгляд, глядящий в объектив и ступор, сковывающий гортань.  — Скажите что-нибудь.  Репортёр настойчиво совала микрофон. На её лице поддельная гримаса обеспокоенности.  — Может ли это быть связано с выходом фильма в прокат?  — У вас провокационные вопросы. Дайте мне другого репортёра и я отвечу на всё. — Нико быстро нашлась и, накрутив осветлённый локон на палец, нагло посмотрела в камеру.  — Без комментариев, пошли прочь отсюда. — из ниоткуда подлетел Майлз, закрывая камеру рукой.  Как всегда он был в костюме, с идеальной причёской и взглядом, прибивающим к плинтусу, где, как он считал, всем людям и место. Нико, со спутанным начёсом, в выцветших джинсах выглядела рядом с ним будто бездомная наркоманка, шляющаяся по Венис-Бич.  — Садись в машину.  Взгляд задержался на болтающейся верёвке, из которой достали труп. Что-то неправильное было во всей этой истории. Записка, найденная в почтовом ящике несколько дней назад теперь казалась зловещим символом, подготовкой к последующему кошмару, а не случайным недоразумением. Как жаль, что я выбросила её… 3. Kimi datta На другом конце района жара вновь расплавляла железную крышу репетиционного сарая. Внутри было как в духовке. Сырые стены, грязный ковёр, гитарный визг. Стивен отрабатывал дробь, но даже он, вечный мотор, выглядел почему-то разбитым. Дафф сидел на пустом ящике с бутылкой дешёвого пива и смотрел в одну точку. Иззи подкручивал звук, ворча: — Эти струны — как мои нервы. Ни хрена не держат строй. Дверь с хрипом распахнулась. Ввалился Тэйми из Faster Pussycat — в рваной футболке, пахнущий сигаретами, весь взъерошенный, с удивлёнными глазами. — Чуваки, вы слышали, что творится на Сансет? — он даже не поздоровался, бросил пачку сигарет на комбик. — Сегодня утром нашли мертвяка у дома какой-то актрисы. Прикиньте: привязанный к столбу, как на показ. А в руке записка — что-то из библии.  — Чёрт, — протянул Стивен, обернувшись, — это что, снова Сталкер? — Не знаю. Полиция на ушах, пресса тоже. Девчонка-блондинка, стервозная, вроде бы играет в ужастиках. Имя не запомнил.  Сол медленно поднял взгляд от гитары: — Девчонка? Ужастики? Знакомо звучит. Дафф замер. Слова скользнули в голову, как лезвие. Сердце невольно ускорило ритм. Он вспомнил тёмный переулок, револьвер, свет фонаря, и тот ледяной взгляд. Иззи прищурился, заметив, как напрягся басист: — Эй, МакКаган, ты чего?  Дафф пожал плечами, делая вид, что просто жарко. — Просто… город совсем с катушек слетает. Тэйм плюхнулся на старый диван, подкинул ногу на ногу: — Слышал, копы прочёсывают район, ищут свидетелей. Говорят, девчонка с ними не особо разговорчива. Типа актриса, а в глаза полиции глядеть не любит. Стивен подкинул палочку: — Кто ж любит полицию. Особенно если они вечно ищут крайних. Сол крутил медиатор между пальцами, глядя на Даффа: — Слушай, а та твоя история… ну, где ты говорил про девчонку с револьвером. Она тоже блондинка была? В помещении на секунду стало слишком тихо. Даже вентилятор будто заглох. — Может быть, — выдохнул Дафф, опустив глаза в горлышко бутылки. — Но я её толком не разглядел. Тэйм ухмыльнулся: — Ну, если это одна и та же, держись, друг. Теперь за вами обоими будет охота газетчиков. Иззи фыркнул: — Только этого не хватало — маньяки, копы и пресса. Давайте репать, пока всех не разогнали. Но даже после того, как струны загудели снова, напряжение не уходило. Дафф чувствовал, как город медленно затягивает петлю на шее.